- -
- 100%
- +
А в современной системе высшего образования отчислить нельзя никого, поэтому в вузе учатся не только те, кого в наше время туда не подпускали на пушечный выстрел, но даже те, кого евгеническими экспериментами с алкоголем зачали в «Городе Солнца» Томмазо Кампанеллы.
И тогда я решил задать третий вопрос. Внимание, вопрос: «Из-за чего это вы так нервничаете на парах, что вам нужно успокаиваться, смотря, как кто-то в ТикТоке режет мыло и ест?».
И как ты, моя дорогая читательница, ответила бы на этот вопрос? А вот мои студенты отвечают, что нервничают они из-за неуверенности в будущем, отчего у них постоянная депрессия. Ты только осознай: «из-за неуверенности в будущем»! А ведь они не жили в 90-е, когда возле ЦУМа стояли одетые в хламиды адепты «Белого братства», вещающие о скором Конце света, меж них бродили одетые в черное баркашовцы с красными свастиками на руках, ожидавшие второе пришествие русского Христа в Галиции, а промеж них протискивались люди в малиновых пиджаках и черных кожаных куртках, решавшие с помощью «стрелок» и «жмурок» глобальную проблему контроля табачных и продуктовых ларьков. А ты в это время сидел на сломанной лавочке в центральном парке с ножом в кармане, потому как без ножа в парк в те времена лучше было не соваться, и читал купленный на всю стипендию четвертый том Карлоса Кастанеды. И будущее твое было настолько туманным и неопределенным в этот момент, что даже Дон Хуан с Доном Хенаро не взялись бы его предсказать. Однако никакой депрессии у меня не было.
И тогда я решил задать им четвертый вопрос. Внимание: вопрос: «Поднимите, пожалуйста, руки те, чьи бабушки и дедушки были дворянского происхождения?».
И как ты думаешь, моя дорогая, хоть кто-то и когда-то поднял руку? Ни разу, никто. «Господа все в Париже» – сказал как-то герой Михаила Булгакова и оказался абсолютно прав.
И вот тогда я решил задать последний пятый вопрос, как советовал мне один индийский гуру из Воронежа. Внимание, последний вопрос: «Объясните мне, откуда у вас, потомков крепостных крестьян, болезнь, придуманная дворянами, чтобы оправдать собственное никчемное существование и паразитический образ жизни?».
Ответь мне, дорогая? А пока мы вернемся к рассказу комсомольца.
***
Полистал, значит, я «Крестьянку» и «Работницу», толку – ноль. Не заводит, хоть убей. Ни крестьянки, ни работницы. Положили бы хотя б «Playboy», да только где ж его возьмешь. Открыл я дверь и попросил тогда у медсестры журнал «Вокруг света». Та говорит, нет его у нас. А я говорю ей в ответ, хотите я сейчас в «Союзпечать» быстро сбегаю и возьму. И сбегал, потому что журнал хороший. И медсестра тоже ничего.
И действительно, отличный оказался журнал, через пять минут вынес я баночку из-под майонеза и передал ее медсестре для благого дела строительства коммунизма. Вот так, за пять минут я, можно сказать, и объездил «Вокруг света», а сам журнал оставил в кабинете, дабы и другие строители коммунизма не испытывали впредь трудностей, подобных моим.
Джинсы
Давно заметил, что есть одежда сексуальная, а есть асексуальная. Другой нет. Поэтому надо в магазинах одежды сделать всего два отдела: «сексуально» и «асексуально». И совершенно произвольно развешивать там одежду. А раз в две недели менять вывески. Потому как эстетический вкус, как и запах, и цвет, вещи совершенно субъективные. И навязывать кому-то свое субъективное видение мира в розовых очках может себе позволить только Абсолют. Остальным низя, потому как «Quod licet Iovi, non licet bovi», что в переводе на наш, родной, значит: «Во что позволено одеваться одним, то другим на жопу не натянуть».
