Бутырская тетрадь

Эпоха гиперинформации предполагает регулярное обращение к источникам, авторитетам и нейросетям. Если уж упоминаешь что-то в разговоре, будь любезен указать, откуда ты это знаешь. А я не знаю. Читал где-то, может, слышал. Если окажется, что я ошибаюсь, расстраиваться не стану. И вы не расстраивайтесь. В конце концов, не такая это большая беда – неточность в эпоху, когда всякую закорючку можно проверить семнадцатью способами. Вот написал «семнадцатью», но это неточно.

Где-то читал, а может, слышал, что настоящие воспоминания о событии хранятся в человеческой памяти не больше семи лет. Постепенно и безвозвратно эти воспоминания замещаются чем-то вроде текста, который наш мозг пишет в подсознании. Все, что мы помним, соответствует не реально произошедшему, а тому тексту, который мы написали об этом за годы у себя в голове. Не прилагая к этому никаких сознательных усилий.

Хотелось бы немного рассказать о людях, которых не вспомнит никто. Никто не только не запомнит их такими, какими они были в действительности, но и не напишет о них текстов с воспоминаниями. Потому что эти люди – обычные жители Бутырского района города Москвы, ничем не примечательные, необщительные, как правило, редко покидающие свой район, даже свои квартиры, маленькие неприметные люди. И если ничье подсознание не пишет о них текстов внутри черепной коробки, пусть будут хоть какие-то тексты, написанные мной. У этого письма нет миссии и благородства, как нет ни того, ни другого у тех людей, о которых пойдет речь.

А может быть, речь пойдет и не только об этих людях – и не о людях вовсе, а о воздухе, в котором они завелись и отпечатались, – о весеннем свежем воздухе в паре километров на север от Третьего кольца.

Пусть будет пролог

Видел когда-то опубликованный текст предпоследнего сценария Геннадия Шпаликова «Прыг-скок, обвалился потолок». Начинался текст так: «Пусть прологом этой истории будет то, как рано утром по снежным, светлым, дождливым утрам дети идут в школу. Заспанные еще, в своих заботах. С портфелями, ранцами, в расстегнутых пальтишках или аккуратные, – особенно девочки, – просто женщины молодые, в цветных колготках, и даже школьные платья у них выше колен. Городские дети в трамваях, в метро».

Довольно оригинальная тут авторская пунктуация, но мысль, как часто бывает у Шпаликова, просматривается легко. В этом прологе он хочет изобразить многообразие современной жизни – ее молодую радость и насыщенность. Видимо, чтобы сценарий взяли в работу.

Сценарий в работу не взяли, Шпаликов написал что-то еще, а потом повесился в комнате № 6 Дома творчества «Переделкино». Повесился не от того, что сценарий не взяли в работу, а просто потому что самоубийство было частью его биографии. Но об этом подробно рассказывали режиссер Сергей Соловьев и обнаруживший тело Шпаликова Григорий Горин. Обо всех них тоже можно бы рассказать, но, наверное, в другой раз.

Да, так вот пролог Геннадия Шпаликова. Это отличная идея.

Все начнется с экскурсии группы молодых людей к памятнику «Ленин и электроплуг» в Гончаровском парке, потом углубится в историю и выйдет на плато современности, где знакомые персонажи живут свою жалкую, но местами обаятельную жизнь.

Гончаровский парк – небольшой кусок зеленой земли с прудом между улицами Гончарова и Руставели. Парк сделан неплохо, потому что был частью программы обновления всего хорошего в городе, там сделали детские площадки, выстригли газоны, в пруду пустили фонтан. В парке есть памятник, который называется «Семья», но он ни у кого интереса не вызывает: там антропоморфная фигура вроде женщины и мужчины в обнимку держит что-то похожее на ребенка.

А вот памятная стела «Ленин и электроплуг» – это другое дело, это остановка на пути экскурсии. Экскурсия такая современная – впереди молодой человек с длинными волосами и в очках, он говорит в прилепленный к голове микрофончик, а за ним идут такие же модные молодые люди с приемничками и наушниками, слушают рассказ о районе. Это же Москва, кругом всегда шумно, а ведет свою группу экскурсовод от Миусского кладбища – это не очень близко, даже район не тот, но кладбище ничего себе, интересное. Там похоронены Дзига Ветров, Игорь Можейко, более известный как Кир Булычев, Валерий Гаркалин, более известный как Василий Кроликов.

