Звездочет 2. Спящий вагон

---

В тот же день, ближе к вечеру, команда собралась в отделе.

Пётр развернул ноутбук, подключился к большому экрану. Надя разложила на столе распечатки — пока тонкую стопку. Михаил стоял у окна, спиной к ним, и смотрел на улицу. Там опять начался дождь — мелкий, противный, мартовский. Капли ползли по стеклу, оставляя грязные дорожки.

— Итак, — начал Пётр, — что мы имеем на данный момент. Виктор Эдуардович Штерн, сорок восемь лет, косметолог, стаж двадцать три года. Работал в клинике «Эстель» последние восемь лет. До этого — в городской больнице. Женат, двое детей. Чист перед законом — ни одного иска, ни одной жалобы за всё время работы.

— Чист? — переспросила Надя. — А записка говорит «ты убил её».

— В том-то и дело. Официально — чист. Неофициально — я покопался в архивах больницы, где он работал раньше. И нашёл интересную деталь. Пять лет назад, в марте, в больницу поступила женщина с осложнениями после косметологической процедуры. Процедуру проводил Штерн, но на тот момент он уже работал в «Эстель». Женщину привезли в городскую, потому что это было ближе. Она умерла через три дня.

— От чего?

— Сепсис. Заражение крови. По документам — врачебная ошибка.

— По документам?

— Именно. — Пётр вывел на экран скан старого документа. — Дело о врачебной халатности. Истец — муж погибшей. Дело развалили в суде. Адвокаты клиники доказали, что женщина сама нарушила рекомендации после процедуры. Штерна оправдали. Он продолжил работать.

— А муж?

— А муж, — Пётр сменил слайд, — бывший сотрудник органов. Опер. Уволился через месяц после суда. По собственному желанию.

На экране появилась фотография. Мужчина лет сорока, тёмные волосы, тяжёлый взгляд. Лицо человека, который привык смотреть на мир через прицел — но не оружия, а собственной воли.

— Его зовут Олег Викторович Камышин, — сказал Пётр. — Сорок пять лет. Бывший старший оперуполномоченный одного из московских отделов. Уволился вскоре после смерти жены. С тех пор — тишина. Не работает, не появляется, не светится. Как в воду канул.

Михаил отвернулся от окна. Подошёл к экрану, вгляделся в лицо на фотографии. Что-то в этом взгляде было знакомое. Что-то, что он видел каждое утро в зеркале.

— Связь со Штерном подтверждена? — спросил он.

— Прямая. Камышин был истцом в том деле. И он проиграл.

— Значит, у него был мотив. — Надя отложила карандаш. — Классический: месть за жену. Пять лет он ждал и готовился.

— Это только версия, — предостерёг Пётр. — У нас нет пока ничего, кроме совпадения дат и факта того суда. Но согласитесь — совпадение жирное.

Михаил вернулся к окну. Камышин. Бывший опер. Тот, кто знает кухню изнутри. Кто умеет не оставлять следов, умеет проходить мимо камер, умеет быть невидимым. Человек, который превратил своё горе в оружие.

«Пять лет назад ты убил её. Теперь очередь тебя».

Если это Камышин — он не остановится. Штерн был первым в цепочке. Кто был вторым? Адвокат, который развалил дело? Судья, который вынес оправдательный приговор? Свидетели?

— Поднимайте всё по тому процессу, — сказал он. — Всех фигурантов. Врачей, адвокатов, судей, свидетелей, экспертов. Мне нужен полный список. И найдите мне Камышина.

— Адрес прописки уже пробили, — сказал Пётр. — Но есть нюанс. По адресу он не живёт уже несколько лет. Соседи говорят — съехал вскоре после похорон жены. Куда — неизвестно.

— Значит, ищите.

— Это ещё не всё, — вмешалась Надя. Она достала из стопки распечаток ещё один лист. — Я опросила персонал клиники. Все в один голос: Штерн был прекрасным врачом, заботливым, внимательным. Никаких конфликтов, никаких угроз. Но одна медсестра сказала кое-что интересное. За последние две недели Штерн был сам не свой. Нервничал. Опаздывал. Один раз она видела, как он говорил по телефону в коридоре — отошёл подальше от всех, почти шёпотом. И один раз сорвался на ассистентку — чего за ним никогда не водилось.

— Он знал, что за ним придут, — сказал Михаил.

— Или боялся чего-то другого.

— Чего?

— Пока не выяснила.

В кабинете повисла пауза. За окном шумел дождь. Пётр печатал что-то на клавиатуре — быстро, отрывисто, как дятел. Надя перебирала бумаги. Михаил думал.

Камышин. Пять лет. Месть. Ритуал. Бывший опер, который знает, как прятать концы. И который почему-то оставил записку. Зачем? Чтобы его нашли? Чтобы начать игру?

— Есть кое-что ещё, — сказал Пётр, не отрываясь от экрана. — Я тут параллельно пробиваю нераскрытые убийства за последние пару лет. И знаете что? Всплыло одно дело. Четыре месяца назад. Мужчина, адвокат по гражданским делам, найден мёртвым в своей квартире. Убит. Но не просто убит — замучен. Дело так и не раскрыли. Я сейчас поднимаю детали.

— Фамилия адвоката?