Гуляя каждый вечер со своей девочкой по тому небольшому участку Ставрополя, который не стремится нести тебя вниз или заставлять штурмовать вершины, проходим мы мимо витрин одного презабавного магазина. Раз в несколько дней его сотрудники выбирают самую асексуальную одежду из имеющейся у них и наряжают в нее манекенов, стоящих в витринах. И каждый раз, когда мы проходим мимо, волна детского восторга охватывает нас, потому что еще ни разу не было так, чтобы одежда эта хоть чуть-чуть соответствовала нашему эстетическому вкусу. Все время мимо. Мы даже спустя два года прогулок зашли в этот магазин, чтобы выяснить, где именно они берут то, во что обряжают манекенов. И ты, моя дорогая читательница, не поверишь, но они берут это в Италии. Причем это стоит каких-то сумасшедших денег даже со скидкой. И, наверное, кто-то в этом магазине покупает себе одежду и ходит в ней. И даже, наверное, стоя у зеркала, считает себя вершиной сексуальности.
Своеобразный эстетический вкус Колдуна начал формироваться в старшей школе, когда мама привезла из Москвы ему первые джинсы. До этого он ходил, как все в школу, в синей школьной форме поверх белой рубашки. И был частью единого школьного организма, разделенного гендером на мужское, бело-синее, и женское, бело-коричневое, надежно скрывавшее под собой первые ростки сексуальности. Это сейчас, когда подростки, выросшие в СССР, поседели и отрастили себе пивные животы, школьная форма пионерок будит в них глубоко подавленные алгеброй и химией гормональные всплески. А тогда девичья школьная форма ничего ни в ком не будила. В отличие от журнала «Playboy» и фильма «Эммануэль».
Кстати, ты моя дорогая читательница, никогда не задумывалась, отчего это нынешние российские олигархи и пожилые силовики все переключились на спортсменок? Я тебе открою этот секрет. В далекие советские времена, когда по двум единственным каналам без устали целовались члены политбюро, единственной разрешенной партией и правительством формой сексуального воспитания молодежи были фигурное катание и художественная гимнастика. И там молоденькие девичьи тела были несильно упрятаны в одежду, отчего будили множественные юношеские фантазии. А потом юноши повзрослели, нюхнули все прелести жизни, а когда фортуна повернулась, наконец, к ним лицом, решили, что пришло время достать глубоко подавленное юношеское либидо. Так в Государственной думе и появились все те люди, которых при Николае II туда бы близко не допустили.
Первые джинсы Колдуна были индийскими. Предприимчивые потомки кочевников ариев и земледельцев дравидов, в отличие от геронтологической клиники ЦК КПСС, быстро поняли, что если есть спрос, то надо срочно на него реагировать. Поэтому индусы стали поставлять в СССР джинсы, отвечая на чаяния советских модников. Качество индийских джинсов было, прямо скажем, плоховатым, при стирке они теряли цвет, сама ткань была тонкой и быстро приходила в негодность. Однако стоили они баснословных денег, и купить их можно было только в Москве, отстояв огромную очередь.
Я до сих пор не могу понять, почему страна, которая делала ракеты для полетов в космос, не могла делать джинсы? И ведь не только джинсы. Все товары, предназначавшиеся для людей, в СССР делались крайне плохо или не делались вообще. Такое чувство, что социализм в СССР строили вообще не для людей. Нет, с одной стороны, были бесплатные образование, медицина, жилье, путевки в санатории, работа для всех, но с другой – постоянный дефицит товаров народного потребления, огромные очереди в магазинах и пустые полки. И абсолютно асексуальная одежда для населения. Ну и, конечно, привилегии для партэлиты – собственные спецполиклиники, спецмагазины с другим ассортиментом товаров, нежели для остальных граждан и т. д. Никакого «рая всеобщего равноправия» не было и в помине. Потому как эгалитаризм в СССР так и не сложился. Всегда кто-то был «равнее» других.
Через неделю после того, как Колдун стал обладателем джинсов и начал в них ходить в школу, бросив вызов системе, играя с пацанами после уроков, он споткнулся, упал и обнаружил белесое пятно на коленке, которое дома закрасил фломастером. Качество индийских джинсов было отвратительным.
В 90-е, став обладателем оригинальных американских джинсов, я понял, что то, что поставляла нам Индия во времена СССР, никак нельзя было назвать джинсами. У меня есть клеши, которые я ношу уже более 15 лет, и с возрастом они выглядят только круче. И каждый раз, натягивая их на себя, я повторяю:
Не носите джинсы Levis,
В них ***ли Анжелу Дэвис,
А носите джинсы Lee,
В них Анжелу не ***бли.
