Звездочет 4. С возвращением

— Я приеду завтра. Привезу сводки по твоему пропавшему. И ноутбук от Петра. Он боится к тебе идти после того раза.

— После какого раза?

— После того, как ты на него рыкнул. Что он с тобой как с покойником.

— Я не рыкнул. Я сказал «хватит».

— Для Петра это рык. Он чувствительный.

Михаил хмыкнул. Пётр Бабочкин — гений баз данных, мастер биллинга и камер. И при этом — человек, которого можно ранить словом. Странное сочетание.

— Передай ему: я не кусаюсь. Пока.

— Передам. — Она уже взялась за ручку двери. — Миша...

Он поднял глаза. Она назвала его по имени. Не «Михаил Дмитриевич». Просто Миша. Так она делала редко.

— Я рада, что ты вернулся.

И вышла прежде, чем он успел ответить.

---

Ночью он не спал.

Это была одна из тех ночей, когда сон не шёл, а мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. Пропавший Корнеев. Жена, которая тянула с заявлением. Громов, знавший отца. Надя, заметившая перемену в его взгляде. Мария с её газетами и странным методом реабилитации.

И — Звездочёт.

Он был где-то там. За стенами больницы. В городе. Михаил не знал, где именно, но чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы: воздух становился плотнее, небо — темнее. Звездочёт не появлялся. Не давал о себе знать. Но Михаил помнил его слова: «Ты мне нужен. Живой. В сознании. Способный продолжать».

Продолжать что?

Игру? Охоту? Их бесконечное противостояние, которое длилось уже четвёртую книгу?

Он не знал. Но он знал, что Звездочёт не оставит его в покое. Не теперь. Не после того, что случилось в мире «между».

Отец пожертвовал собой. Звездочёт получил то, что хотел: Михаил вернулся. Живой. В сознании. И теперь он был здесь, в этой палате, и учился заново шевелить пальцами, в то время как где-то в Москве человек с выцарапанной звездой на лбу планировал следующий ход.

Михаил закрыл глаза. Прижал ладонь к груди. Тепло всё ещё было там — слабое, едва ощутимое, но живое. Отец не говорил с ним больше. Но он был здесь. Часть его осталась.

Он открыл глаза. Посмотрел на потолок. Трещина в углу. Всё та же.

Он найдёт Звездочёта. Не сейчас. Не завтра. Но он найдёт его. И тогда их игра выйдет на новый уровень.

А пока — пальцы. Кисть. Локоть. Плечо. Ноги.

Он будет строить этот дом. По кирпичику. С фундамента.

Потому что по-другому он не умел.

---

Утром он впервые встал на ноги.

Это случилось неожиданно. Мария зашла для обычного осмотра. Проверила рефлексы, заставила его согнуть-разогнуть ноги в коленях — колени уже слушались, хоть и со скрипом. А потом она вдруг сказала:

— Вставайте.

— Что?

— Вставайте. Хватит лежать.

— Я не...

— Сможете. Я помогу. Но только в первый раз. Дальше сами.

Она протянула ему руку. Он посмотрел на неё — на тонкие пальцы, на спокойное лицо, на очки, за которыми прятались внимательные глаза. И взял.

Подняться было адски больно. Ноги не держали. Мышцы, забывшие, что такое вес тела, взвыли в унисон. Он покачнулся, ухватился за её плечо — она была ниже его на голову, но устояла, даже не пошатнулась. Он висел на ней, как мешок с костями, и ненавидел себя за эту слабость.

— Стоите, — сказала она. — Уже стоите.

Он стоял. Секунду. Две. Три. Ноги дрожали, колени подкашивались, но он стоял. Сам.

— А теперь — шаг.

— Не смогу.

— Сможете.

Он сделал шаг. Один. Маленький. Как ребёнок, который учится ходить. Потом второй. Потом ноги подкосились, и он рухнул бы, если бы она не подхватила его под локоть.

— Хватит на сегодня. — Она помогла ему сесть на кровать. — Но вы стояли. И шли. Это больше, чем вчера.

Он дышал тяжело. Пот заливал глаза. Грудь ходила ходуном. Но внутри — впервые за долгое время — он чувствовал не злость. Не ярость. Что-то другое.

Надежду.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Это моя работа.

— Нет. — Он покачал головой. — Не только.

Она ничего не сказала. Только поправила очки и направилась к двери.

— Завтра встанете снова. И послезавтра. И через неделю пойдёте. А через две — выпишетесь.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы торопитесь. — Она обернулась у двери. — И потому что у вас есть на кого злиться. Это отличный стимул.

