Парабай. Последний день февраля

Глава 1.

Автобус заглох так тихо, что я сначала не понял — мы приехали или просто сломались.

Двигатель кашлянул один раз, как старый курильщик, и замолчал. В салоне повисла тишина. Не та уютная тишина, которая бывает в библиотеке или в храме, а другая — плотная, настороженная, будто сам воздух прислушивается. За окнами не было ничего. Только серый туман, который ложился на землю так низко, что верхушки елей торчали из него чёрными пальцами.

Я посмотрел на водителя. Он сидел, положив руки на руль, и не оборачивался. Затылок у него был напряжённый, с красной полосой от воротника куртки. Он что-то ждал.

— Всё, — сказал он наконец, не глядя на меня. — Конец маршрута.

Я достал гаджет, чтобы проверить GPS. Экран мигнул, показал карту — и тут же перечеркнул её красной сеткой. «Сигнал нестабилен», — написала система. Я постучал по корпусу. Компас в углу экрана начал крутиться, медленно, неуверенно, будто искал север и никак не мог его найти.

— У вас здесь сеть ловит? — спросил я.

Водитель хмыкнул. Звук получился сухой, как треск ветки.

— В феврале? Нет. В феврале здесь ничего не ловит. Кроме того, что не надо ловить.

Я нахмурился, но не стал переспрашивать. Этнографическая экспедиция не терпит суеверий. Я приехал сюда собирать фольклор, записывать легенды, фиксировать обряды исчезающих сообществ. В моей заявке было написано: «Локальные традиции, связанные с переходом зимы в весну». Научный руководитель подписал, не глядя.

Я собрал вещи — рюкзак, гаджет, папку с распечатками — и встал. Автобус был пуст, если не считать меня и водителя. Когда я проходил мимо него, он вдруг повернулся и посмотрел на меня в упор. Глаза у него были блеклые, выцветшие, как у человека, который слишком долго смотрел на снег.

— К Маше иди, — сказал он. — К ангару. Она вертушками занимается. Если спросит, кто послал, скажи — автобусный Лёша. Она поймёт.

— А в деревню как?

— А тебе куда надо?

— В деревню.

— Тогда к Маше, — повторил он терпеливо, как взрослому ребёнку. — Она покажет. Только не спорь с ней. Она любит поговорить, но не любит, когда спорят. И к Леониду не лезь. «Он молчит, но он зрит. Всё зрит».

Он снова отвернулся к рулю. Я стоял в проходе, не зная, что ответить. Слово «зрит» он произнёс странно — с ударением на последний слог, как будто это было не русское слово, а какое-то другое, местное, которое я раньше никогда не слышал.

— Спасибо, — сказал я наконец.

— Не благодари, — отозвался он. — Иди уже.

Дверь открылась с шипением. Я спустился на снег.

Холод ударил в лицо, но не такой, какого я ждал. Февраль в средней полосе — это сухой, колючий мороз, от которого трескаются губы. А здесь воздух был влажным и странным. Он пах. Не хвоей, не снегом, не дымом. Он пах чем-то сладким, приторным, как гниющие цветы или мёд, забытый на солнце. Запах въедался в нос, оседал на языке. Я невольно сглотнул.

Автобус не уехал. Он стоял с открытой дверью, и водитель смотрел на меня через лобовое стекло. Я помахал ему — он не ответил. Тогда я повернулся и пошёл туда, куда вёл единственный след на снегу.

Тропа была узкая, утоптанная. По обе стороны стояли ели — старые, корявые, с ветвями, опущенными до самой земли. Туман цеплялся за иголки, висел клочьями. Я шёл быстро, стараясь не думать о том, что след в какой-то момент может кончиться.

Гаджет в кармане завибрировал. Я достал его. На экране висело уведомление:

«Ориентация потеряна. Рекомендую вернуться к точке старта».

Я хмыкнул и смахнул его. GPS и раньше глючил в лесу — это не новость. Компас продолжал крутиться. Я зашёл в настройки, отключил автоповорот экрана — и в этот момент заметил, что стрелка на секунду замерла. Она указывала куда-то вбок, в чащу. Потом снова завертелась.

— Батарея садится, — сказал я вслух, чтобы услышать собственный голос.

Тишина не ответила.

Ангар я увидел раньше, чем услышал. Он стоял на опушке, большой, деревянный, с покосившейся крышей и воротами, которые не закрывались до конца. Из щели сочился жёлтый свет и доносился лязг металла — размеренный, ритмичный, как удары сердца.

Я подошёл ближе. У ворот стояла бочка с дождевой водой, замерзшей до половины. Рядом — поленница, аккуратно сложенная. Кто-то курил здесь недавно: в жестяной банке из-под леденцов лежали три окурка.

Я просунул голову в щель ворот.