Хотя ты, моя дорогая читательница, вряд ли знаешь, кто такая Анжела Дэвис, и за что именно ее ***ли совсем не по любви, и почему теперь себя она считает лесбиянкой. Но это совсем другая история.
А индийские джинсы через полгода носки совсем потеряли цвет и форму и отправились в мусорный бак. С тех самых пор Колдун понял, что гоняться за модой не стоит, а покупать вещи нужно только качественные, потому что им нет сносу.
Недавно, читая студентам лекции по истории и культуре Древнего мира, понял я, почему погибли индийские цивилизации Хараппы и Мохенджо-Даро. Кочевники-арии тут совсем ни при чем, они пришли в Индию, когда эти города были уже заброшены. Причина кризиса кроется в другом.
Цивилизации эти были эгалитарными, каждый житель имел равные социальные и гражданские права, условия жизни были примерно равные у всех. Жители городов посещали эротические танцы, йогу и стоматологов. Баловались вегетарианством. Все дома имели доступ к водопроводу и канализации, включая систему дренажа. В каждом доме был туалет с подведенной к нему канализацией. И это более четыре тысяч лет назад, когда большинство жителей нашей планеты, в лучшем случае, вытирало задницы лопухом.
Одни ученые говорят, что сгубила их засуха, а другие – постоянные наводнения. А я думаю, что всему виной стало то, что в Хараппе и Мохенджо-Даро умер читатель. Жители этих городов просто перестали читать, сидя на своих удобных унитазах. Сначала исчезла письменность, ведь если нет читателя, то для кого тогда писать. А когда люди перестали читать, то исчезли удобные унитазы, йога, эротические танцы и стоматологи. Горожане перебрались в сельскую местность и там научились вытирать задницу лопухом. А потом пришли кочевники-арии и запретили всем дравидам есть мясо. Потому как тому, кто книжки не читает, белка для развития мозга не нужно. А себе взяли у дравидов йогу, эротические танцы и стоматологов. И еще сексуальную одежду, в которой выступали дравидские танцовщицы. А через 4000 лет стали делать джинсы плохого качества для советских модников, читавших умные книги.
Слова
(история, рассказанная Колдуном)
Кто-то из мудрых анонимов написал в подъезде панельной девятиэтажки южного городка: «В начале было слово!». Не менее мудрый другой аноним, ниже добавил «Все слова – пи***ж!».
Истину эту я понял очень быстро, так как вырос в маленьком южном городке на Кавказе, где всегда говорят одно, а делают совсем по-другому. И человек, который сегодня называет тебя братом и другом, завтра может выстрелить тебе в спину. Нет, не в грудь, смотря прямо в глаза, для этого нужна особая смелость, а именно в спину.
Все свое детство я болел. Все детство я мучился соплями, кашлем, бесконечными ангинами, простудами, всевозможными вирусными заболеваниями. Гланды мне удалили вместе с аденоидами за месяц до того, как я пошел в первый класс. Говорил я тогда очень тихо, меня посадили на первую парту, поближе к учителю. В стаде юных приматов социальная стратификация построена по принципу: кто производит много шума, тот и главный. Собственно, все эти ночные ездуны на приорах, будящие ночью спящие районы своим говнорэпом, как раз и подтверждают это наблюдение этологов. Кстати, вы тоже, наверное, замечали, что, чем громче музыка из машины, тем она дерьмовей. Никогда не замечал, чтобы ночью на всю округу из заниженных приор звучал Гарик Сукачев или Юра Шевчук. Почти всегда это какой-то гнусавый голос с хроническим насморком, напоминающий мне озвучку западных видеофильмов конца 80-х, который рассказывает о перипетиях своего нехитрого бытия. Так вот, шума я не производил, поэтому с лидерством в школе у меня как-то не задалось.
Нас в классе было два болезненных щуплых доходяги, на фоне остальных горских здоровяков. Подобное притягивает подобное, мы как-то сблизились и играли вместе на улице и даже называли друг друга друзьями. Звали его Иса, это арабский эквивалент имени Иисуса. Как это ни странно звучит, но моим другом детства был Иисус. Мы вместе росли, учились, играли, бегали за девчонками, и даже первый раз вместе попробовали алкоголь. А дружба наша закончилась тогда, когда мы пошли на поводу у большинства.
