Галактический путь: Одиссей

«Одиссей» вышел на орбиту Тау Кита после торможения. Сначала никто ничего не понял. На экранах главного мостика висела звезда – спокойный желтый карлик, похожий на земное Солнце, как брат-близнец. Красиво. Умиротворяюще. Прямо открытка из дома.

А потом включились дальние сенсоры, и открытка превратилась в некролог.

– Матерь божья… – выдохнул Том Крид, и его длинные пальцы замерли над клавиатурой.

На голографической карте системы, одно за другим, загорались красные метки. Планеты. Три штуки. Все в обитаемой зоне. Все с массой, приближенной к земной. И все мертвые. Не просто мертвые – уничтоженные.

– Температура поверхности первой, – голос Лики звучал ровно, – 60 градусов по Цельсию. Поверхность – остеклованный силикат. Атмосфера присутствует. Вторая – аналогично, плюс-минус. Третья – аналогично. Четвертая…

Изображение четвертой планеты напоминало разбитую тарелку. Крупные обломки, мелкая крошка, пыль. Пояс астероидов там, где миллионы лет назад, возможно, плескались океаны.

– Четвертая идентифицируется как пояс астероидов, – закончила Лика. – Общая масса остатков соответствует массе планеты земного типа.

В рубке стало тихо. Жебровский поднялся с кресла медленно, как человек, у которого затекла спина после долгого сна. Подошел к экрану, уперся руками в панель.

– Это не война, ребята, – сказал он тихо, почти ласково. – На войне оставляют руины. Здесь оставили пустоту. Промышленная переработка. Кто-то пришел, вскрыл планеты, как консервные банки, выгреб содержимое и ушел.

– Откуда вы знаете? – спросил Том.

– Спектральный анализ, коллега. В руинах войны остаются тяжелые элементы, оружейный плутоний, следы термоядерных реакций. А тут – чисто. Только пустота и стекло. Это даже не геноцид. Это – уборка. Пришли сборщики урожая. Мы опоздали на миллион лет.

Он отошел от экрана и сел обратно, достав потухшую электронную трубку.

– А может, и не на миллион. Может, на тысячу. Или на сто. Для космоса разница невелика.

В обсервационном отсеке было темно. Камилла Веласко сидела, поджав ноги, в кресле у главного иллюминатора и смотрела на тусклую точку первой планеты. Отсюда, в оптический диапазон, она казалась просто темным шаром с неестественно гладкой, зеркальной поверхностью. Как елочная игрушка, которую кто-то разбил и склеил, но забыл раскрасить.

Гэн Сато вошел тихо. Даже его плотная фигура, обычно излучавшая энергию и готовность к спору, сейчас казалась сжатой, уменьшенной. Он остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе.

– Камилла-сан…

– Не начинай, – отрезала она, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты скажешь.

– Откуда? – Гэн удивился. – Я еще ничего не сказал.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Расчеты. Безопасность. Риск. Вернуться домой. Это моя работа.

– А моя работа!?.. Моя!?.. Моя – понимать, что здесь произошло! – Камилла резко развернулась в кресле. – Я астрогеолог, Гэн. Я семь лет училась читать историю планет по слоям породы, по изотопам, по кратерам. А здесь – целая система! Три мертвых мира! И мы пройдем мимо? Просто посмотрим и уйдем!?

– Да!.. – сказал Гэн жестко, без обычной мягкости. – Именно так. Пройдем мимо. Посмотрим. Уйдем.

Камилла вскочила. Она была меньше его, но казалось, что она нависает.

– Ты трус?!

– Что такое ты говоришь!?, я инженер, – сказал тихо обиженным голосом Гэн. Это было страшнее, чем если бы он закричал. – Моя работа – чтобы мы вернулись. Чтобы сто пятьдесят два человека, которые доверили нам свои жизни, увидели Землю снова. Ты хочешь рискнуть всем ради куска спекшегося камня?

– Это не камень! Это свидетельство!

– Свидетельство чего? Что здесь кто-то был? Мы и так знаем. Артефакт на борту – свидетельство. Мертвые планеты – свидетельство. Мы не должны садиться на астероид, чтобы понять очевидное. Мы должны убираться отсюда, пока те, кто это сделал, не вернулись.

Камилла открыла рот и закрыла. Впервые за долгие месяцы полета ей нечего было возразить. Гэн был прав. Профессионально, инженерно, безжалостно прав.