Остановка «Ленин и электроплуг». Я смотрю на группу издалека и не слышу, что говорит экскурсовод, но думаю, что говорит он примерно следующее:

– Земля Бутырского хутора в 1832 году была арендована у церкви для создания Московского общества сельского хозяйства под покровительством генерал-губернатора Дмитрия Голицына. После революции 1917 года земли Бутырского хутора были отданы Московскому зоотехническому институту в качестве опытных полей. Здесь был устроен первый в РСФСР совхоз.

Слушатели стараются быть вежливыми, не прерывать, хотя не все они понимают, чем совхоз отличается от колхоза, а РСФСР от СССР, впрочем, действительно, зачем так много слов?

Полная девушка в крупных очках и желтой футболке говорит своему спутнику: «Дима, сколько можно? Опять ты свое вино пьешь? Одиннадцать утра. Ты говорил, что после экскурсии мы поедем к родителям!»

Дима тоже полный, тоже в очках, смотрит мимо девушки, улыбается, прихлебывает из пластиковой бутылки, которую обычно используют при занятиях спортом. Он ничего не отвечает.

В любой группе из пятнадцати человек и более будет кто-то пьяный, это так всегда. Будет пьяный, будет девушка без лифчика, будет сгорбленный непромытый человек, которому то ли девятнадцать, то ли шестьдесят два, будет девушка, которая все записывает, будут две пенсионерки в сарафанах. Одна из них в шляпе. Их непременно будет две. Еще будет несколько мужчин, которые пришли, потому что их жены так захотели.

Длинноволосый молодой экскурсовод продолжает:

– Вплоть до второй половины ХХ века основной тягловой силой были лошади. И не только в России, но и в США, и в Западной Европе. В ФРГ количество тракторов превысило количество лошадей в сельском хозяйстве только в 1954 году.

Первые тракторы начала ХХ века не всегда подходили для обработки земли, потому что своими железными колесами уплотняли почву. Эта проблема была решена позже благодаря резиновым шинам и гусеницам. Кроме того, двигатели внутреннего сгорания были не только менее надежными, чем сейчас, но и менее надежными, чем электродвигатели.

Поэтому в полях часто использовался электроплуг. Для работы электроплуга была необходима соответствующая инфраструктура, проще говоря, в поле должно было быть электричество. Ленин, как известно, электричество любил и хотел всю страну электрифицировать. Поэтому он лично участвовал в испытаниях первого электроплуга на полях Бутырского хутора.

Дальше экскурсовод должен процитировать статью В. З. Есина «Ленин на электропахоте»:

«Владимир Ильич пристально следил за ходом строительства электроплугов. Часто вызывал к себе в Кремль нас, членов комиссии „Электроплуг“. Сам он непосредственно связывался с заводами – строителями плугов, требовал от ВСНХ безусловного выполнения графика строительства. А когда, помню, Брянский завод несколько опаздывал со сдачей плуга, Ильич потребовал на заседании Совета труда и обороны объявления строгого выговора Богданову – председателю ВСНХ – за нераспорядительность.

Наконец в октябре 1921 года один агрегат электроплуга был доставлен на поле Бутырского хутора под Москвой, и на 22 октября 1921 года было назначено испытание этого первого электроплуга.

Был хмурый, прохладный октябрьский день. Владимир Ильич с Н.К. Крупской и сестрой Марией Ильиничной приехали около 11 часов утра. На месте испытания собрались ответственные представители ВСНХ, Наркомзема и других наркоматов и ведомств.

Когда были начаты испытания и балансирный (перекидной) восьмикорпусный плуг, влекомый стальным тросом, пошел вперед, делая восемь глубоких борозд, – Владимир Ильич пошел рядом за плугом и, как зачарованный, смотрел, как ровно и красиво укладываются восемь пластов земли. Мы, члены комиссии „Электроплуг“, просили Владимира Ильича держаться подальше от плуга, так как мог оборваться трос, или плуг мог потерять устойчивость, выскочить из борозды и ударить хвостом. Но эти уговоры плохо действовали. Владимир Ильич продолжал ходить за плугом, от лебедки к лебедке, находившихся на расстоянии около 400 метров. К сожалению, наши предупреждения о том, что плуг может терять равновесие, подтвердились. Дело в том, что поле Бутырского хутора было сильно исхожено и изрезано протоптанными дорожками. Когда плуг встречал на пути твердую почву – протоптанную дорожку, – он вздрагивал, и хвост его моментально выскакивал из борозды. Владимир Ильич сердито спрашивал: „Какого черта он у вас хвостом вертит?!“

