Там, где свет становится тишиной. Том 2

Глава 4. Вера

Во вторник Ксюша приехала раньше на двадцать минут.

Кафе находилось на первом этаже старого делового здания. Внутри стояли круглые столы на тонких металлических ножках, у кассы вращалась витрина с десертами, из динамиков играла музыка, которую никто не слушал. Ксюша выбрала место у стены, откуда было видно вход.

Пока ждала, она трижды открывала заметку с единственной записанной фразой:

«Я нарушила твоё доверие и лишила тебя права самой решить, что делать».

Ниже ничего не было.

Дмитрий предлагал послушать, если она захочет отрепетировать разговор. Ксюша отказалась. Извинение, заранее проверенное на убедительность, слишком легко превратилось бы в выступление. На встрече ей предстояло слышать живого человека, а не правильно исполнить подготовленный текст.

Вера вошла ровно в шесть.

Ксюша узнала её сразу, хотя лицо изменилось сильнее, чем на фотографиях в социальных сетях. Волосы стали короче. Движения — спокойнее. Вера остановилась у входа, нашла Ксюшу взглядом и подошла.

— Привет.

— Привет.

Они не обнялись.

Вера сняла пальто и положила его на соседний стул. Сумку оставила у ног.

— Ты давно ждёшь?

— Минут двадцать. Я рано приехала.

— Понятно.

Подошла официантка. Вера заказала чёрный чай, Ксюша — воду. Когда они снова остались вдвоём, обе посмотрели на стол, будто там уже находилось начало разговора.

— Спасибо, что согласилась, — сказала Вера.

— Ты написала.

— Да.

— Почему сейчас?

Вера провела пальцами по ремню сумки.

— Была у родителей. Разбирала свои старые вещи. Нашла открытку от тебя и поняла, что уже могу сесть с тобой за один стол. Этого показалось достаточно, чтобы написать.

Не для примирения. Не потому, что всё прошло. Просто для одного стола.

— Я рада, что ты написала, — сказала Ксюша и тут же услышала, как фраза тянет разговор к её чувству. — Но понимаю, что ты сделала это не для того, чтобы мне стало легче.

Вера подняла на неё глаза.

— Ты всё ещё так много поправляешь себя на ходу?

— Сейчас особенно.

— Я заметила.

Принесли воду. Ксюша дождалась, когда официантка отойдёт.

— Я хочу сказать главное. Я рассказала маме то, что ты доверила мне. После этого она позвонила твоим родителям. Я нарушила твоё доверие и лишила тебя права самой решить, что делать. Я была неправа.

Вера слушала, не перебивая.

Ксюша могла бы добавить, как часто вспоминала тот вечер, как стыдилась, как дважды писала ей. Всё это было правдой и ничего не меняло в названном поступке.

— Всё? — спросила Вера.

— Для начала — да.

— Без «я хотела как лучше»?

— Без.

Вера коротко кивнула.

— Хорошо.

Её чай принесли в стеклянном чайнике. Она налила чашку, попробовала и отодвинула блюдце.

— Знаешь, что меня тогда больше всего злило?

— Что я рассказала?

— Это тоже. Но потом все решили, что история закончилась удачно. Я осталась в университете, получила диплом. Значит, твоя паника будто бы спасла меня от ошибки.

Ксюша помнила, как сама повторяла этот довод. Сначала Вере, потом себе.

— Диплом ничего не оправдывает, — сказала она.

— Сейчас ты это понимаешь.

— Да.

— А тогда ты ходила за мной по коридору и говорила: «Когда-нибудь ты поймёшь». Меня уже заставляли объясняться родители, куратор, комендант общежития. Потом ещё ты требовала, чтобы я поняла тебя.

Ксюша сжала пальцы под столом.

— Я помню.

— Нет, — сказала Вера. — Ты помнишь, что говорила. А я помню, что стало после.

Она не повысила голос. От этого каждое слово сохраняло собственный вес.

