Ответьте, если хотите знать

Машина ждала. Молча. Экраном вниз, в темноте, включённая.

Это было хуже, чем если бы она говорила.

Он прошёл через центральный атриум — потолок над ним отсутствовал, небо вместо него было чёрно-зелёным, слабо просвечивающим сквозь тридцать метров воды, — и начал подъём через второй провал в кровле, где свод торгового центра разошёлся и открыл прямой путь наверх.

Тут колено и отказало.

Не резкой болью. Просто перестало сгибаться нормально — как заклиненный шарнир, который работает, но только в одном направлении, и то с сопротивлением. Киран остановился, завис горизонтально, поймав нейтральную плавучесть ребризером. Снизу — атриум. Сверху — провал и серое марево, где начинался переходный слой.

Тридцать секунд.

Он отсчитывал их по ударам сердца — сто двенадцать ударов в минуту, чуть выше нормы, он знал это без прибора, просто знал. Правой рукой надавил на колено сквозь неопрен. Сустав не ответил болью — он просто был там, тупой и отдалённый, как чужой протез. После семидесяти лет Глубины кости привыкли к давлению так же, как привыкает дерево, которое гнут всю жизнь: оно не ломается, но растёт кривым.

На счёт тридцать он снова согнул ногу. Сустав поддался. Медленно, с ощущением, что внутри что-то переставляется на место, но поддался.

Он продолжил подъём.

Двадцать метров. Пятнадцать. Остановка — декомпрессионная, обязательная, даже если ребризер говорит «достаточно». Сонар-браслет не мигал предупреждением, значит, азот выходил в норме, но Киран всё равно держал десять метров ровно три минуты. Это было правило, которое он поставил себе в сорок лет и не нарушил ни разу. Правила, которые не нарушаешь, — это то немногое, что отличает живого ныряльщика от утопленника.

Выше переходного слоя пошёл мутный серый свет.

Он всплыл у свайных опор Пояса — там, где под настилом вечно пахло водорослями и дизелем, куда чайки роняли рыбью чешую и где гнили деревянные лодки тех, кто ещё держал деревянные лодки. Звук ударил сразу и со всех сторон: рыбный рынок за второй опорой, двое ругаются из-за веса, кто-то тащит тележку по щелястому настилу, чайка кричит так, будто её режут и она хочет, чтобы все об этом знали.

Киран снял маску.

Воздух был как всегда — привкус соли, сырость, под ним что-то выхлопное и водорослевое, запах, который он помнил с детства и который никогда не казался ему ни хорошим, ни плохим, просто — настоящим. Запах, который означал: ты наверху, ты живой, вот и всё.

Он ухватился за причальную лестницу — ржавые скобы, вваренные в сваю лет сорок назад кем-то, кого он никогда не знал. Ступени на четыре, потом настил. Он повис на руках, дав ластам стечь.

Пояс жил. Разумеется, жил. Он всегда жил — независимо от того, что происходило внизу, в тридцати метрах темноты. Это почти оскорбляло: что рыбный рынок работает, что чайки кричат, что двое ругаются из-за граммов, пока он только что говорил с мёртвым.

Потому что дед записал сообщение.

Мысль была простой, почти тупой по своей простоте, и от этого хуже. Элиас Дэвис — инженер, человек, создавший вещь, которую потом запретили, — сел перед камерой и записал сообщение для кого-то, кто будет жить после него. Для сына, наверное. Или для внука. Или для обоих. Записал — и вложил в телефон, который должен был пережить любую катастрофу, потому что Элиас Дэвис умел делать вещи, которые переживали катастрофы.

Телефон пережил. Восемьдесят два года — пережил.

А Киран сказал «нет».

Он не знал, почему. Он перебирал это, как перебирают узел на верёвке, нащупывая, откуда начинается петля: страх? Он боялся голоса деда? Или боялся, что голос окажется не тем, каким он его себе придумал за восемьдесят два года? Или боялся — и это было, пожалуй, ближе всего к правде, — что после голоса деда уже нельзя будет сделать вид, что телефон — просто железо?

Лестница ждала. Снизу тянуло холодом.

Он полез наверх.

* * *

Сота пахла водорослями и лекарством. Всегда, сколько он помнил, — этот двойной запах, в котором жизнь и болезнь были намешаны так плотно, что уже не разобрать, кто кого пересиливает.

Аня лежала у окна.