Она отвернулась к иллюминатору, и плечи ее дрогнули.

– Иди, – сказала она тихо.

– Камилла…

– Уходи, пожалуйста.

Гэн постоял еще секунду. Потом развернулся и вышел.

В двадцать три сорок, когда большая часть экипажа уже спала, Камилла сидела в своей каюте и очень переживала. Гэн был прав, а она – просто эмоциональная, которая хочет прикоснуться к чужой смерти. И я его назвала трусом, и он сейчас заморачивается. А на самом деле просто думает о всех, а не о себе.

В дверь постучали.

Камилла замерла.

– Камилла-сан, – голос Гэна через переборку звучал глухо. – Я принес чай. Мате. Вы же любите мате?! Я научился заваривать по вашему видеоуроку. Получилось, кажется, ужасно. Но я старался.

Она не ответила.

– Я постою здесь, – сказал Гэн. – Если не откроешь – я выпью эту ужасную хрень сам. И буду мучиться потом всю ночь. Это будет справедливо. Прости и пойми.

Камилла всхлипнула, утерла глаза рукавом и улыбнулась в темноту.

Приоткрыла дверь и забрала чай. Мате был действительно ужасен.

Макс собрал узкий круг в малой переговорной. Жебровский, Билл, Софи, Эрик, Гэн и Камилла сидели по разные стороны стола и делали вид, что не замечают друг друга.

– Говорите, – сказал Макс. – Мнения.

– Уходить, – сказала Камилла тихо, как будто признала неизбежность.

– Остаться, – сказал Гэн, с той же интонацией посмотрев на Камиллу.

– Что-то вы не договариваете, ребята… – сразу сказал Макс. – Непохоже на вас.

Жебровский уже не скрипел своим голосом, а рычал как Высоцкий:

– Ребяткам нужно подзатыльников надавать. Мы сейчас не ваши эмоции обсуждаем. Быстро пришли в себя. И аргументы…

Гэн подался вперед и переобулся:

– Немедленно убираться. Рассчитать обратный курс, убраться к чертовой матери. Если здесь побывали те, кто способен перерабатывать планеты, встреча с ними нам ничего хорошего не сулит.

– Остаться, – Камилла говорила тихо, но твердо. – Хотя бы на несколько дней. Дистанционное зондирование. У нас лучшие сенсоры, которые создавало человечество. Мы можем узнать, что произошло, даже не приближаясь к планетам.

– Узнать – и что дальше? – фыркнул Гэн. – Пошлешь отчет на Землю? Пока письмо дойдет, нас сто раз переработают на запчасти.

– А если это не враги? – вмешалась Софи. – Если это тоже жертвы? Мы нашли артефакт на Земле. Мы несем его с собой. Может быть, здесь мы найдем ответы?

– Или тех, кто эти ответы ищет, – добавил Жебровский, не открывая глаз. – Или тех, кто задает вопросы. Или тех, кто просто ждет.

Все посмотрели на него.

– Семен Семеныч, вы конкретнее можете? – попросил Макс.

– Нет, – академик открыл глаза и улыбнулся. – Не могу. Конкретика, капитан, – удел молодых. В моем возрасте остаются только вопросы. И смутные предчувствия. А они говорят мне: здесь кто-то был. И этот кто-то оставил следы. Не только на планетах.

Билл, молчавший до сих пор, поднял голову.

– Лика, есть что-то на дальних сенсорах? Кроме планет и астероидов?

Пауза. Потом голос Лики – почему-то очень тихий:

– Есть.

На голограмме стола возникло изображение. На самой границе пояса астероидов, там, где разрежение обломков переходило в чистую пустоту, дрейфовал объект. Он не отражал свет – скорее, поглощал его, создавая тень на фоне звезд. Но сенсоры Лики умели видеть тени.

– Размеры, – голос Лики дрогнул, – в три раза меньше «Одиссея». Форма – близка к сферической, но с вытянутыми элементами. Материал – не идентифицируется. На корпусе множественные повреждения. Объект не подает признаков активности.

– Корабль, – заинтересовался Билл.

– Или то, что от него осталось, – поправил Жебровский.

Камилла и Гэн переглянулись. Впервые за вечер – не враждебно, а растерянно.

Макс смотрел на голограмму долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на экипаж.