Рейнир. Принц холода

Глава 10

Три Клыка оказались именно тем, чем обещали быть.

Это были три скалы, которые стояли посреди пустоши – голые, серо-белые, поставленные так близко, что между ними едва ли протиснулась бы телега. Средняя была самой высокой и заметно кривой: она уходила вверх и заворачивалась к закату, как настоящий клык, и от этого весь вид делался почему-то неприятным. Никаких деревьев или кустов, никакого подъема, никаких удобных склонов. Пустошь, а из пустоши – три костяных пальца.

– Этот неприличный жест явно адресован нам, – хохотнул Круадин, а потом осекся и снова смолк, будто вспомнив, что он теперь никакой не весельчак.

– Высоко, – сказала Текеллина, не обратив внимания на шутку Круадина.

– Локтей восемьдесят, – сказал Одд. – Может, сто.

– Вы бывали здесь? – полюбопытствовала Текеллина.

– Пас овец неподалеку в юности. – Одд посмотрел вверх, прикрыв глаза ладонью. – Сюда не лазят. Смысла нет. Там нет ни травы, ни зверя.

Найти орлана оказалось нетрудно. Гнездо было видно снизу: неопрятная груда сучьев на самом изломе среднего Клыка, где скала подворачивалась.

Мы стояли и задирали головы, и ничего не происходило.

– Эй! – крикнул я.

Пустошь поглотила крик без остатка.

– Эй, там, наверху!

Что-то шевельнулось у гнезда. Потом с изломa снялась тень – большая, тяжелая, – прошла над нами один круг, второй, и я успел рассмотреть белую голову, темное тело и крылья, которые были длиннее меня.

Он не спустился.

Он сел обратно на свой излом, свесил голову и посмотрел вниз.

– Кто там? – выкрикнул орлан.

Голос был высокий и резкий, совсем не подходящий такой туше.

– Меня прислал филин из Совиного оврага! – крикнул я.

– Филина я знаю, а кто ты?

Ну вот. Опять.

– Рейнир! Из Анатеи!

Орлан помолчал.

– Не знаю такого, – сказал он и отвернулся.

– Постойте! Мне сказали, вы видите то, чего не видно снизу! Мне нужно...

– А мне не нужно, – сказал орлан, не оборачиваясь.

И все.

Мы простояли под скалой, наверное, полчаса. Я кричал. Текеллина кричала. Одд, к его чести, тоже покричал – коротко, по-солдатски, безрезультатно. Орлан сидел на своем изломе, повернувшись к нам хвостом, и в какой-то момент даже принялся чистить перья, что было уже прямым оскорблением.

– Он что, глухой? – спросила Текеллина.

– Да слышит он, – буркнул Круадин.

– Тогда почему не отвечает?

– Он же сказал сам, что ему неинтересно.

Круадин помолчал.

– Внизу шумят. Внизу всегда шумят. Он живет на сто локтей выше всего, что шумит, и это его вполне устраивает. Мне иногда тоже так хотелось бы. Особенно во время этой проклятой поездки.

Я еще раз посмотрел вверх.

– Хочешь поговорить – дуй туда, наверх, – наконец сказал Круадин. – Другого способа нет. По своей воле он не спустится. Он не спускался ни разу за... – Он оборвал себя. – Давно, короче.

– Нет, – сказала Текеллина.

– Лина.

– Нет. – Она встала между мной и скалой, что было бы смешно, если бы она не смотрела при этом так. – Ты видел камень? Он хрупкий как песок. Я отсюда вижу, как он сыпется. Ты сорвешься на середине, и я повезу в Асагену не отчет, а тебя в мешке. Даже не так: сам поедешь в чертовом мешке!

– Я лазаю по стенам с пяти лет.

– По городским стенам! В которых кладка и швы!

– И по скалам тоже. – Это была правда, хоть и не та, которой стоило хвастаться: в скалах возле Таиры мы прятали то, что нельзя было держать в городе.