Он не успел спросить, откуда она знает. Дверь уже закрылась.

---

Вечером он сидел на кровати, смотрел в окно и пил чай из термоса. Снег перестал. Над Москвой висело тёмное, почти чёрное небо — редкое для зимней ночи. Звёзд не было видно из-за облаков. Или из-за городской засветки.

Звёзды. Звездочёт.

Он сделал глоток. Чай был уже чуть тёплый, но всё равно вкусный.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он.

Вошел Пётр. С ноутбуком под мышкой. На лице — всё та же неловкая полуулыбка. Но на этот раз он не топтался на пороге. Прошёл. Положил ноутбук на тумбочку.

— Привёз. Там все данные по Корнееву. И ещё кое-что. Я тут покопался немного...

— Спасибо.

Пётр замер. Видимо, ожидал, что Михаил снова рыкнет.

— Садись, — сказал Михаил. — Рассказывай, что накопал.

Пётр сел. Осторожно, на край стула. Но глаза уже загорелись — те самые глаза, которые бывали у него, когда он находил зацепку.

— В общем, Корнеев. Клининговая компания «Чистый свет». Работает в основном с медицинскими учреждениями. Убирают больницы, поликлиники, морги. У него был допуск в шесть разных объектов. И вот что интересно: за два дня до исчезновения он брал больничный. Но на работу вышел. Жена говорит — ушёл как обычно. А по факту — он не дошёл до своего объекта. Вообще ни до какого.

— Откуда знаешь про объекты?

— Пробил по пропуску. Электронная система. Он не прикладывал карту ни на одном объекте в тот день. Вообще ни разу.

Михаил задумался. Человек вышел из дома, но на работу не пошёл. И пропал. И жена заявила только через три дня.

— Что ещё?

— Телефон выключен в девять утра. В районе Даниловского рынка. И больше не включался.

— Камеры?

— Смотрел. Там глухо. Рынок, толпа. Он просто исчез в потоке.

Михаил отпил чаю. Даниловский рынок. Это недалеко от Павелецкого вокзала. Рядом — куча медицинских учреждений. Морги. Больницы.

— Пётр, подними список всех медицинских объектов в радиусе километра от Даниловского рынка. Всех, где требуется клининг. И сравни с объектами «Чистого света». Если Корнеев там работал или мог работать — мне нужны все совпадения.

— Думаешь, он пошёл на другой объект? Неофициально?

— Думаю, он знал что-то, чего не должна была знать уборка. Или увидел. И исчез, потому что это «что-то» было опасным.

Пётр кивнул и открыл ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре — быстро, привычно.

— Сделаю, — сказал он. — Завтра будут результаты.

— Хорошо.

Михаил посмотрел в окно. Ночь висела над Москвой. Где-то там, в этой ночи, был ответ. И он найдёт его.

Он вернулся. Он живой. В сознании. И он способен продолжать.

ГЛАВА 3. ХОДЬБА

Через две недели он ходил.

Сначала — вдоль кровати, держась за спинку. Пять шагов туда, пять обратно. Ноги заплетались, как у пьяного. Колени предательски подгибались на каждом третьем шаге. На каждом четвёртом он ловил себя на мысли, что проще упасть и не вставать. Но он не падал. И вставал. Снова и снова.

Мария заставляла его проходить этот маршрут по десять раз в день. Сначала с её поддержкой, потом — держась за поручень, который установили вдоль стены по её настоянию. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и считала шаги. Не подбадривала. Не жалела. Считала.

— Семь. Восемь. Девять. Колено не заваливайте. Десять. Разворот. Медленно, вы не на параде. Обратно.

Он ненавидел её в эти минуты. Ненавидел её спокойный голос, её белый халат, её дурацкие очки. Ненавидел потому, что она была права. Потому что без неё он бы давно сдался или, наоборот, перегрузил себя до разрыва связок. Она держала его в узде, как норовистого коня, — не давала сорваться в галоп, но и не позволяла стоять на месте.

— На сегодня хватит, — сказала она, когда он в очередной раз доковылял до кровати и рухнул на неё, дыша как загнанный зверь. — Завтра попробуем коридор.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня вы уже сделали на два подхода больше, чем я разрешала. — Она поправила очки. — Я же вижу, что вы меня не слушаетесь. Думаете, я не замечаю?

— Замечаете.

— Конечно. Я для того и училась.

Она присела на стул — тот самый, на котором сидели Громов, Надя и Пётр. Достала из кармана сложенный лист. Протянула ему.