Особенностью молодой стаи приматов является периодическое выяснение отношений между примерно равными по силе особями. Поэтому пацаны из нашего класса регулярно ходили драться с пацанами из других классов. То было святое время, когда сотовые телефоны встречались только в произведениях писателей-фантастов, поэтому видео этих драк не попадало в социальные сети, и по каждому из них не устраивали публичные разборки в Министерстве образования или в ток-шоу на Первом канале. О драках этих практически никто из взрослых не знал, а пара лишних синяков или разбитый нос объяснялись игрой в футбол. Это сейчас у поколения геймеров фингал под глазом вызывает ажиотаж достойный новостной ленты Первого канала, а тогда дети на улице играли в подвижные игры, лазали по стройкам, жгли костры и бросали в них выброшенные баллончики из под дихлофоса. Поэтому травмы были неизбежны.
Но нужно отметить, что драки эти были подчинены своим правилам. От класса выбирался боец, сходный по силе и комплекции с противником, и бились они обычно до первой крови.
Но однажды так случилось, что класс, выбранный в противники, не пришел, а посмотреть драку собрался не только весь мужской актив нашего класса, но и пара соседних. И тогда, чтобы не пропадать шоу, вожаки решили устроить бой доходяг. Доходяг ведь не жалко, да и увечий они друг другу особо не нанесут. А из доходяг были только мы с Исой. Не помню точно, какими именно словами они смогли настроить друг против друга двух друзей, но через полчаса мы с неподдельной ненавистью пинали друг друга своими тощими руками и ногами. Это я сейчас понимаю, как работает это геббельсова пропаганда ненависти, и могу ей более или менее противостоять, но в свои тринадцать лет я еще не смог. В какой-то момент мне удалось повалить Ису, сесть на него сверху и с каким-то животным остервенением бить его кулаками, стараясь попасть по лицу. Он уворачивался и защищал лицо руками, но выбраться из-под меня не мог. До сих пор эта сцена стоит у меня перед глазами. В тот момент, сознание мое как бы раздвоилось на части. Одна часть, истошно вопя, била своего единственного друга в классе по имени Иисус, вторая смотрела на это онемев от происходящего. А потом я потерял сознание.
Пришел я в себя чуть позже, кто-то из одноклассников брызгал мне лицо водой. Судя по лицам стоящих рядом, я понял, что шоу, на которое рассчитывали собравшиеся, в полной мере не удалось, но мне было уже все равно. С тех пор больше друзей у меня в классе не было. А потом я перешел в другую школу, поближе к дому.
***
Историю эту, я внезапно вспомнил, когда серебряное распятие на твоей шее, раскачиваясь в такт ритмичным движениям, било меня по лицу, как когда-то я своего друга Иисуса.
Прыжок в неизвестность
Взросление подростка в южном городке, втиснутом в узкую полосу между морем и горами злой волей Петра I, сопровождали вечные ветра, дующие то в одну сторону, то в другую и своими голосами звавшие за собой. Так получилось, что Колдун попал в компанию друзей своего старшего двоюродного брата, таких же неуемных и странных личностей, неосознанно искавших самих себя и свое место в мире солнца, моря и вечных ветров. Времяпрепровождение их большей частью не выходило за рамки подростковых развлечений познесоветсткой эпохи: дворовый футбол, купание в море, фланирование по улицам города компанией, потому как к концу 80-х фланирование в одиночку в южном городке могло закончиться печально, в лучшем случае тебя могли просто обшмонать в поисках денег, в худшем – избить и «раздеть» (снять приличную одежду, которая была на тебе). Суровая реальность врывалась в идеальный мир подростка, сформированный школой и классической литературой. Махачкала конца 80-х была Диким Западом с его волчьими законами молодежных банд, спускавшихся, подобно индейцам, с окрестных гор и угрожавшим мирной жизни городского подростка. Поэтому на книжной полке Колдуна Фэнимор Купер быстро сменил Льва Толстого. Этика ненасилия вкупе с благородством потомственной русской аристократии входила в когнитивный диссонанс с реалиями жизни.