Внутри было тепло и пахло машинным маслом. Посреди ангара стоял вертолёт — огромный, грязно-зелёный, с облупившейся краской. Я не специалист, но даже я понял: это Ми-8, старый, советский. Рядом с ним, на табуретке, сидела женщина и крутила что-то в руках — то ли деталь, то ли просто железяку.

Она была в грязном комбинезоне, волосы собраны в неаккуратный хвост. Что-то бормотала себе под нос — мелодию, которую я не узнал.

Я постучал по металлической раме ворот.

Она не вздрогнула. Просто подняла голову и посмотрела на меня так, будто ждала именно меня и именно сейчас.

— Автобусный Лёша? — спросила она.

— Э-э нет. Он меня послал. К Маше.

— А я и есть Маша, — она улыбнулась. Улыбка у неё была широкая, искренняя, совсем не такая, как у водителя. — Заходи, не бойся. Вертолёт не кусается. Пока.

Я вошёл. Внутри оказалось больше, чем снаружи. Кроме вертолёта, здесь были стеллажи с запчастями, верстак, усыпанный инструментами, и в дальнем углу — что-то, что я сначала принял за аквариум. Только когда подошёл ближе, понял: это террариум. Большой, со стеклянными стенками, с корягами и мхом внутри. И в центре, на самом крупном суку, сидел паук. Огромный, чёрный, с мохнатыми лапами. Птицеед, наверное. Я невольно отступил на шаг.

Маша засмеялась.

— Это Барсик. Не бойся, он интроверт. Кусает только тех, кто его злит. А ты его пока не злишь.

— Он большой.

— Это да. Леонид его любит, как ребёнка. Кормит с рук. Говорит, у Барсика тонкая душевная организация.

— Леонид?

— Муж мой. Ну, как муж. Живём вместе. Он сейчас наверху, провода чинит. Спустится — познакомлю.

Она отложила железяку и вытерла руки о штанину. Руки у неё были сильные, с коротко остриженными ногтями и царапинами на костяшках.

— Ну, рассказывай, — сказала она, садясь обратно на табурет. — Ты откуда, зачем, и почему Лёша тебя ко мне послал, а не к Славе.

— Я исследователь, — сказал я. — Этнограф. Приехал изучать местные традиции. Славянские праздники, переходные обряды, фольклор. У меня заявка от университета.

— А, — протянула она. — Учёный. Понятно.

— А что непонятного?

— Да всё понятно. Вы все такие. Приезжаете с папками, записываете бабушек, уезжаете писать статьи. Только бабушки наши не очень-то любят, когда их записывают.

— Я не буду настаивать. Просто понаблюдаю. Поговорю с теми, кто согласится.

Маша посмотрела на меня внимательно. Потом кивнула, как будто приняла решение.

— Ладно. Поговоришь. Только сначала слушай меня. Лёша правильно тебя ко мне послал. Потому что я тебе скажу три вещи, и если ты их запомнишь, может, и уедешь отсюда с целой головой.

Я достал гаджет и открыл приложение для заметок.

— Записывай, — кивнула она. — Первое. Вертолёт этот видишь? Он летает. Но только в феврале. В остальные месяцы мы его не трогаем, и никто к нам не летает. Потому что в феврале — окно.

— Какое окно?

— Воздушное. Дух закрывает небо. Радары нас не видят, спутники не снимают. Как он это делает, я не знаю, и не спрашивай. Просто знаю: в феврале можно летать, а в марте уже нельзя. Если попробуешь — придут.

— Кто придёт?

— Не знаю. Но придут. Это первое.

Я записал: «Вертолёт — только февраль. Дух закрывает небо. Кто придёт — неизвестно».

— Второе, — продолжала Маша. — Тропы. Ты по какой шёл?

— По единственной.

— Вот и хорошо. Запомни её. И не сходи. Тропы у нас живые. Сегодня одна, завтра другая. Если не знаешь, куда ставить ногу — не ставь. Лес не прощает.

— Лес?

— А что ещё? Мы в лесу живём, учёный. И лес нас терпит. Пока терпит.

Она замолчала, посмотрела куда-то в угол, где паук медленно перебирал лапами. Потом снова повернулась ко мне.

— И третье. Деды.

— Это кто?

— Старики в лесу. Их много. Они живут там, в чаще. Ты их, может, увидишь, может, нет. Запомни одно: они не трогают молодых. Пока Он держит поводок.

— Кто — Он?

— Не знаю. Дядя Слава знает. Он тебе расскажет, если сочтёт нужным. А ты просто запомни: не лезь к Дедам. Не разговаривай с ними. Не смотри им в глаза. Если увидишь — замри и жди, пока уйдут. Они обычно уходят.

— А если не уйдут?

Маша посмотрела на меня серьёзно. Улыбка исчезла.

— Тогда помолись, — сказала она. — Кому угодно. Может, услышат.

Сверху послышались шаги, скрипнула лестница. Спустился мужчина — высокий, худой, в вязаном свитере. Он нёс в руках клубок проводов. Посмотрел на меня, кивнул и пошёл к верстаку.

