Вопрос времени

— И где ценности, не знаете?

— Посмотрите на меня, Глеб! Неужели я похож на того, кто знает, где ценности? Может быть, я живу в дорогом особняке? Да хотя бы просто в своём доме? Может, я одет как человек, сидящий на сундуках с золотом? Я вынужден работать на людей, которые лишили меня всего! — Он встал и опёрся руками о стол. — Вы знаете, что красные сделали с моей дачей под Петроградом? Её полностью разорили!

— Я уверен, что всё имущество пошло на нужды…

— Нет, вы не поняли: всё имущество уничтожено! Если бы оно попало в музеи или действительно «пошло на нужды» чего бы там ни было, видит Бог, я бы ничего не сказал. Но ваши доблестные красноармейцы просто уничтожили всё, что я собирал долгие годы! Они изрезали прекрасные картины, изорвали старинные книги, разодрали на лоскуты антикварную мебель! Скажите, Глеб, это что, люди? Это даже не животные — животные так не поступают.

Глеб слушал, не произнося ни слова. Разговор явно свернул не в то русло. Он-то хотел убедить ювелира в том, что лучше сотрудничать с новой властью, раскрыть тайники, поделиться своими ценностями с народом. Ведь новая власть представляет именно народ. Но убедить в чём-то человека, который так яро ненавидит эту власть, казалось невозможным.

— Зачем вам так называемые «сокровища Фаберже»? — продолжил Агафон, немного успокоившись. — Дайте угадаю, чтобы продать на запад? Презираемым вами капиталистам?

— Возможно, — нехотя согласился чекист. — Но у нас благородная цель: мы должны покончить с голодом. Вы же знаете, что там творится? Люди гибнут!

— Я вам так скажу, Глеб. — Фаберже сел и поставил локти на стол. — Антиквариата с одной только моей разорённой дачи хватило бы, чтобы, если не покончить с голодом, то хотя бы облегчить его последствия в какой-нибудь небольшой губернии. Представляете? Ваши бравые бойцы могли не уничтожать картины и кресла, а вывезти всё и передать властям. А власти — допустим, что их дела не разошлись бы с заявлениями — уже продали бы, пусть даже и капиталистам. Вот так просто, практически по щелчку пальцев, можно было бы побороть голод. А теперь представьте, сколько таких дач, усадеб и дворцов они разорили по всей стране. И сколько продовольствия можно было бы купить на деньги с продажи хранившихся там ценностей.

Глеб молча поднялся, сходил к буфету за новой бутылкой и вернулся за стол. Фаберже продолжал:

— Вы сами руками солдат, которые, как вы, безусловно, верите, так преданы Революции, уничтожаете нашу страну! Они набивают карманы сокровищами графов и князей, а всё, что не блестит, как золото и бриллианты, просто уничтожают. Хотите найти деньги, чтобы покончить с голодом? Поищите по шинелям ваших бойцов! А мне с вами поделиться нечем.

Володин молчал. Его мозг усиленно работал, глаза нервно бегали по сторонам. Что делать? Сокровища Фаберже до сих пор где-то спрятаны — в этом нет сомнений. Он получил приказ — не выполнить его, значит подвести Республику! Но как же разорённая дача? Что насчёт разграбленных дворцов? Неужели всё, о чём говорит Фаберже, правда? Этого просто не может быть!

Фаберже сверлил Володина оценивающим взглядом: на лице того читалась растерянность. Казалось, чекист впервые попал в ситуацию, когда всё пошло не по плану. Столкнувшись лицом к лицу с человеком, вооружённым не оружием, но какими-никакими аргументами, Володин не знал, что делать. И сделал единственное, что ему оставалось, — попросил.

— Направьте меня, — вполголоса проговорил он.

— Что? — удивился Фаберже.

— Ваш брат Евгений устроил по всему Петрограду множество тайников. Какие-то из них мы обнаружили. Другой ваш брат, Александр, проделал то же самое в Москве. Некоторые ценности мы также изъяли, но точно не все. Я прошу вас: направьте меня, подскажите, где искать. Я обещаю вам… нет, я клянусь, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы эти ценности пошли на благое дело. Моя власть крошечная, но я постараюсь.

— Вы не понимаете или не хотите понять, Глеб! — Фаберже снова встал из-за стола и принялся ходить по комнате. — Я ничего не знаю о сокровищах! Меня вычеркнули из семьи шесть лет назад. Шесть лет я не имею отношения к компании «Фаберже»! Я не Евгений, который управлял магазином в Петрограде, и не Александр, который руководил московским отделением — я ничего не знаю о делах фирмы! — Он остановился перед Володиным, тяжело дыша. — Я прекрасно понимаю, что, скорее всего, никто из нас никогда не увидит этих ценностей, поэтому для себя мне их беречь нет никакого смысла. И я даже готов был бы вам поверить и раскрыть их местонахождение, но мне оно неизвестно. Неизвестно, понимаете?! Ваши… коллеги три года назад были далеко не так обходительны, как вы, но и им не удалось ничего от меня узнать. Как вы думаете, почему?

Володин молчал. Всё, чем он занимался несколько последних дней, оказалось бесполезно. Если даже палачам с Лубянки не удалось ничего вытрясти из этого человека, явно не обладающего железной волей, то что может сделать он? Что-то в словах Фаберже заставило Глеба поверить, что тот и правда ничего не знает. Но изнутри всё равно точил вопрос: если бы ювелир не раскусил обман Володина, к чему бы это привело? Смог бы он поделиться хоть чем-нибудь полезным, если бы разговор шёл между двумя добрыми знакомыми, а не идейными противниками?

— Я с вами согласен, Глеб, что пока ещё не все ценности найдены вашими сотрудниками, — прервал размышления чекиста Агафон. — Иначе шуму бы было… Знаете, сколько всего хранилось на складах фабрик и в сейфах магазинов в лучшие времена? Сырьё, готовые изделия, частные заказы, драгоценности, принятые на сохранение от клиентов… Все же верили, что хотя бы знаменитую семью Фаберже не тронут, и несли в наши сейфы своё имущество. Сколько у нас всего было… Вы бы видели наши конторские книги, Глеб! Собрание сочинений вашего великого Ленина показалось бы вам кучкой жалких брошюр.

И Агафон Фаберже от всей души расхохотался, а из его глаз хлынули слёзы. Спустя пару мгновений к нему присоединился и Глеб. Керосин в лампе давно закончился, поэтому чекист и бывший наследник великой ювелирной империи едва ли видели друг друга — они просто сидели в погружённой в темноту комнате и смеялись. А потом наполняли стаканы и выпивали. Они больше не говорили ни о политических режимах, ни о драгоценностях, ни о семье Фаберже — обо всём, кроме этого. И, несмотря на то, что Агафон был вдвое старше своего собеседника, им удалось найти общий язык и даже в какой-то мере понять друг друга.

Володин проводил гостя глубокой ночью, когда обе бутылки опустели, а от скромной закуски остались одни крошки. Он знал, что больше никогда не увидит Агафона Фаберже.

А вот чего Володин не знал, так это того, что ювелир, придя спустя полчаса в свой номер гостиницы «Метрополь», снял пальто, разулся, извлёк из тайника в каблуке ботинка с полдюжины мелких бриллиантов и спрятал их в тайнике под паркетной доской, где уже хранились несколько драгоценных камней и две полусферы из синего стекла.