После скандала родители звонили Вере по нескольку раз в день. Отец приезжал без предупреждения. Мать требовала номер каждой подруги, у которой она собиралась ночевать. Когда Вера задерживалась после занятий, дома начинались новые обвинения. Решение остаться в университете, возможно, и было её решением — только принять его пришлось уже под надзором, среди людей, уверенных, что она готова разрушить свою жизнь.

— Я перестала рассказывать кому-либо, если сама ещё не решила, — сказала Вера. — Даже тем, кому доверяла. Потому что думала: человек испугается и опять начнёт спасать меня.

— Мне жаль.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты всегда выглядела виноватой, когда мы случайно встречались.

Ксюша опустила взгляд.

— Я написала два письма.

— Почему не отправила?

— В первом оправдывалась. Во втором просила сделать так, чтобы мне стало легче.

— Хорошо, что не отправила.

Ответ был настолько прямым, что Ксюша почувствовала почти облегчение. Здесь хотя бы ничего не требовалось угадывать.

— Я не пришла просить, чтобы мы снова дружили, — сказала она.

Вера посмотрела внимательно.

— А чего ты хочешь?

Вопрос был тем же, который задал Дмитрий. Только теперь уклониться от него значило бы снова занять чужое время собственным раскаянием.

— Услышать, что произошло с тобой после моего поступка. Сказать, что я понимаю свою ответственность. И не спорить с тем, что ты решишь дальше.

— Красивый ответ.

— Я готовила первую часть.

— А вторую?

— Вторую пришлось понять сейчас.

Вера отпила чай.

За соседним столом мужчина обсуждал по телефону доставку мебели. У кассы уронили ложку. Официантка поставила на витрину новую тарелку с пирожными. Мир вокруг не придавал их встрече особого значения, и в этом была честность: восемь лет разрыва не становились торжественной сценой только потому, что Ксюша наконец научилась произносить правильные слова.

— Я тебя не ненавижу, — сказала Вера.

Ксюша медленно выдохнула.

— Но доверять тебе мне всё равно трудно.

Облегчение оборвалось, не успев стать надеждой.

— Я понимаю.

— Нет, пока не понимаешь. Мы сидим сорок минут. Ты ведёшь себя осторожно. Возможно, ты действительно изменилась. Но доверие — это когда я рассказываю тебе что-то неготовое и не думаю, кому ты позвонишь после встречи.

— Я никому не позвоню.

Вера чуть подняла брови.

Ксюша услышала собственное обещание и исправилась:

— Это опять просьба поверить мне сразу.

— Да.

— Тогда не верь.

— Хорошо.

Никакой жестокости в ответе не было. Вера просто воспользовалась разрешением, которого когда-то у неё не спросили.

— Дмитрий знает? — спросила она.

— Что я рассказала маме — да.

— А всё остальное?

Ксюша не стала делать вид, что вопрос непонятен.

— Он знает, что родители приехали в общежитие и что после этого мы перестали общаться. Про звонки и проверки ты рассказала сегодня.

— Расскажешь ему?

Первым ответом было «конечно». Дмитрий был её мужем; с ним она обсуждала то, что происходило в жизни. Но близость с ним не превращала слова Веры в семейную собственность.

— Только если ты разрешишь. Или скажу, что услышала последствия, но подробности оставлю тебе.

Вера помешала ложкой чай, хотя сахар не добавляла.

— Про родителей можешь. И про то, что мне стало трудно доверять. Про мою нынешнюю жизнь — нет.

— Хорошо.

— Ты правда спросила бы?

— После нашей истории обязана.

— Не обязана. Могла просто решить, что мужу можно всё.

Ксюша выдержала её взгляд.

— Могла.

— Поэтому я и спрашиваю.

Вера убрала ложку на блюдце.

— Дмитрий хотел прийти?

— Не предлагал. Я сказала ему, что буду одна.

— Он не обиделся?

— Нет.

— Удобный человек.

— Иногда очень неудобный. Сегодня — точный.

Вера почти улыбнулась.

