Точка возврата. Чужая шкура

ГЛАВА 9. РЕФЕРЕНДУМ

Двадцать пятого апреля страна голосовала на референдуме, а бригада гуляла у Люси в «Чайке».

Гуляла не по поводу референдума. Поводом было возвращение Гарика: армянина выписали накануне, похудевшего на десять килограммов, с запретом поднимать тяжёлое и пить, и оба запрета он нарушил в первые же полчаса, подняв тост за «дорогого Лёшу и его страшную голову». Но телевизор над стойкой работал, и к вечеру, когда пошли первые сводки, застолье само собой развернулось к экрану.

— Да навалят они Борьке7[7], — авторитетно говорил Циркуль, разламывая воблу. — Народ нищий, заводы стоят. Кто за него голосовать пойдёт? Бабки? Бабки против.

— Бабки как раз за, — возразил Жора, который всегда сначала поддакивал Циркулю, а потом с ним спорил. — Бабки перемен боятся. Им чего главное? Чтоб не стреляли.

— Стрелять и так будут…

Артём сидел в углу, у окна, и молчал. Молчать во время таких разговоров он научился быстро. Слишком много знал, и знание распирало, просилось наружу, как воздух из надутого шарика. Он смотрел на экран, где немолодой диктор зачитывал бюллетень: четыре вопроса, доверие, одобрение, досрочные выборы президента, досрочные выборы депутатов. «Да. Да. Нет. Да», — вспомнил он. Слоган из учебника. Из ролика. Откуда-то.

— А ты чего отмалчиваешься, умник?

Клещ подошёл со спины, как всегда. Он был уже хорош: глаза блестели, маленькая голова на длинной шее ходила туда-сюда, выискивая, обо что бы зацепиться.

— Ты ж у нас теперь по бумажкам. По прогнозам. Вот и спрогнозируй. Чего там завтра насчитают?

Стол притих. Люся за стойкой сделала телевизор тише, что само по себе было событием.

Артём отставил стакан с минералкой. Решение он принял за те две секунды, пока поворачивался. Знание, которое не работает, — мёртвое знание. А репутацию надо было поддерживать, и поддерживать публично.

— По первому вопросу «да», процентов под шестьдесят, — сказал он буднично. — По второму тоже «да», поменьше, в районе пятидесяти с хвостом. Третий и четвёртый можешь не считать, толку не будет: «да» наберут, а по закону не пройдёт, там надо от всех избирателей считать, не от пришедших. Короче, всё останется как есть. До осени.

— А осенью? — спросил кто-то из-за стола.

— А про осень тебе знать вредно. Аппетит испортишь.

Стол, кроме Клеща, загоготал. Клещ смотрел на Артёма, и в его блестящих глазах шла своя арифметика.

— Складно поёшь, — сказал он. — Давай так, прогнозист. Если завтра твои проценты сойдутся, я при всех скажу, что ты голова. А не сойдутся — ты при всех скажешь, кто ты есть. Фуфлогон. Идёт?

— Идёт, — сказал Артём. — Только подними ставку, а то скучно. Проиграешь — месяц собираешь с точек по моим тетрадям. С росписью за каждый рубль. Бумажная работа, как ты любишь.

Утром двадцать шестого Клещ не пришёл. Цифры по области сошлись почти в точку, по стране тоже, и к обеду об этом знал весь рынок, а к вечеру, кажется, полгорода. Люся пересказывала историю каждому второму посетителю, с каждым разом улучшая: в её версии Артём угадал проценты до десятых и предсказал погоду на майские.

Граф позвонил сам, что случалось редко.

— Слышал про твой цирк, — сказал он без предисловий. Голос был недовольный. — Ты вот что, Лёша. Ты эти концерты заканчивай. Угадал, молодец, повезло. Но запомни: ярмарочного медведя любят, пока он пляшет. Как только медведь начинает считать деньги хозяина, его пускают на воротник. Ты понял меня?

— Понял, Граф.

— Не понял. — В трубке помолчали. — Ко мне вчера человек подходил. Из горисполкома, из своры Грушевского. Интересовался: что за парень у тебя такой грамотный завёлся, не хочет ли парень на город поработать. Я сказал: нет у меня грамотных, у меня все дурные. Так что спрячь голову. До поры.