— Сейчас… — Пётр защёлкал мышью. — Гринберг. Марк Исаакович Гринберг. Пятьдесят три года.

— Связь с Камышиным?

— Пока не вижу. Но если это тот самый адвокат, который представлял клинику в суде…

— Проверь.

— Уже.

Михаил отошёл от окна. Встал у стола, упёрся в него обеими руками. Глянул на карту Москвы, висевшую на стене — старую, с отметками старых дел. Подумал о другой карте, в убежище, где красные нити тянулись от одного города к другому. Звездочёт был где-то там, в тени. Но сейчас здесь был другой хищник. Более понятный. Более земной.

— Значит, так, — сказал он. — Приоритет — Камышин. Его история, его связи, его передвижения за последние пять лет. Второе — фигуранты того судебного процесса. Все, кто был на стороне клиники. Если Камышин мстит — он пойдёт по списку. Мы должны знать этот список раньше, чем он дойдёт до конца.

— Думаешь, он уже начал? — спросила Надя. — Что адвокат четыре месяца назад — это его работа?

— Узнаем, когда Пётр поднимет детали. Но если да — у нас уже три жертвы. Врач, адвокат и, возможно…

— Судья, — закончила Надя. — Следующим будет судья.

Михаил кивнул.

Дождь за окном усилился. Вечерняя Москва тонула в серой мгле. Где-то там, в этой мгле, человек с тяжёлым взглядом и списком имён ждал своего часа. Или уже действовал.

В кармане пальто у Михаила лежала записка. Не та, что нашли в столе Штерна — другая. С тремя словами и острыми буквами.

До встречи.

Он коснулся её пальцами — машинально, как чёток. Одна охота замерла. Другая началась.

— Работаем, — сказал он.

Глава 3

Ночь опустилась на Москву, как мокрая простыня — серая, тяжёлая, беззвёздная. На Хавской, 26 свет горел только в одном окне на третьем этаже — остальные окна спали, прикрывшись жалюзи, как веками.

Михаил сидел за столом Петра, потому что его собственный был завален папками Звездочёта, и смотрел в монитор. Перед ним был список. Имена, фамилии, должности, адреса. Семь человек, которые пять лет назад встали между Олегом Камышиным и справедливостью.

Он перечитывал его уже третий раз, как будто надеялся, что буквы сложатся во что-то новое.

1. Штерн Виктор Эдуардович, врач. Мёртв.

2. Гринберг Марк Исаакович, адвокат клиники. Мёртв (предположительно — Пётр ещё ждал подтверждения из архива).

3. Лаврова Алла Сергеевна, судья. Жива. Пока.

4. Хоменко Василий Петрович, заведующий отделением городской больницы, куда поступила жена Камышина. Жив. Пока.

5. Миронова Елена Станиславовна, медсестра-ассистент Штерна во время той процедуры. Жива. Пока.

6. Терехов Дмитрий Андреевич, эксперт, давший заключение о «нарушении рекомендаций пациенткой». Жив. Пока.

7. Завьялова Светлана Игоревна, свидетельница — администратор клиники, подтвердившая, что пациентка подписала документы о рисках. Жива. Пока.

Семь человек. Один мёртв точно. Второй — с высокой вероятностью. Пять остальных — живые мишени, которые, возможно, ещё не знают, что на них открыта охота.

Камышин методично шёл по списку. Не спешил. Пять лет он ждал, пять лет вынашивал план. Ещё пара недель или месяцев для него ничего не значили — он растягивал возмездие, смаковал его, как последний ужин перед казнью.

Михаил отодвинул клавиатуру, потёр глаза. Они горели, как будто в них насыпали песка. Последний раз он спал… он не помнил, когда. Два дня назад? Три? Сон стал чем-то абстрактным — вроде отпуска или хорошей погоды: вроде бывает, но не у него.

— Ты опять не спал.

Голос Нади. Он не услышал, как она вошла.

— Я сплю на ходу, — ответил он, не оборачиваясь. — Экономия времени.

— Это не экономия. Это медленное самоубийство. — Она подошла ближе, положила на стол прозрачный пакет с сэндвичем из автомата. — Ешь.

— Я не голоден.

— Врёшь. У тебя руки дрожат.

Он опустил взгляд на свои пальцы. Она была права. Мелкий тремор — последствие кофеина и истощения. Михаил сжал руки в кулаки, потом расслабил. Не помогло.

— Судья Лаврова, — сказал он, меняя тему. — Я запросил её адрес и контакты. С ней нужно связаться завтра с утра. Предупредить.

— Уже. — Надя достала блокнот. — Я дозвонилась ей полчаса назад. Она была… не в восторге.

— В каком смысле?

— В прямом. Сказала, что это дело пятилетней давности, что оно закрыто и пересмотру не подлежит, что она не собирается обсуждать его среди ночи и что если нам нужно — пусть будет завтра в её кабинете в Мосгорсуде в десять утра. И бросила трубку.

— Грубо.

— Она судья. Она привыкла, что последнее слово за ней.

Михаил кивнул. Судьи редко бывают приветливыми со следствием — профессиональная деформация. Но Лаврова не понимала главного: за ней уже выехали. Не полицейская машина с мигалкой — другая машина, без опознавательных знаков. И человек в ней не будет звонить заранее.

— Завтра в десять я поеду к ней, — сказал он. — А пока — список.