Этот короткий обмен не делал Дмитрия участником встречи. Напротив, впервые ясно обозначал место, за пределами которого он оставался. Вера знала, какие её слова дойдут до него, а какие закончатся за этим столом.

Они допили чай. Потом заговорили об университете — осторожно, выбирая воспоминания, не требовавшие близости. Вера рассказала, что иногда видится с двумя однокурсницами. Спросила, как Ксюша пришла к музыке. Ксюша ответила коротко: Дмитрий писал, ей предложили попробовать вокал, со временем работа стала общей. Она не превращала рассказ в счастливую биографию, которая должна была доказать, каким хорошим человеком стала.

Через час Вера посмотрела на часы.

— Мне пора.

— Конечно.

Они оделись и вышли вместе. На улице было прохладнее, чем ожидала Ксюша. У входа люди расходились в разные стороны, едва переступив порог.

— Я могу тебе иногда писать? — спросила она.

Вера задумалась.

— Можешь.

— Ты не обязана отвечать.

— Я знаю.

— Да. Извини.

— За что сейчас?

— За то, что снова объясняю тебе твои права.

Вера впервые улыбнулась. Слабо, но без прежней дистанции.

— Вот это ты верно заметила.

Ксюша тоже улыбнулась.

— Тогда просто напишу. Когда будет что сказать.

— Хорошо.

Объятия всё равно не последовало. Вера протянула руку. Ксюша пожала её, не стараясь удержать дольше.

— Пока.

— Пока.

Вера пошла к остановке. Ксюша осталась возле входа и смотрела ей вслед ровно до того момента, когда поняла, что ждёт: вдруг та обернётся. Тогда повернулась сама и направилась к метро.

Дома Дмитрий работал в кабинете. Он вышел в прихожую, когда услышал ключ.

— Привет.

— Привет.

Он посмотрел на её лицо, принял пальто и повесил в шкаф.

— Есть будешь?

— Позже.

— Хорошо.

Ксюша сняла обувь, вымыла руки и прошла в комнату. Дмитрий вернулся к компьютеру. Он не спросил, простила ли её Вера, не предложил разобрать разговор, не попытался по выражению лица назначить Ксюше утешение.

Через несколько минут она сама остановилась в дверях кабинета.

— Ты занят?

— Могу закончить.

— Не надо. Я сяду?

Дмитрий освободил второе кресло от папок.

— Она меня не простила, — сказала Ксюша.

Он сохранил файл и только после этого повернулся.

— Она так сказала?

— Сказала, что не ненавидит. И что доверять мне по-прежнему трудно.

— Это разные вещи.

— Да.

Ксюша рассказала про родителей, звонки, внезапные приезды, про то, как диплом много лет использовали в качестве доказательства правильности чужого вмешательства. Некоторые фразы она повторила почти дословно. Другие оставила при себе. Вера говорила с ней, а не с Дмитрием; право на пересказ не возникало автоматически из супружеской близости.

— Мы договорились, что я могу иногда писать, — закончила Ксюша. — Она может не отвечать.

— Напишешь?

— Когда будет что сказать.

Телефон Дмитрия зазвонил. На экране появилось: «Мама Ксюши».

Обычно она звонила дочери. Если Ксюша долго не брала трубку, набирала его и начинала разговор с вопроса, всё ли у них в порядке. Ксюша достала свой телефон из сумки: два пропущенных.

— Ответь, — сказала она.

Дмитрий включил громкую связь только после её кивка.

— Добрый вечер.

— Дима, здравствуй. Вы куда оба пропали? Я Ксюше звоню, она трубку не берёт.

— Она только пришла.

— Всё хорошо?

— Всё хорошо.

— Вера приехала? Они встретились?

Ксюша закрыла глаза. Она сама упомянула встречу несколько дней назад и теперь забыла, что для матери эта тема не закончилась.

— Встретились, — ответил Дмитрий.

— Ну и как? Почему они тогда перестали общаться? Ксюша тебе рассказывала?