Артём положил трубку и долго стоял у окна. Во дворе на Ташкентской пацаны гоняли мяч между двумя кирпичами, у подъезда спорили старухи, всё было как всегда. Но он физически чувствовал, как по городу, от рынка к мэрии, от мэрии к гостинице «Октябрьская», где жили двое с московской пропиской, расходится рябь. Слишком много кругов на воде от одного камня.

Вечером он записал в тетради: «Правило № 5. Послезнание можно менять на деньги или на репутацию, но за репутацию платишь заметностью. Я заметен. Поздно прятаться, рано высовываться. Нужна легальная вывеска, и нужен человек, который объяснит мне, как тут устроены деньги по закону. Гарик говорит, есть такой. Улица Куйбышева, 90, спросить Семёна Марковича».

ГЛАВА 10. ЧЕК НА ЗАВОД

Семён Маркович Лурье занимал две комнаты на втором этаже старого дворянского дома на Куйбышева, и на двери его конторы висела табличка «Финансово-консультационное бюро». Конторе было четыре месяца. Самому Лурье было шестьдесят восемь лет, сорок из которых он отработал в Госбанке СССР, и про эти сорок лет в городе говорили шёпотом и разное.

Артём шёл к нему оформлять депозитарное хранение акций. Остался на три часа.

— Молодой человек, — сказал Лурье через двадцать минут разговора, снимая очки. Очки у него были старые, с леской вместо дужки. — Я вас перебью. Вы первый бандит в моей практике, который читает проспект эмиссии. Я сорок лет работал с людьми, которые не читали и приличнее вас одетых. Поэтому давайте экономить время друг друга. Что вы хотите на самом деле?

— Совет.

— Совет стоит денег.

— Я заплачу.

— Тогда второй вопрос. — Лурье сложил руки на животе. — Деньги, которыми вы заплатите. На них есть кровь?

Вопрос был задан тем же тоном, каким спрашивают про прописку. Артём выдержал взгляд старика.

— На тех, что я принёс вам, нет. За те, что были до меня, я отвечать не могу. Я их не зарабатывал.

— Интересный ответ. — Лурье надел очки. — Неправильный, но интересный. Запомните на будущее: за деньги, которые лежат в вашем кармане, отвечаете вы, и неважно, кто их заработал. Это вам скажет любой следователь и любой раввин, а когда эти двое сходятся во мнении, спорить бесполезно. Ну-с. Показывайте вашу выписку.

Пока Артём излагал, старик считал. На столе у него стояли конторские счёты, чёрные, лоснящиеся, и Лурье щёлкал костяшками не глядя, со скоростью, за которой Артём не успевал в уме. Рядом, под чехлом, спал арифмометр «Феликс». Артём смотрел на это, и его накрывала странная тоска: дома такой расчёт делала таблица в телефоне, сама, пока ты наливал чай. Здесь полвека опыта заменяли процессор, и заменяли, надо признать, неплохо.

Выписку по «Волгарю» он изучал молча, потом достал из ящика стола сложенную газету «Волжская коммуна»8[8], развернул на третьей полосе и подвинул Артёму. Объявление было набрано мелко, между рекламой курсов кройки и продажей щенков: «Внеочередное собрание акционеров АООТ „Завод Волгарь“. Повестка: внесение изменений в устав, увеличение уставного капитала».

— Перевожу на русский, — сказал Лурье. — Директор Сазонтьев собирается напечатать новых акций втрое больше существующих и продать их по закрытой подписке. Кому, спросите вы? Себе, своему главбуху и товариществу «Факел», учреждённому, какое совпадение, его зятем. После чего ваши четыре процента превратятся в один, а контроль над заводом за бесценок уплывёт в карман к директору. Это сейчас делают все красные директора по всей стране. Называется красивым словом «размывание».

— Это законно?

— Это серая зона, молодой человек. В серой зоне выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто грамотнее оформляет документы и громче кричит. Кричать вы, я полагаю, умеете. Оформлять буду я.

Собрание акционеров проходило в заводском клубе с гипсовой лепниной и лозунгом «Слава труду», с которого осыпалась позолота. Сазонтьев, грузный, в хорошем костюме, вёл собрание сытым голосом человека, который заранее знает протокол. Рабочие-акционеры, человек двести, сидели тихо: им объяснили, что новые акции спасут завод, а кто против, тот против завода.

Артём поднялся, когда объявили прения. Он был в костюме, купленном три дня назад. Рядом, не вставая, сидел Лурье с портфелем на коленях.

— Вопрос к президиуму, — сказал Артём, и голос сам опустился на опору, в диафрагму, набрав той рыночной гулкости, при которой в зале стала слышна даже муха. — По какой цене размещаются акции закрытой подписки?