— Это не газета. Это расшифровка МРТ. Вашего.

Он взял. Пробежал глазами. Медицинские термины, цифры, графики. Он мало что понимал в нейрофизиологии, но ключевую фразу выцепил сразу: «Активность коры головного мозга выше нормативных показателей на 23 процента». Он поднял глаза на Марию.

— Это много?

— Это аномалия. У вас гиперактивность зон, отвечающих за анализ, память и распознавание образов. Я не знаю, было ли это до комы, — предыдущих снимков в карте нет. Но сейчас это так.

— И что это значит?

— Это значит, что ваш мозг обрабатывает больше информации, чем обычный. Быстрее находит связи. Замечает детали, которые другие пропускают. — Она помолчала. — Вы говорили, что это тренировка. Я вам не верю.

Он отложил лист. Посмотрел на неё.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Правда в том, что я не знаю, — сказал он. И это было почти честно. — Я был в коме. Девять месяцев. Когда проснулся — стало вот так. Я не знаю, что со мной произошло. Но это работает. Я вижу. Анализирую. И это помогает.

— Помогает в чём?

— В работе.

— Вы сейчас не на работе. Вы в больнице.

— Я всегда на работе.

Она смотрела на него долго. Потом вздохнула и сняла очки — впервые при нём. Без них её лицо стало мягче, моложе. Глаза оказались серыми, с зеленоватым отливом. Она потёрла переносицу — жест усталого человека.

— Ладно, — сказала она. — Я не буду лезть в то, чего не понимаю. Но я буду наблюдать. Если эта гиперактивность начнёт вас пожирать — я вмешаюсь. Даже если вы будете против.

— Вы не сможете вмешаться.

— Смогу. Я ваш врач.

— Это не лечится таблетками.

— Я знаю. — Она надела очки. — Поэтому я и не выписываю таблетки. Я выписываю газеты. И пропавших людей. И задачи, которые заставляют ваш мозг работать в мирном русле, а не пожирать самого себя.

Она встала.

— Завтра коридор. В восемь утра. Не опаздывайте.

И вышла.

Михаил остался сидеть на кровати. Расшифровка МРТ лежала на одеяле. Двадцать три процента. Аномалия. Он не знал, радоваться этому или бояться. Но одно он знал точно: это пришло оттуда. Из мира «между». Это был дар — или проклятие, — оставленное отцом. Или Звездочётом. Или обоими.

---

На следующий день он вышел в коридор.

Это было сродни выходу в открытый космос. Больничный коридор — длинный, светлый, пахнущий хлоркой и лекарствами, — казался бесконечным. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, пол выложен серой плиткой. На стенах — плакаты о вреде курения и пользе диспансеризации. Каталки, кресла-коляски, пациенты в халатах, медсёстры со стопками белья.

Михаил сделал первый шаг. Второй. Третий. Ноги слушались. Плохо, но слушались. Мария шла рядом, но не поддерживала — просто была готова подхватить, если он начнёт падать.

— Не смотрите под ноги, — сказала она. — Смотрите вперёд. Тело само знает, как ходить. Вы ему мешаете, когда контролируете каждый шаг.

— Я привык контролировать.

— Я заметила.

Он шёл. Мимо палаты с приоткрытой дверью, откуда доносился храп. Мимо поста медсестры, где две девушки в белых шапочках пили чай и замолчали, увидев его. Мимо окна, за которым всё ещё лежал снег, но уже не декабрьский — февральский, ноздреватый, с тёмными проплешинами у обочин.

Он дошёл до конца коридора. Остановился. Дышал тяжело, но на ногах стоял.

— Разворот, — сказала Мария. — Обратно.

— Подождите.

Он смотрел в окно. Внизу, во дворе больницы, стояла машина скорой помощи. Белая с красной полосой. Водитель курил у открытой дверцы, стряхивая пепел прямо в снег. Ничего необычного. Но Михаил смотрел на эту машину и чувствовал — что-то не так.

— Что? — спросила Мария.

— Не знаю. Что-то.

— Вы видите то, чего нет?

— Я вижу то, что есть. Просто ещё не понимаю, что именно.

Она подошла ближе. Тоже посмотрела в окно.

— Это скорая из нашей больницы. Обычная. Возит пациентов на процедуры.

— Номер запомните?

— Зачем?

— Просто запомните.

Она пожала плечами, но номер продиктовала — у неё была отличная память на цифры. Михаил запомнил. Он не знал, зачем ему это. Но интуиция — или его новая аномальная способность — подсказывала: обрати внимание. Запомни. Пригодится.