Он посмотрел на Ксюшу.

— Рассказывала.

— Так что произошло?

— Это не моя история, чтобы её рассказывать.

В трубке стало тихо.

— Я ведь не из любопытства спрашиваю.

— Я понимаю.

— Хорошо. Дай тогда Ксюше.

Ксюша покачала головой и одними губами сказала: «Потом».

— Она устала, — произнёс Дмитрий. — Перезвонит вам завтра.

— Пусть хотя бы сообщение пришлёт. Я волнуюсь.

— Пришлёт.

Они попрощались. Дмитрий положил телефон на стол.

— Ты меня прикрыл? — спросила Ксюша.

— В последней фразе — да. Ты не говорила, что пришлёшь сообщение.

— Я не про сообщение.

— Тогда нет.

— Ты не рассказал, хотя знаешь, что я виновата.

— Это ничего не меняет.

— Почему?

— Потому что сама рассказать о своём поступке должна ты. Если это сделаю я, твоей маме придётся обсуждать его со мной, а не с тобой.

— Можно было сказать, что я пока не готова.

— Можно. Но я не знаю, готова ты или нет. Поэтому сказал только о своём праве: у меня его нет.

Ксюша вспомнила студию и вопрос, заданный за стеклом.

— Не говорить за человека — ещё не значит его защищать.

— Да.

— И не значит скрывать правду.

— Пока молчание не требует лжи.

— А если мама спросит тебя прямо, рассказывала ли я ей тогда про Веру?

— Скажу, чтобы спросила тебя.

— Опять перенаправишь.

— Это твой разговор.

Ксюша взяла свой телефон. Открыла переписку с матерью и написала: «Я дома. Всё в порядке. Завтра позвоню».

Сообщение было прочитано сразу. Следом появились три точки, потом исчезли. Мама ограничилась сердечком.

— Завтра, — сказала Ксюша.

— Хорошо.

— Ты будешь рядом?

— Если попросишь.

Она подумала.

— Будь дома. Но разговаривать я буду одна.

На следующий день Ксюша позвонила матери после обеда. Дмитрий работал в кабинете с закрытой дверью. Перед звонком она специально ушла в комнату: достаточно близко, чтобы знать — он здесь, и достаточно далеко, чтобы его присутствие не стало вторым голосом в разговоре.

Мама сначала спросила, как прошла встреча, потом — как выглядит Вера, надолго ли приехала, где они сидели и почему Ксюша не перезвонила вечером. Ксюша ответила не на всё.

— Мам, мы перестали общаться из-за меня.

Разговор сразу изменился.

Ксюша рассказала только свою часть: Вера доверила ей решение, которое ещё не приняла; Ксюша испугалась и передала это матери; дальше информация ушла к родителям.

— Я ведь хотела помочь, — сказала мама.

— Знаю.

— Ты так переживала. Я подумала, её родители должны знать.

— Мы обе решили за неё.

Мама долго молчала.

— Она тебя простила?

— Не знаю. И не хочу сейчас говорить за неё.

— А со мной она говорить будет?

— Я не стану её просить.

— Я могла бы извиниться.

— Если Вера захочет, я передам ей твой номер. Сначала спрошу у неё.

Матери было трудно оставить действие незавершённым. Она ещё несколько раз возвращалась к тому, что они желали добра, что Ксюша тогда плакала, что Вера действительно могла бросить учёбу. Ксюша не спорила с намерениями и каждый раз возвращала разговор к поступку.

— Мам, первой рассказала я. Это моя ответственность.

Когда звонок закончился, за окном уже темнело. Дмитрий не вышел сразу. Ксюша посидела одна, потом сама открыла дверь кабинета.

— Всё?

— Пока.

— Как она?

— Пытается понять, как хорошее намерение могло причинить вред.

— А ты?

Ксюша осталась стоять в дверях.

— Пытаюсь не требовать, чтобы все поняли это за один день.

Телефон завибрировал у неё в руке.