— По номиналу, — снисходительно ответил Сазонтьев. — Согласно уставу.

— По номиналу прошлого года. То есть в восемь раз дешевле сегодняшней оценки, по которой завод выставляли на чековый аукцион два месяца назад. — Артём не повышал голоса. — Второй вопрос. Список участников закрытой подписки утверждён правлением, в котором четыре человека из пяти лично участвуют в этой подписке. У меня всё, кроме заявления. Заявление сейчас зачитает мой представитель.

Лурье поднялся, открыл портфель и зачитал, со вкусом, с расстановкой, на хорошем канцелярите: жалоба в областной фонд имущества подана вчера, копия в прокуратуру области, копия в Госкомимущество, Москва, и до рассмотрения жалоб любое решение о допэмиссии будет оспорено в суде с арестом реестра. Слова «арест реестра» Сазонтьев, судя по лицу, услышал впервые в жизни, и они ему не понравились.

В зале зашумели. Из задних рядов поднялся пожилой рабочий и спросил, почему чужой парень в костюме знает про завод больше, чем им рассказывают на сменах. Собрание поплыло. Голосование перенесли.

В коридоре, у гардероба, Артёма догнал заводской юрист, молодой, потный, и, оглядываясь, сунул визитку: позвоните, есть разговор. А на улице, у крыльца клуба, ждал чёрный «Вольво». Стекло опустилось, и немолодой человек в сером пиджаке, не представившись, сказал:

— Георгий Степанович просил передать: ему нравятся энергичные люди. Он приглашает познакомиться. В пятницу, в три, мэрия, второй подъезд.

Стекло поднялось. «Вольво» уехал.

— Поздравляю, — сказал Лурье, наблюдавший сцену с крыльца. — Вас заметил город. Теперь слушайте бесплатный совет, он дороже платных. На встречу идите. Денег не предлагайте и не берите. И помните: Грушевский не бандит, он хуже. Бандит живёт по понятиям, а этот по обстоятельствам.

ГЛАВА 11. КРЫША НАОБОРОТ

До пятницы оставалось четыре дня, и Артём потратил их на дело, которое задумал ещё в библиотеке, а решился запустить только теперь.

Деньги на это дело собирались месяц, и своих в них была меньшая часть. Артём расписал источники в тетради, как расписывают баланс. Первое: премия от Графа за найденные прокладки. Граф вытряс из Зацепина и банно-прачечных всё, что они недоплатили за полгода, и слово «причитается» сдержал по-купечески, не торгуясь. Второе: пул. Гарик с двумя земляками и два тихих клиента Лурье, пожилые люди со сбережениями, сгорающими от инфляции, внесли деньги под управление, под расписку и под процент.

«Я не богач, — записал он в тетради. — Я управляющий. Это лучше: богача можно ограбить, управляющего надо беречь, иначе деньги превращаются обратно в бумагу. Правило № 6».

Самым трудным в пуле оказались не деньги. Самыми трудными оказались смотрины.

Двух «тихих клиентов» Лурье привёл к себе в контору в воскресенье, когда Куйбышева была пуста, и предупредил Артёма одной фразой: «Говорить будете мало, слушать много, и, ради бога, без этого вашего рыночного напора, эти люди от напора глохнут». Первый, Аркадий Самойлович, оказался маленьким старичком в югославском плаще, неприметным до такой степени, что взгляд соскальзывал с него, как с перил. Сорок лет он шил из неучтённого трикотажа неучтённые спортивные костюмы и о своих деньгах говорил «кое-какие крохи». Второй, Никодимов, бывший снабженец, был, наоборот, крупный, шумный, с депутатским рукопожатием, и врал о себе непрерывно, легко и без цели, как дышал.

Допрос — а это был именно допрос — вёл Аркадий Самойлович, тихим голосом, глядя в стол.

— Молодой человек, Семён Маркович за вас поручился, а Семёну Марковичу я верю тридцать лет. Поэтому спрошу только три вещи. Первое: что будет с рублём к осени?

— Ничего хорошего. К декабрю доллар будет дороже тысячи. Поэтому касса не держит рубли дольше недели: пришли — ушли в чеки.

— Так. Второе: почему вам не взять просто доллары и не сидеть на них, как сидят все умные люди в этом городе?

— Потому что доллар сохраняет деньги, а не делает их. На долларах вы через пять лет останетесь при своих. На чеках — заработаете в десять раз больше.