Не спала — он знал это ещё с порога, по тому, как она держала голову, чуть повернув к стеклу. За стеклом было то, что всегда: серое небо, серая вода, огни Пояса в отдалении, которые даже днём казались немного ночными. Она смотрела на это часами. Говорила, что считает волны. Он не спрашивал, до скольких она успевала досчитать, прежде чем сбивалась.

Он закрыл дверь тихо. Снял гидрокостюм в коридоре, повесил на крючок — привычка, въевшаяся за восемьдесят лет: мокрое не несёшь в жилое. Куртку поверх. Пакет с телефоном — в левую руку, почти небрежно, как несут ничего важного.

Аня не повернулась.

— Ты долго, — сказала она. Не упрёк. Просто факт, который она держала в уме и теперь выложила, освободив место.

— Течение не то, — сказал он. — Юго-запад разогнался.

— Угу.

Он прошёл к раковине, включил воду, помыл руки. Пакет положил на столешницу — вот так, открыто, потому что если спрятать сразу, это заметнее, чем не прятать вовсе. Старая логика. Не всегда работала, но другой не было.

— Ел? — спросила Аня.

— Нет.

— Я тоже.

Молчание. Оно имело у них особую текстуру — не пустое, а свитое из всего, что они оба знали и не говорили вслух. Он не готовил. Она не ела. Это было нормально — в том смысле, в котором нормально всё, что повторяется достаточно долго. Лет двадцать назад он ещё извинялся. Потом перестал. Она тоже перестала ждать извинений. Они существовали в этой симметрии: он забывал, она голодала, оба делали вид, что речь идёт о чём-то менее важном, чем есть на самом деле.

— Водоросли в шкафу, — сказал он.

— Знаю.

— Там ещё паста должна быть.

— Должна — не значит есть.

Он пошёл к шкафу, открыл. Паста была. Он показал ей пачку через плечо, не оборачиваясь к кровати. Она не ответила, но в тишине появилось что-то похожее на принятое к сведению.

Пакет остался на столешнице.

Он поставил воду, высыпал пасту, сделал всё, что делается на автомате, когда руки знают порядок действий без участия головы. Голова была занята другим. Голова возвращалась к экрану, к тому, как он светился сквозь ткань, к голосу — ровному, без интонации, который сказал «привет» так, будто они расстались вчера.

Привет. Восемьдесят два года — и «привет».

Он помешал пасту. Переложил на тарелки. Поставил на поднос — Ане к кровати, себе на стул рядом. Они поели в молчании, глядя в окно вместе, плечо к плечу в смысле взгляда, хотя физически он сидел, а она лежала. Вода снаружи не делала ничего особенного. Просто была.

Потом он убрал тарелки.

Потом взял пакет со столешницы.

Тайник был за съёмной панелью у пола, в дальнем углу за кроватью Ани, — туда нужно было пройти мимо неё. Он прошёл. Встал на колено — оно хрустнуло, как оно всегда хрустело, надоедливо и неизбежно. Нащупал край панели.

И остановился.

Телефон был тёплым. Сквозь плотный пакет — тёплым. Либо от тела, пока нёс. Либо батарея держала температуру дольше, чем должна была. Либо — он не додумал это до конца, потому что некоторые мысли полезнее не додумывать.

Он стоял на колене с пакетом в руке.

За спиной — тишина. Та особая тишина, которая бывает, когда человек не спит и не движется, но его присутствие давит на воздух.

— Кир, — сказала Аня.

Не вопрос. Просто его имя — укороченное, домашнее, то самое, которым она звала его с детства, когда он ещё не был «старым Дэвисом» и «легендой Глубины» и всем остальным, чем его называли люди, которые его не знали.

Он не обернулся.

— Нашёл зарядник, — сказал он. — Продам Алхимику. Хорошая цена будет.

Голос вышел ровным. Почти убедительным — для кого-нибудь другого.

Панель встала на место. Щёлкнул фиксатор.

Аня молчала.

Не потому что поверила. Он это знал так же точно, как знал температуру воды на глубине десяти метров, как знал запах надвигающегося шторма, как знал тысячу вещей, которые узнаёшь за сто восемь лет жизни рядом с людьми и водой. Она молчала потому, что решила не давить. Пока.

Это «пока» висело в воздухе теплее телефона.

Он поднялся — медленно, придерживаясь за стену, потому что колено не прощало быстрых движений. Выпрямился. Постоял лицом к панели ещё секунду.

За окном вода дышала, как дышит всегда, — равномерно и без интереса к тому, что происходит над ней.