Они развернулись и пошли обратно.

---

К вечеру приехал Громов. Не один — с Петром и Надей. Они ввалились в палату шумной компанией, принесли с собой запах мороза и мокрых курток. Пётр тут же раскрыл ноутбук, Надя достала папку с бумагами. Громов сел на стул и положил на колени пухлый конверт.

— Ты ходишь, — сказал он вместо приветствия.

— Хожу.

— Значит, готов.

— К чему?

Громов вместо ответа вытащил из конверта фотографии. Разложил на одеяле — прямо у Михаила на коленях.

— Москва-река. Четыре дня назад. Рыбаки нашли пакет у Даниловской набережной.

Михаил взял фотографию. Вакуумный пакет. Профессиональная упаковка — такие используют в медицине для хранения биоматериалов. Внутри — фрагмент человеческого тела. Кисть руки. Женская, судя по тонким пальцам и следу от кольца на безымянном.

— Только кисть?

— Пока только. Но водолазы работают. Думаю, найдут ещё.

Михаил перебрал фотографии. Крупные планы. Разрез — ровный, хирургический. Не рваный, не пиленый — именно разрезанный. Скальпель. Или очень острый нож.

— Медик, — сказал он.

— Мы тоже так подумали. — Громов кивнул. — Патологоанатом, хирург, кто-то с доступом к моргу. Разрез профессиональный. Упаковка медицинского класса. Следов пальцев нет. Вообще никаких.

— Что ещё?

— На тыльной стороне ладони — татуировка. Полумесяц.

Михаил замер. Полумесяц. Символ Звездочёта. Он взял фотографию, поднёс ближе к глазам. Татуировка была старой, выцветшей, явно сделанной не вчера и не год назад. Полумесяц — но не звезда. Не тот символ.

— Это не он, — сказал Михаил тихо.

— Что? — Громов подался вперёд.

— Это не Звездочёт. Татуировка другая. И почерк не его. Звездочёт не работает с фрагментами. Ему нужен символизм. Шахматы. Послания. А это... — Он ещё раз посмотрел на кисть. — Это коллекция. Кто-то собирает части тел как образцы. Холодно. Методично. По-научному.

В палате повисла тишина. Надя и Пётр переглянулись. Громов тяжело вздохнул.

— Я надеялся, что это он, — сказал полковник. — Потому что тогда был бы хоть какой-то след. А так — новый маньяк.

— Не маньяк, — покачал головой Михаил. — Маньяк действует на эмоциях. Этот — на расчёте. Он не получает удовольствия от убийства. Он получает удовольствие от... коллекции. От знания. От обладания.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу. — Михаил отложил фотографию. — Разрез ровный, без следов колебаний. Он не спешил. Не нервничал. Он делал это в спокойной обстановке. В морге. Или в операционной. И он точно знал, куда и как резать. Это не просто медик. Это медик с большим опытом. Патологоанатом. Или военный хирург.

Громов почесал подбородок.

— Ладно. Я даю это дело тебе. Неофициально пока. Как будешь на ногах — подключишься полностью. А пока — Пётр и Надя в твоём распоряжении. Работайте отсюда.

— Отсюда — это из больницы?

— Отсюда — это из любой точки, где ты можешь думать. Думать ты можешь. Остальное — приложится.

Громов встал. Тяжело, грузно. Одернул пальто.

— И ещё, — сказал он, уже у двери. — Машину скорой у твоей больницы проверили. Номер, который ты продиктовал Наде.

Михаил напрягся.

— И?

— Ничего. Обычная скорая. Водитель — мужик без биографии. Возит пациентов. Но... — Громов помедлил. — Мы проверили её маршрут за последний месяц. Три раза она выезжала в район Даниловского рынка. В те дни, когда пропадали люди.

Тишина. Пётр перестал печатать. Надя замерла с ручкой в руке.

— Какие люди? — спросил Михаил.

— Ещё двое. Кроме твоего Корнеева. Оба — сотрудники клининговых компаний. Оба — работали с медицинскими объектами. Оба пропали в районе Даниловского в последние полгода. Я поднял старые дела сегодня утром, когда ты сказал про машину.

Михаил медленно выдохнул. Вот оно. То, что он почувствовал у окна. Не просто интуиция. Его мозг сопоставил факты раньше, чем он сам это осознал.

— Скорая — это связь, — сказал он. — Убийца использует машину скорой помощи для транспортировки. Или для похищений. Или для того и другого.

— Но водитель чист.