Пришло сообщение от Веры:

«Я добралась. Спасибо, что вчера не стала объяснять».

Ксюша прочитала его дважды. Ответила не сразу.

«Спасибо, что сказала мне всё прямо».

Она не добавила ни вопроса, ни приглашения, ни обещания стать другим человеком. Отправила и положила телефон экраном вниз.

В переписке появились две короткие фразы. Этого было мало для прежней дружбы и достаточно для следующего сообщения — если оно когда-нибудь понадобится.

На следующий вечер Ксюша вернулась к обещанию, данному матери.

Она открыла переписку с Верой и долго смотрела на последние сообщения. Спросить о разговоре с мамой означало снова принести Вере задачу, возникшую из чужого чувства вины. Но умолчать после прямого обещания тоже было нельзя.

Ксюша написала:

«Я рассказала маме свою часть той истории. Она хочет извиниться перед тобой. Я не дала ей твой контакт. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить с ней, скажи мне. Ничего решать сейчас не нужно».

Прежде чем отправить, показала Дмитрию.

— Что проверяю? — спросил он.

— Не переложила ли я на Веру обязанность успокоить маму.

Он прочитал.

— Фраза «ничего решать сейчас не нужно» всё равно подсказывает ей, как относиться к сообщению.

— Убрать?

— Я бы убрал.

Ксюша удалила последнюю строку и перечитала снова.

— Теперь просто информация и возможность.

— Да.

Она отправила.

Ответ пришёл утром:

«Спасибо, что не дала номер. Пока не хочу».

Ксюша написала: «Хорошо» — и на этом остановилась.

Матери позвонила сама.

— Я спросила Веру. Сейчас она разговаривать не хочет.

— Она так и сказала?

— Да.

— Может быть, если я напишу коротко…

— Мам, нет.

— Я не буду оправдываться.

— Вопрос уже задан. Ответ получен.

В трубке возникла пауза.

— Хорошо, — сказала мама. — Тогда не буду.

Согласие далось ей трудно, но она не попросила номер тайно, не попыталась найти Веру через знакомых и больше к теме в тот день не вернулась.

Через три дня Вера прислала фотографию университетского двора. На снимке меняли старую ограду; за ней был виден корпус, возле которого они когда-то ждали друг друга после занятий.

Под фотографией стояло:

«Они всё-таки её убрали».

Ксюша могла ответить десятком общих воспоминаний. Выбрала одно:

«Мы говорили, что она переживёт университет».

Вера поставила смеющийся знак.

Разговор закончился.

Эта короткая переписка ничего не подтверждала. Вера могла написать снова через день или никогда. Но впервые между их сообщениями находилось воспоминание, которое не требовало ни суда, ни прощения.

Глава 5. Наше воскресенье

В пятницу мама позвонила Ксюше в половине восьмого.

Разговор начался с вопроса, не мешает ли она, и прежде чем Ксюша успела ответить, перешёл к воскресенью, новому рецепту пирога, соседке сверху и коробке старых фотографий, найденной в шкафу. Ксюша слушала, сидя на краю дивана. Из домашнего кабинета доносился неровный стук клавиш: Дмитрий заканчивал описание релиза.

— К двум? — переспросила она. — Мам, я сначала поговорю с Димой.

В трубке последовало объяснение, что приглашение, разумеется, относится к ним обоим, что готовить отдельно ничего не будут, хотя Ксюша прекрасно знала: будут, и что приехать можно в любое время, но лучше всё-таки к двум.

— Вечером отвечу. Да, сегодня. Обещаю.

Она завершила звонок и не пошла в кабинет. Дверь была приоткрыта, однако открытая дверь не означала свободного человека. Ксюша поставила в календаре возле воскресенья вопросительный знак и занялась своими делами.

Примерно в то же время Дмитрию написал звукорежиссёр:

«В воскресенье освобождается студия. С двенадцати до четырёх можем спокойно добить монтаж и проверить мастер на больших мониторах. Подойдёт?»