Весь день до темноты Ленин провел на поле Бутырского хутора. Он расспрашивал конструкторов о том, как упростить конструкцию всей системы электроподводки к полю, где будет проводиться электропахота, как создать большую устойчивость плуга в работе, чтобы он не выскакивал из борозды. Лениным был поставлен и такой вопрос: „Нельзя ли изменить конструкцию плуга так, чтобы включение электромоторов на электролебедках производилось с балансирного плуга, с тем чтобы сократить обслуживающий персонал?“

Дело в том, что обслуживающий персонал на агрегате состоял из пяти человек: один на плуге, двое на лебедках и двое около трансформаторов. Это-то и подметил Ленин.

Позднее из разговоров с Н.К. Крупской стало известно, что Владимир Ильич уехал с поля Бутырского хутора недовольный. Конструкция плугов и вся система пахоты его, видимо, не удовлетворили».

Вы только представьте себе это тусклое промозглое 22 октября 1921 года на Бутырском хуторе. Еще идет гражданская война, разруха, голод, вообще-то еще нет Советского Союза. И Ленин в штиблетах и накинутом пальто идет по пахотной грязи, она вот-вот начнет промерзать, но электроплуг испытать необходимо. Да еще дать ценные указания, мысленно прочитайте их голосом Ленина, – «Нельзя ли изменить конструкцию плуга?..»

По мотивам этого исторического эпизода написана картина Константина Ивановича Финогенова «В.И. Ленин на испытании электроплуга „Фаулер“ в октябре 1921 года» (1939).

Кто-то ошибся. Или Финогенов, или Есин. Есин пишет, что на Бутырском хуторе в октябре 1921 года Ленин испытывал плуг Брянского завода, а Финогенов упомянул в названии картины плуг американской компании «Фаулер». Или кто-то ошибся, или Ленин приезжал на поля Бутырского хутора больше одного раза. Не то чтобы это было важно, но стела в парке есть, а стелы по пустякам не ставят.

С другой стороны, все пророчества о будущих успехах электроплуга оказались ложными, а не самосбывающимися. «…мы можем заранее предвидеть грядущую победу электроплугов над своими конкурентами – разнообразными тракторами. Там, где на поле земледельческого труда существует электрический привод, электроплуг уже и в настоящее время решительно побивает трактор». Это было сказано на восьмом съезде Советов Государственной комиссии по электрификации России.

Почему мне все это кажется важным? Примерно потому же, почему Геннадию Шпаликову казались важными платья выше колена у школьниц. Это часть разнообразия наблюдаемого мира – и полная девушка в яркой футболке, и микрофончик экскурсовода, и электроплуг, и даже Ленин. Ленин на испытаниях электроплуга делается живым и почти безобидным, несмотря на свою строгость. И как-то даже забываешь, чем он занимался в истории России. Так вот думаешь – испытывал бы электроплуги, может, и вреда бы поменьше было. Но тут меня окоротят эквилибристы историософских рассуждений о роли личности вообще, а Ленина – в частности. И будут правы, потому что пролог затянулся.

При чем здесь Фрейндлих

У могилы Патрика Гордона есть тайна, хорошая крепкая городская тайна, и заключается она в том, что никакой могилы Патрика Гордона нет.

На Введенском кладбище, которое ранее называлось немецким, стоит памятник – третья от угла могила на одиннадцатом участке, грубый камень, на нем надпись: Hier ruhen die Gebeine des Obersten Gordon / zeitgenossen Peters des Grossen / und Leforts im Jahre 1877 hierher / Überfuhrt aus seinem ehemaligen / Hause nahe der Deutschen Strasse. Переводится это буквально так: «Здесь покоятся останки полковника Гордона / современника Петра Великого / и Лефорта в 1877 году / перенесенные сюда из его бывшего / дома у Немецкой дороги».

Надпись даже по российским меркам конца XIX века – крайне небрежная. Почему фамилии без имен? Что за характеристика такая – «современник Петра Великого»? Почему о Лефорте не сказано ничего? И главное – отчего это Гордон назван полковником, хотя умер он полным генералом?