Одд подошел к основанию, потрогал камень ладонью, отломил кусок, растер в пальцах.

– Согласен с госпожой законницей, – сказал он. – Опора тут ненадежная.

– Спасибо, Одд, – выдохнула Текеллина.

– Зато вон там, – добавил он, – справа, есть полка. До середины точно доберешься. А вот дальше не видно.

Текеллина посмотрела на него так, что я порадовался, что она смотрит не на меня.

– Госпожа законница, – сказал Одд ровно, – если бы я мог полезть вместо него, я бы полез. Но я не могу. Я тяжелее его вдвое.

Под немигающим взором Текеллины я полез. Первые тридцать локтей были почти удовольствием.

Полка, которую высмотрел Одд, шла наискось, была широкой, местами в ладонь, местами в две. Камень был холодный и шершавый, пальцы уверенно держались за выступающие края и трещины. Я поднимался ровно, не торопясь, и думал о том, что в общем-то даже соскучился по своей профессии – с тех пор как я стал консультантом городской стражи, мне не приходилось лазить никуда, кроме как по служебной лестнице и под подолы служанок в тавернах.

Потом полка кончилась.

Дальше пошел гладкий выпуклый бок скалы, и по нему надо было идти, полагаясь на силу трения и трех пальцев правой руки, а трение и три пальца – вещь ненадежная, если под тобой шестьдесят локтей.

– Левее, – сказал Круадин.

Он висел у меня на запястье и шептал тихо, у самого уха, как подсказывают, когда не хотят говорить под руку.

– Вижу.

– Не видишь. Ты смотришь на тот выступ, он тебе нравится. Он трухлявый. Левее на локоть есть трещина.

Я пощупал. Трещина была.

– Спасибо.

– Спасаю.

Мы двигались так довольно долго. Он говорил редко и только по делу: «сюда не лезь», «сначала ногу», «не спеши, у тебя правая рука устала больше, чем ты думаешь». Я слушался. Между нами не было сказано ни слова о филине, овраге, матери или о том, что «я был против», – и это молчание было почти уютным, как бывает уютно между двумя людьми, которые крепко поссорились, но сейчас вместе тащат по лестнице шкаф.

На высоте семидесяти локтей я сорвался.

Это вышло глупо: я перенес вес на левую ногу, а под левой ногой была не скала, а корка мерзлой глины, которая держалась там неизвестно сколько лет и решила, что дальше держаться у нее нет сил. Она ушла из-под подошвы вместе с куском камня, я поехал вниз, ободрал живот, поймал пальцами край, не удержал, поймал еще раз – и повис на трех пальцах правой руки, а левая шарила по гладкому камню и не находила ничего.

Я даже не успел испугаться.

Круадин соскользнул с запястья и вошел в скалу у меня над головой – коротким тяжелым клином, звякнув.

– Держись, – сказал он.

Я взялся. Клин сидел намертво. Я подтянулся, нашел ногами полку, отдышался.

Сердце колотилось где-то в горле, ободранный живот жгло, а я висел и смотрел вниз, где две маленькие фигурки стояли, задрав головы.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что.

– Круадин.

– Я все еще против, – сказал он.

– Знаю.

– Просто чтобы ты понимал: одно другому не мешает.

– Знаю, – сказал я.

Он вышел из скалы и вернулся на запястье.

– Еще двадцать локтей, – сказал он. – И там будет карниз. Не хватайся за помет, он скользкий.

Наверху дурно пахло старым гнездом – костями, рыбой, перьями, – и запах этот стоял такой густой, что первое время я думал только о нем.

Излом был шире, чем казался снизу: локтей пять в ширину, с покатым краем. Гнездо занимало почти все пространство излома. Оно было огромное, слежавшееся, наросшее слоями – видно было, что его чинили и надстраивали десятилетиями.