Но было в компании Колдуна одно развлечение, которое сильно выбивалось из общей массы досуговых мероприятий позднесоветской эпохи. Называлось оно «прыжок в неизвестность». Сейчас уже и не узнать, кто и когда так обозвал его, но общую идею название это передавало полностью. Раз в месяц по предварительной договоренности рано утром они собирались у железнодорожного светофора, и ждали товарный поезд, который обычно останавливался, забирались в вагон и отправлялись в путешествие, не зная, где и когда будет следующая остановка. С собой у ребят было немного еды, воды и денег. Поезд мог ехать полчаса, час и иногда два. Когда он очередной раз останавливался, они выходили и исследовали местность, куда их забрасывал инстинкт древних путешественников. Это были поездки без определенной цели, и Колдун не знал других подростков ни в своем дворе, ни в соседних, кто бы практиковал такое. А потом заброшенные в неизвестность подростки пешком возвращались домой или, если было далеко, ждали товарный поезд, идущий в сторону дома.
Однажды поезд, на котором они отправились в неизвестность, мчался, не сбавляя хода более пяти часов, забросив их практически на окраину обитаемого мира. Когда он немного сбросил ход, парни спрыгнули с него в чистую выжженную солнцем прикаспийскую степь. Вокруг была только желтая сухая трава, палящее солнце, рельсы, уходящие к горизонту и шесть пионеров. И больше ничего. И тогда они отправились по этим рельсам, надеясь найти хоть что-то в этой бесплотной пустоши. Они шли, а она все не кончалась и не кончалась. Не было ничего, ни поездов, ни людей, ни звуков, НИ-ЧЕ-ГО. Только солнце и рельсы, уходящие за горизонт. Часа через три, когда закончилась вода, они наконец-то добрались до маленького поселка. Наверное, именно так чувствовал себя матрос, сидящий на мачте корабля Колумба, когда впервые увидел землю Кубы. Юношескому ликованию от того, что на горизонте показались неровные линии человеческого жилья, так же не было предела. В поселке они смогли попить и поесть, и даже купить в магазине бутылочное пиво, страшнейший дефицит в советские времена. Шесть подростков, из которых Колдун был самым младшим, только что вышедшие из библейской пустыни, сидели на окраине мира и пили пиво, передавая по кругу одну за одной стеклянные бутылки. Домой они вернулись ночью.
Европейские ценности
Первое знакомство Колдуна с европейскими ценностями случилось тогда, когда его, а также еще десятка три подростков из южного пыльного городка отправили по культурному обмену в Чехословакию. Там уже на месте оказалось, что Колдун попал в команду юных альпинистов, и для него это стало большим откровением. Как, впрочем, и для всех подростков, приехавших из пыльного южного городка. И хотя пару раз они участвовали в восхождении и даже покорили одну из небольших скал, оставив в специальной книге свои автографы, чешским инструкторам сразу стало ясно, что к ним прислали совсем не спортсменов.
Зато уже в юном возрасте Колдун оценил вкус настоящего чешского пива. Да, и еще вкус настоящей европейской толерантности. В маленьком чехословацком городке, где проживал наш отряд псевдоальпинистов, была достаточно большая община цыган, которые вели себя предельно нагло и бесцеремонно по отношению ко всем остальным. Но чешские цыгане никогда не сталкивались с дагестанцами, и первое знакомство с нашим отрядом неприятно их удивило. Уже через неделю заметно присмиревшие местные цыгане обходили стороной улицу, на которой мы жили.
А потом нас привезли в пражский зоопарк, где Колдун воочию наблюдал картину, которая станет потом квинтэссенцией всего шоу-бизнеса эпохи первоначального накопления капитала. Когда у клетки с шимпанзе собирались зрители, один из самцов начинал мастурбировать. Как только зрители расходились, он прекращал.
Из этой первой своей заграничной поездки Колдун вынес несколько мыслеформ, сконструировав их в слова значительно позже. Приведу их тут почти дословно:
«Нацизм рождается там, где группа маргиналов, совершенно нагло и по-хамски навязывает свою модель поведения большинству, пользуясь его пассивностью. Нацизм начинается там, где группа маргиналов расчеловечивает любые другие группы людей в совершенно произвольном порядке. Нацизм рождается там, где группа маргиналов убеждает большинство в том, что их счастье возможно только путем жесткой эксплуатации или физического уничтожения расчеловеченных».