Дмитрий прочитал сообщение, открыл календарь и увидел пустую строку.

Пустой она была только для постороннего взгляда.

Несколько недель назад они договорились оставлять одно воскресенье без отдельных рабочих обещаний. Иногда уезжали, иногда оставались дома, иногда каждый занимался своим делом в одной квартире. Смысл состоял не в обязательной программе. Этот день заранее принадлежал им обоим, а потому ни один не мог распорядиться им единолично.

«Отвечу вечером», — написал Дмитрий.

В восемь он вышел из кабинета. Ксюша сидела за столом с открытым календарём.

— Мама зовёт нас в воскресенье, — сказала она. — К двум.

— Меня позвали в студию. С двенадцати до четырёх.

— Ты согласился?

— Пока нет.

— Я тоже.

Дмитрий сел напротив. Между ними лежало воскресенье, которое ещё никому не было обещано и уже не было свободным.

— Ты хочешь к маме? — спросил он.

— Хочу. Мы давно у неё не были. И она нашла фотографии. Это, видимо, отдельное событие.

— Судя по продолжительности звонка — государственное.

— Ты слышал?

— Только интонацию.

Ксюша улыбнулась.

— А ты хочешь в студию?

— Да. Там можно закрыть работу за одну смену. Потом понадобится снова искать окно.

Оба желания были настоящими. Поэтому ни одно нельзя было объявить мелочью ради простого решения.

— Можно сначала в студию, потом к маме, — сказала Ксюша.

Дмитрий открыл маршрут. От студии до маминого дома дорога занимала чуть больше часа.

— Если закончим ровно в четыре, приедем после пяти. Если задержимся, она весь день будет ждать и греть обед.

— Она и к двум начнёт греть его с двенадцати.

— Тем более.

— Я могу поехать одна.

— Можешь.

Ксюша ждала продолжения.

— Но? — спросила она.

— Никакого «но». Ты можешь поехать одна.

— Я хотела, чтобы ты был со мной.

— Тогда это меняет задачу.

— Почему я должна была произнести это отдельно? Она позвала нас обоих.

— Потому что приглашение матери и твоё желание — разные вещи. На первое я могу ответить из вежливости. На второе отвечаю тебе.

Ксюша посмотрела на календарь.

— Хорошо. Я хочу поехать вместе.

— Я тоже хочу поехать с тобой.

— А студия?

— Спрошу про субботу.

Он взял телефон, но не стал сразу писать.

— Только давай без красивой жертвы, — сказала Ксюша. — Если в субботу не получится, мы ещё раз решим. Я не хочу потом узнать, что из-за воскресного обеда работа сдвинулась на неделю.

— И я не хочу, чтобы ты ехала одна только потому, что мой график кажется важнее.

— Он иногда объективно важнее.

— Конкретная работа — возможно. Моё время вообще — нет.

Дмитрий написал:

«Могу приехать в субботу после шестнадцати. Если студия занята, оставим воскресенье и я подтвержу отдельно».

Ответ пришёл через несколько минут. Суббота подходила; начать можно было в половине пятого.

— Тебе удобно? — спросила Ксюша.

— Да. В субботу у меня только утренняя работа дома.

— Тогда отвечаем?

Дмитрий подтвердил студию. Ксюша позвонила матери.

— Мам, будем к двум.

Она отодвинула телефон от уха и посмотрела на Дмитрия.

— Нет, мы ничего не привезём. Мам. Мам, я знаю. Хорошо. Скажи, что нужно. Нет, три пакета мы тоже не повезём.

Дмитрий слушал с тем невозмутимым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда разговор уже нельзя было направить, оставалось только пережить.

— Что она сказала? — спросил он после звонка.

— Что ничего не нужно. Потом перечислила масло, яблоки и какую-то форму, которую забыла у нас.

— Форма у нас?

— Теперь уже, видимо, да.

Он вписал студию в субботу. Ксюша написала рядом с воскресеньем: «Мама, 14:00».

Остальная часть дня осталась без программы.