— Так. — Старичок впервые поднял глаза, и глаза у него оказались не стариковские: быстрые, жёлтые, цепкие. — Третье, главное. Вас, молодой человек, по вашему роду занятий могут завтра зарезать. Не обижайтесь, это не пожелание, это статистика. Кто в этом случае вернёт мне мои крохи?

В комнате стало тихо. Никодимов перестал шуршать конфетной обёрткой. Лурье смотрел в окно с видом человека, который заранее знает все реплики этой пьесы, кроме следующей.

— Никто, — сказал Артём. — Врать не буду: зарежут — пропадут. Поэтому делаем так. Все акции, которые я куплю на чеки, за вычетом моей доли, ложатся к Семёну Марковичу на ответственное хранение с доверенностью на продажу. Зарежут меня — Семён Маркович продаст пакет и раздаст вам ваши деньги. Но без процентов. То есть смотрите, что получается, Аркадий Самойлович: пока я жив, я вам должен. А как помру — вы просто вернёте себе своё. Мне, выходит, помирать выгоднее, чем быть живым.

Аркадий Самойлович моргнул. Потом ещё раз. Потом издал короткий скрипучий звук, в котором Артём не сразу опознал смех.

— Сема, — сказал старичок, отсмеявшись. — Где ты взял этого мальчика? Сорок лет назад его бы взяли в Госплан… или расстреляли. Скорее всего, и то и другое. — Он вынул из внутреннего кармана плаща сберкнижку, посмотрел на неё с нежностью прощания и положил на стол. — Четыре процента в месяц на мою долю, молодой человек. Двенадцать вы берёте с торговцев, треть ваша, значит, на круг вы можете четыре. Я считать тоже умею, я в этой стране дольше вашего живу.

— Три с половиной. Полпроцента — резерв на невозвраты. Будут все возвраты чистые — резерв ваш же, в конце года.

— Три и три четверти, и резерв пополам.

— По рукам.

Расписки писали под копирку, в трёх экземплярах, и Никодимов, подписывая, не удержался, наврал напоследок, что лично знал Косыгина. А в дверях Лурье придержал Артёма за рукав и сказал вполголоса, без обычной иронии:

— Поздравляю, теперь слушайте внимательно. Эти двое пережили ОБХСС, Андропова и кооперативное движение. Если вы потеряете их деньги, они не станут вас убивать, у них для этого слишком хорошие манеры. Они просто будут приходить и смотреть на вас. Поверьте старому человеку: вы предпочтёте, чтобы вас убивали.

С Гариком вышло проще и тяжелее одновременно. Проще, потому что Гарик согласился раньше, чем Артём договорил. Тяжелее, потому что наутро в подсобку пришла его жена Седа, женщина с глазами трагической актрисы, поставила перед Артёмом банку домашней аджики и сказала:

— Это тебе. А теперь слушай. У него лёгкое дырявое и трое детей. То, что он тебе отнёс, — это всё, что у нас есть, я знаю, он тебе скажет, что есть ещё, не верь, он врёт из гордости. Я не запрещаю, я уже поняла, что вам, мужчинам, запрещать — только подгонять. Я прошу. Ты теперь за него думаешь, Лёша. Думай хорошо.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Вечером Артём дописал в тетради, под правилом номер шесть: «Деньги пула — это не деньги. Это сорок лет Самойловича, дырявое лёгкое Гарика и аджика Седы. Считать соответственно».

Он собрал в подсобке у Гарика семерых. Семь коммерсантов с Кировского: фрукты, обувь, китайский трикотаж, две точки аудиокассет, шаурма, запчасти. Все семеро платили бригаде, все семеро задыхались без оборотных денег, и все семеро смотрели на Лёху Штыря с одинаковым выражением: что ещё придумала крыша.

— Расклад такой, — сказал Артём без вступлений. — С завтрашнего дня вы платите не как раньше. Раньше вы платили за то, чтобы вас не трогали. Теперь будете платить за дело. Есть пул. Деньги в нём не только мои, и спрос за них не только с меня, поэтому слушайте условия внимательно. Каждому из вас даю в оборот. Под двенадцать процентов в месяц.

Кто-то присвистнул. Ставка была вдвое ниже той, под которую ссужали на рынке.