И совсем не важно, кто эта маргинальная группа, навязывающая всем свою бесчеловечную картину мира – штурмовики Рэма или эсэсовцы Гитлера, украинские необендеровцы или боевики ИГИЛа, заокеанские трансгендеры или мужеподобные фемины из Белого дома.
И второе – публичная демонстрация собственных сексуальных патологий и девиаций становится единственным способом самореализации в жестко иерархизированной стае лысых обезьян.
Как позже спел про это Шнур:
«Такой вот шоу-бизнес,
Е***ный мазафака…»
Дендрарий русской интеллигенции
(стих, рассказанный Колдуном тут просто так)
Несколько лет назад на фестивале «ArtDonum» ставропольские казаки-постмодернисты, подобно демиургу Папе Карло, создали свой «Дендрарий русской интеллигенции». Строки эти – память о том легендарном событии.
Вот Солженицын с томиком «ГУЛАГа»,
Стоящий на краю антисоветского оврага,
В своем стремлении к свободе
Себе сменивший кукловода.
Маркиз де Сад – он с веткой крепкой
Здесь ждет твою соседку Светку,
Чтоб научить ее императиву,
Еще морали, но уже крапивой.
Вот Хакамада тонкою березкой
Нас ожидает прям у перекрестка
Капитализма с человеческим лицом,
Куда нам не дойти никак пешком.
Здесь вождь нацболов Эдуард,
Вперед ведущий авангард
Художников, поэтов злых
В начале сытных нулевых.
Вот Новодворская с котом
Ругает громко избирком,
А кот молчит, ему нет дела
До демократии, что одряхлела.
Тут наш шашлычник Джугашвили
Готовит с Сургучевым чахохбили,
Потом пути их разойдутся,
Что аж потомки ужаснутся.
Вот Сахаров, а с ним – два негра,
Не ставших радиоактивным пеплом,
Ведь песенка про «чунга-чангу»
Не научила нас подлянке.
Хотели сделать мы еще и Горбачева,
Но кончились поленья, право слово,
Однако принимаем мы заказы,
Готовясь к биеннале и показам.
Фашизм
Однако впервые с фашизмом Колдун столкнулся чуть раньше, когда группа юных псевдоальпинистов приехала в столицу нашей многонациональной Родины. И если дома, в пыльной и жаркой Махачкале, в 80-е годы еще никто не делил никого на нации и этносы, на местных и залетных, на своих и чужих, то в «нерезиновой» бацилла фашизма уже прочно обосновалась, овладев телом советской дружбы народов. Именно там Колдун впервые в своей жизни столкнулся с национальным вопросом, когда его, внешне абсолютно простого русского паренька, какие-то потомки московской лимиты обозвали «чуркой». И тогда же он впервые услышал слово, навсегда ставшее характеристикой убогой столичной ментальности: «понаехалитут».
А через несколько лет зараза эта, не вытравленная в свое время чекистами из бендеровских окрайн, захватила не только первопрестольную, но и расползлась по всей стране, предрешив ее дальнейшую горькую судьбу.
Первая любовь
Первая любовь нашла Колдуна сама, обнаружившись в его ранце запиской, в которой красивый девичий почерк сообщал, что Колдун очень нравится обладательнице этого почерка и она предлагает ему свою дружбу. И если Колдун был согласен, он должен был через два дня после уроков ждать обладательницу красивого почерка у трансформаторной будки, у которой, собственно, и кончалась первобытная саванна, если идти в школу из дома или же, наоборот, начиналась, если возвращаться домой.
Ты вообще, моя дорогая, помнишь свое первое свидание? И даже не само свидание, а все те эмоции и чувства, которые ему предшествовали? Не помнишь? И я не помню… А ведь они были, и были нешуточные, хоть по-детски и наивные, но память-злодейка стирает одни воспоминания, чтобы заполнить освободившиеся кластеры биологического жесткого диска в нашей голове какой-то несусветной хренью, вроде похорон Л. И. Брежнева. И как Колдун не силился вспомнить, какие именно чувства и эмоции предшествовали его первому свиданию, ничего кроме черно-белых телевизионных кадров с катафалком, на котором везут Леонида Ильича к Кремлевской стене, из памяти не всплывало. Видимо, треклятые рептилоиды, оставившие шрамы на его спине, серьезно покопались в воспоминаниях, случайно или преднамеренно затерев часть файлов.