Орлан сидел на краю гнезда и смотрел на меня.

Вблизи он был страшный. Не злой – именно страшный, как бывает страшна любая крупная птица, если подойти к ней слишком близко: острый крючковатый клюв размером с мою ладонь, глаз желтый, немигающий, лапы такие, что видно каждое сухожилие.

– Влез-таки, – сказал он.

– Влез, – признался я, пытаясь восстановить дыхание и разминая уставшие конечности.

– А зачем?

Я сел на камень, потому что ноги дрожали, и это было бы позорно, если бы я мог сейчас позволить себе думать о таких вещах.

– Мне нужно найти мальчика. Наследника Меровии. Его унесли под землю два месяца назад.

– Не моя стихия.

– Мне сказали, вы видите сверху то, чего не видно снизу.

– Вижу, – согласился орлан. – И что?

И что? Хороший вопрос. За все эти дни мне его еще не задавали.

– И я прошу вас рассказать мне, что вы видели.

– А мне-то это зачем?

– Мальчику пятнадцать лет, – сказал я. – Он во льду и не спит.

Орлан наклонил голову.

– И что? – повторил он.

И вот тут я понял, что здесь это не сработает.

Ворона можно было купить. Тура – призвать. Филина – вытерпеть. А этому не было нужно ничего из того, что у меня есть, и – что хуже – ему было нечего мне предъявить. Он на меня не сердился. Он меня не презирал. Он просто не понимал, с какой стати ему сдался чей-то мальчик и почему на его излом влез потный человек с ободранным животом.

– Вы правда меня не помните? – спросил я.

– А должен?

– Не знаю. Все остальные помнят.

– Кто «все»?

– Ворон с Крюкова холма. Тур из Тарбова бора. Филин.

Орлан переступил лапами.

– Ворон – падальщик, – сказал он. – Тур дряхлый старикан. Филин сидит в своей яме. Все они там, внизу. А я вниз без нужды не смотрю.

– Но раньше... – начал я и запнулся, потому что не знал, что «раньше».

– Ты про старое? – спросил орлан.

– Да.

– Старое было, – согласился он равнодушно. – Мне про него мать рассказывала, а ей – ее мать. Что летали. Что служили кому-то там. Что был кто-то наверху, и мы при нем. Потом его не стало, и мы разлетелись.

– И все?

– А что еще надо?

Еще один хороший вопрос.

– Не было беды? – спросил я. – Войны? Мора? Вас не...

– Нас никто, – перебил орлан. – Ничего не случилось. Просто когда-то давно что-то кончилось. – Он повернул голову, оглядывая пустошь до горизонта. – Кормиться стало проще. Летать никуда не надо. Служить никому не надо. Теперь живем сами по себе. И это хорошо.

Хорошо.

Он сказал: хорошо.

И вот тогда у меня вновь возникло это ощущение – картинка, короткая, как вспышка молнии в окне.

Небо.

Небо, полное птиц.

Не стая – все небо. Их было столько, что тень шла по земле сплошной полосой, и они держали строй, и в этом строю был смысл: они несли весть, передавали ее, смотрели, возвращались. Я стоял где-то внизу и не смотрелвверх. Я знал, что они там, как знаешь, что у тебя есть волосы – видеть их необязательно. Я отдавал распоряжения, не поднимая головы. Кто-то говорил рядом; я отвечал; сверху проносилась тень; я не поднимал головы.

И все.

Вот все, что у меня было про орланов. Тень на земле и больше ничего.

Я вспомнил тура – я вспомнил тепло его спины, и запах, и то, как больно было смотреть на рога. Я вспомнил зов и как я не обернулся.

А этих я не вспомнил, потому что и тогда не смотрел.

Ошейник лишь чуть заметно потеплел, но сильно не сжимался.

– Ты что-то позеленел, – сказал орлан с любопытством. – Высоты боишься?

– Нет.

– А чего?