— В банке двадцать пять, и банк вам не даст, — продолжал Артём. — Ростовщики берут сорок и душу. Я беру двенадцать и одно условие: учёт. Тетрадь прихода-расхода, как я покажу. Раз в неделю мой человек смотрит тетрадь. Кто пишет честно, тому на третий месяц ставка одиннадцать, через полгода десять. Кто рисует, с тем прощаемся, и прощаюсь не я.

— А крыша? — осторожно спросил обувщик.

— Крыша входит в процент. Вы мои заёмщики. Кто тронет моего заёмщика, тронет мои деньги.

Молчание стояло долгое. Потом Гарик, сидевший в углу на ящике, сказал негромко:

— Я первый. Двадцать миллионов, на закупку к сезону.

К вечеру разобрали всё, что Артём выделил на запуск.

Бригада узнала через два дня, и в «Чайке» случился скандал. Кричал Клещ, и кричал, для разнообразия, дело:

— Он чего творит?! Он коммерсов приучает, что платить надо за пользу! Сегодня они у него деньги берут, завтра спросят: а за что мы остальное платим? Он же всю поляну переворачивает, Граф! Пацаны на сборах через год не нужны будут!

— Сядь, — сказал Граф.

Он сидел за своим столом без окон и смотрел на Артёма голубенькими глазками. Смотрел долго.

— А ведь он прав, — сказал Граф наконец, и Клещ торжествующе выпрямился. — Сядь, я сказал. Он прав, Лёша. Ты поляну переворачиваешь. Я только одного не пойму: ты её под себя переворачиваешь или под всех нас?

— Под время, — ответил Артём. — Граф, я тебе в феврале говорил: кто научится обращаться с бумагой, тот будет жить. Вот это, с тетрадями, и есть учёба. Через год у меня будет два десятка точек с белым учётом. Это готовый банк, Граф. Не касса в трёхлитровой банке, а банк, с лицензией, с процентами, куда сам Грушевский деньги понесёт, потому что больше некуда. И в этом банке у тебя будет доля. Легальная. Такая, которую не отнимут ни менты, ни Москва.

— Опять бумага, — Граф покачал головой, но без злости. Он думал. Думал он всегда одинаково: брал со стола что-нибудь, сейчас спичечный коробок, и выравнивал его параллельно краю. — Банк. Слово-то какое… сытое. Ладно. Живи. Но запомните оба, — он перевёл взгляд с Артёма на Клеща и обратно, — поляна одна, а вас двое. Не порвите её. Мне в моём возрасте новую не сошьют.

Из «Чайки» Артём вышел в десятом часу. Вечер был тёплый, первый по-настоящему тёплый вечер года, с Волги тянуло водой, и по спуску к набережной шли парочки. Он шёл пешком и позволил себе полчаса не думать ни про пятницу, ни про мэрию. От «Звезды» он поймал старенькую «четвёрку» и на ней доехал до дома.

У самого дома, на лавочке возле подъезда, сидел дядя Костя.

Старик был не в телогрейке, а в пиджаке с орденскими планками, торжественный и трезвый, и от этой торжественности у Артёма похолодело внутри раньше, чем дядя Костя открыл рот.

— Ты, Лёша, садись, — сказал старик. — В ногах правды нет. Я тут до тебя по делу. Ко мне сегодня в сторожку человек приходил. Из прокуратуры, корочку показывал. Вязгин фамилия. Чаю попил, про жизнь поговорил. А спрашивал, аккуратно так, между делом, про тебя. Кто к тебе в гаражи ездит, чего возите, давно ли ты грамотный. Я ему рассказал, как положено: ничего не знаю, сторожу ворота. А только вот что, Лёша. — Дядя Костя повернулся, и в его выцветших глазах за железными очками стояла стариковская, всё повидавшая трезвость. — Он, когда уходил, у ворот с машиной поравнялся, с чёрной, иностранной. И в окошко ему оттуда папочку передали. Так что ты уж разберись, сынок, кто на кого у нас в городе работает. Пока они сами не разоб

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Кировский рынок — крупный рынок на окраине Самары, сейчас называется «Мой Кировский вещевой»

2

ЗиМ, завод имени Масленникова, крупное оборонное предприятие в Куйбышеве. В «девяностых» развалилось, цеха были снесены. На этом месте сейчас элитное жильё.

3

Имеется в виду Анатолий Чубайс

4

Гостиница «Октябрьская» на Центральном автовокзале

5

Городская больница № 2 имени Семашко

6

Криминальный район Самары

7

Борис Ельцин, первый президент России

8

Официальная газета Самарской области