— Лёнь, — сказала Маша. — Это Вадим. Учёный. Из города.

— Ага, — сказал Леонид, не поднимая головы.

— Он у нас немногословный, — объяснила Маша. — Но хороший. Барсика любит больше, чем меня.

Леонид хмыкнул, но не обернулся. Я смотрел на него и чувствовал себя неуютно. Не потому, что он был неприветлив — просто от него исходило странное спокойствие. Как будто он знал что-то, чего не знала даже Маша. И это знание было тяжёлым, но он нёс его легко.

— Ты надолго? — спросила Маша.

— Недели на две. До конца февраля.

— Аккуратно к Пиру поспел, — хмыкнула она. — Ну, раз так, пойдём к Славе. Он тебе комнату даст, расскажет, что можно, что нельзя. А я пока вертолёт докручу.

Она встала, потянулась, хрустнула шеей.

— Ты гаджет свой выключи, кстати. Здесь он тебе не помощник.

— Почему?

— Потому что он здесь не работает, — сказала она просто. — Не потому, что сети нет. А потому что не надо ему здесь работать. Он начинает думать лишнее. Понял?

Я посмотрел на экран. Гаджет молчал. Но в углу, где обычно показывалась иконка батареи, вместо процентов светилось слово:

«Слушай» .

Я моргнул. Слово исчезло. На его месте снова появились привычные 87%.

— Понял, — сказал я.

— Вот и молодец. Пошли.

Мы вышли из ангара. Туман стал гуще. Я оглянулся — вертолёт скрылся за воротами, и только жёлтый свет сочился из щели. Леонид так и не вышел проводить нас.

Маша шла быстро, не оборачиваясь. Я шёл за ней и думал о том, что только что услышал. «Поводок». «Дух». «Окно». Это был тот самый фольклор, за которым я приехал. Живой, неискажённый, без наслоений городской мифологии.

Но что-то было не так.

Маша рассказывала это слишком буднично. Не как бабушка у печки, которая пугает внучат страшилками, а как механик, который объясняет, как менять масло. Это была её правда. Её реальность.

— Маш, — сказал я. — А что будет, если я всё-таки подойду к Деду?

Она не остановилась. Только плечи её напряглись.

— Вадим, — сказала она тихо. — Ты умный. Я вижу. Но здесь ум не помогает. Здесь помогает только одно — не лезть, куда не просят. Запомни это. И, может, уедешь отсюда тем же, кем приехал.

Я промолчал.

Мы шли по тропе, и гаджет в моём кармане снова завибрировал. Я не стал его доставать. Я просто почувствовал, как он нагрелся сквозь ткань. И ещё я почувствовал, что кто-то смотрит мне в спину.

Я обернулся.

Тропа позади была пуста. Только туман клубился между елей. И где-то далеко, в чаще, тихо хрустнула ветка.

Я достал гаджет и открыл дневник. Пальцы немного дрожали — от холода, наверное. Я написал:

«День 1. Прибыл в пункт назначения. Местные: Маша (механик, пилот, очень разговорчивая), Леонид (её партнёр, молчун, держит паука). Первый информант: водитель автобуса Лёша.

Зафиксированные элементы локальной мифологии:

Февральское окно — период, когда вертолёты могут летать незамеченными. Связано с неким Духом.

Деды — старики, живущие в лесу. Имеют иерархию. Он держит их на поводке.

Тропы — живые, меняются.

Гаджет работает нестабильно. Странные уведомления (Слушай, Ориентация потеряна). Возможно, влияние магнитных аномалий или низких температур.

Завтра: встреча со Славой (дядя Слава, старейшина). Нужен план интервью.

P.S. Пахнет странно. Сладко. Как будто где-то гниют цветы. Февраль, а цветы. Надо будет спросить у Маши».

Я сохранил запись. Экран погас. И на мгновение, прежде чем он стал чёрным, я увидел своё отражение.

И рядом с моим лицом — ещё одно. Бледное, расплывчатое, с пустыми глазами.

Я дёрнулся. Гаджет выскользнул из рук и упал в снег.

— Ты чего? — обернулась Маша.

Я поднял гаджет, отряхнул. Экран был чист. Только моё лицо. Только снег. Только туман.

— Ничего, — сказал я. — Показалось.

Маша посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Здесь часто кажется, — сказала она. — Это нормально. Пока кажется — значит, ты ещё свой. Хуже, когда перестаёт казаться.

И пошла дальше.

Я сунул гаджет в карман и зашагал за ней. Снег хрустел под ногами. Где-то впереди, в тумане, уже виднелись крыши деревни. И из трубы одной из изб шёл густой, белый дым.

Пахло дымом. И чем-то сладким. И ещё — Белым пивом, которое я тогда не знал, но которое уже ждало меня. Февраль только начинался.