– Ничего, – сказал я. – Просто понял одну вещь.

– Какую?

Что вы для меня были нужнее, чем я для вас. Что без меня вы просто разлетелись, и вам стало лучше жить, и никто из вас за тысячу лет ни разу не спросил, куда делся тот, что был наверху.

– Ничего, – повторил я. – Это мое.

Орлан потерял ко мне интерес и стал смотреть вдаль.

Я сидел на его изломе и думал, что мне нечем его взять. Совсем нечем. У меня не было ни новостей, которых он не знает, ни имени, которое ему дорого, ни вины, которой можно устыдить. Ему было хорошо.

Ну ладно. Тогда по-воровски.

– Вы летаете далеко? – спросил я.

– Далеко.

– А если бы вам сказали, что есть место, куда вы не долетите?

Он повернул голову.

– Нет такого места.

Круадин, действуй!

– Есть, – промурлыкал Круадин моим голосом. – Мне сказал филин. Он сказал: есть фьорды, над которыми даже орлан не пройдет, потому что там воздух тяжелый и птицу сносит.

Я пожал плечами, глядя в сторону.

– Я не разбираюсь. Может, врал.

Тишина.

– Врал, – крикнул орлан.

– Наверное, – сказал я с деланым безразличием.

– Врал, – повторил он громче. – Нет такого фьорда. Я летаю над всеми фьордами. Над всеми, слышишь? Даже над Стылым, где лед лежит все лето. А лед там не тает, потому что там внизу дышат они, а не потому что воздух тяжелый! Воздух там обыкновенный! Я вчера над ним пролетал!

Есть.

Спасибо, филин. Ты меня унижал два часа, но кое-чему все-таки научил: у каждого есть больное место, и у гордых оно всегда одно.

– Простите, – сказал я. – Наверное, это была ошибка. Филину-то откуда знать?

– Филин сидит в своей сырой яме, – сказал орлан желчно. – Да что он видел вообще кроме своей ямы?

– А что там, снизу, дышит, как вы изволили заметить давече?

Орлан осекся.

Он посмотрел на меня – и я готов был поклясться, что в этом желтом немигающем глазу мелькнуло что-то вроде уважения. Или, по крайней мере, признание того, что его сейчас неплохо обошли.

– Ты, – сказал он, – не такой глупый, как выглядишь.

– Спасибо, приятно слышать от вас такое.

Он помолчал.

– Стылый фьорд, – сказал он наконец, уже без крика. – На хлад отсюда, три дня примерно по берегу, если пешком. Узкий, длинный, кривой. Вода черная, зимой не замерзает полностью, а лед лежит поверху островами, и острова эти не тают. Это неправильно.

– Почему неправильно?

– Лед лежит там, где ему быть не положено. – Он расправил крыло, посмотрел на него, сложил. – И туман идет снизу вверх. И теней там четыре, когда солнце одно. – Он щелкнул клювом. – Я туда не сажусь.

– Но летаете.

– Пролетаю выше. Смотреть-то можно. А вот садиться не надо.

– Вы видели, как туда что-то шло? Два месяца назад, ночью?

– Ночью я сплю, – сказал орлан с достоинством. – Я не филин.

Ну, разумеется.

–Но утром видел, – добавил он. – Утром на льду был новый остров. Которого не было.

Я закрыл глаза.

Нашли.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– Вы мне помогли.

– Я не помогал, – раздраженно сказал орлан. – Я объяснил, что филин дурак.

– Конечно, – сказал я. – Извините.

Я подошел к краю, посмотрел вниз – там все так же стояли две фигурки, и одна из них, кажется, ходила туда-сюда, – и стал соображать, как я буду спускаться, потому что вниз всегда хуже, чем вверх.

– Человек, – сказал орлан.

Я обернулся.

Он смотрел на меня, наклонив голову набок, и вид у него был странно недовольный, как у того, кто мучительно вспоминает, где оставил вещь.

– Тебя как звать? – спросил он.

– Рейнир.

– Нет, – сказал орлан. – По-настоящему.

Я стоял на краю ста локтей и молчал, потому что у меня внутри опять поднималось, и в этот раз я успел испугаться.

Ошейник дрогнул.

– Не надо, – тихо сказал Круадин.

– Ён, – сказал я.

Ничего не произошло.

Орлан пожевал клювом, будто пробуя слово, и отвернулся.

– Не помню, – сказал он. – Ладно. Лети… то есть – слезай.

Внизу Текеллина осмотрела мой живот, сказала все, что думает про меня, про скалы, про Одда, который «высмотрел полку», и про мужчин вообще, а потом молча перевязала.

– Стылый фьорд, – сказал я Одду. – Три дня по берегу на хлад. Знаете такое место?

Одд знал.

Я понял это раньше, чем он ответил, – по тому, как он застыл с недоуздком в руках.

– Знаю, – сказал он.

– И?

– У него другое имя есть, – сказал Одд. – Старое. Его не стоит произносить.

– Почему?

– Потому что не надо, – сказал Одд, и я понял, что дальше давить бесполезно.

Мы выехали, когда солнце было уже низко.

Через час нам навстречу попался всадник – мальчишка в цветах королевского дома, весь в мыле, на загнанной лошади. Он искал нас с утра.

– Госпожа законница! Господин консультант! Ее величество велела разыскать вас и передать!

– Что случилось? – Текеллина уже разворачивала коня.

– Съезд начался! – выпалил мальчишка, счастливый оттого, что нашел, и оттого, что везет такую весть. – Прибыли из Лисура! И из Доровика! И граф Хагенский с сорока копьями! Турнир открывается через четыре дня, и ее величество желает, чтобы гости из Анатеи присутствовали непременно!

Мы с Текеллиной посмотрели друг на друга.

Три дня по берегу на хлад. Четыре дня до турнира.

– Скажи ее величеству, что мы будем, – сказала Текеллина.

Мальчишка умчался.

– Мы не поедем на фьорд, – сказал я. Не спрашивая.

– Не поедем, – согласилась Текеллина. – Пока не поедем. Нам надо вернуться и все обдумать как следует.

– Она будет на турнире, – сказал Круадин.

Он сказал это очень тихо, но мы с Текеллиной вздрогнули.

– Кто?

– Она точно будет на турнире, – сказал Круадин. – Она любит, когда здоровенные мужики колотят друг друга, дабы развлечь прекрасных дам.

Глава 11

Мервельд было не узнать. За шесть дней, что нас не было, город раздулся вдвое. Под стенами вырос второй город из шатров: полосатые, клетчатые, однотонные, с флажками и без, они стояли рядами, между ними дымили костры, ржали кони, стояла ругань на четырех языках. И все это шевелилось, звенело и пахло потом, навозом, дымом и жареным мясом.

– Восемьдесят четыре шатра, – восторженно заявил Хильперик, встречавший нас у ворот. – Восемьдесят четыре! Из них девять – из Лисура, одиннадцать – из Доровика, четыре – от вольных городов, а граф Хагенский привел сорок копий и три воза одних только знамен!

Он сиял так ярко, что хотелось достать откуда-нибудь закопченное стекло, чтобы не ослепнуть. Я и не подозревал, что человек может так сиять. Вероятно, если бы была ночь, то Хильперика можно было использовать в качестве фонаря. Он порозовел и стал похож на мальчишку, которого наконец-то пустили на ярмарку.

– Господин Хильперик, – сказала Текеллина, – а нам обязательно...

– Обязательно! – просиял герольд. – Все уже готово. Ваши места на восточном помосте, третий ряд, под навесом – я лично проследил, потому что четвертый ряд продувает, а на втором сидит вдовствующая графиня Дорнская, а она, госпожа законница, разговаривает. Много. Слишком много.