Предполагается, что «останки были перенесены» от дома у Немецкой слободы – это значит от храма Троицы, который в 1680-х Гордон и построил. Это была его католическая община. Храм был деревянным, отчего быстро сгорел, что и неудивительно. Удивительно, что Патрик Гордон завещал храму свою библиотеку, которая там и хранилась. Впоследствии на месте сгоревшего возвели каменный храм, останки Патрика Ивановича Гордона и Франца Яковлевича Лефорта захоронили под алтарем. Храм в 1812 году сгорел во второй раз, община перешла в новый храм Петра и Павла в Милютинском переулке. И вот, значит, в 1877 году прах Гордона и прах Лефорта переехал на постоянное место посмертного жительства, на Немецкое кладбище.

Поскольку имя Гордона на памятнике не значится, некоторые исследователи говорят, что памятник, может быть, и не совсем кенотаф, а покоится под ним сын Патрика – Теодор Игнаций, который как раз и был полковником, хотя был им недолго, поскольку в 1712 году был отстранен от командования Киевским драгунским полком после поражения в битве под Пиздрей, что у Познани. Хотя это не объясняет, почему без имени захоронили в той же яме прах Лефорта.

Умерли эти, как написано на памятнике, современники Петра Великого в один год. Похороны Лефорта наверняка были очень интересными, но нас интересует только Гордон. Дело в том, что он командовал Бутырским полком, который квартировал вот ровно на том месте, где проходила экскурсия из предыдущей главы.

Частично казармы Бутырского полка стояли на месте нынешней Бутырской тюрьмы, а точнее, как принято говорить на сатанинском канцелярите, – ФКУ СИЗО–2 ГУФСИН России по г. Москве. Были казармы и по другую сторону Дмитровского шоссе, на улице, которая теперь называется Астрадамская. Тут нам нужно определиться, берем ли мы Астрадамскую улицу в свой рассказ или не берем.

Существуют две версии происхождения названия «Астрадамская». Первая: здесь Петр I велел организовать ферму, устроенную по принципу тех хозяйств, которые он видел в своих зарубежных вояжах. Известно, что в письмах Петр называл Амстердам Астрадамом. И некоторую часть своего Бутырского полка Патрик Гордон разместил тут же. Название местности располагало. И тогда все, как говорится, складывается у нас «в елочку», тогда тут вам и Петр I, и Амстердам, и Бутырский полк под руководством Патрика Гордона.

Но есть вторая версия: еще за сто пятьдесят лет до Петра эту местность называли Остроганова пустошь. Постепенно слово «Остроганова» превратилось в «Астрадамово». Это уныло и тянет болотами, но именно потому, скорее всего, правда. Стояли ли здесь части полка? Положим, стояли, но в небольшом количестве. Сейчас Астрадамскую улицу связывает с военной тематикой музей-мастерская скульптора Вучетича, в которую упирается проезд. Из-за забора видно гигантскую голову Ленина и такую же голову волгоградской Родины-матери. Обе из гипса.

На гербе Бутырского полка – центавр, наполовину мужчина, наполовину конь, стреляющий из лука назад. Фигура неоднозначная – вроде бы боец, отстреливающийся при отступлении. Тут вспоминается шутка о французских танках, на которых есть зеркала заднего вида.

Главное – нам теперь совершенно точно ясно, что Патрик Гордон самым тесным образом связан с местностью, которую называют Бутырский район, а до того – Бутырский хутор, а до того – Бутырская слобода. Почему это важно? Потому что Патрик Гордон – великий шотландец на русской службе.

Родился Патрик Гордон в Абердиншире в 1635 году, прямой его предок Эдам Гордон оф Стрэтбоги был в XIV веке послом короля Скоттов Роберта I Брюса. Род, стало быть, знатный. А тем, кто рожден в хорошей семье, делать особенно нечего – или монастырь, или военная служба. Что интересно, Патрик Гордон сначала попробовал монастырь и нашел это весьма скучным, как и задумано. Не окончив Бруансбергской иезуитской коллегии, Патрик решил стать военным наемником.

Видели когда-нибудь карту Европы XVII века? Чудо какая пестрая, особенно в центре! Если бы песенный конкурс «Евровидение» проходил в 1650 году, он бы длился года полтора, пока там Германия со своей феодальной раздробленностью разберется, кто за кого голосует. Вот и Браунсберг, где пытался учиться Патрик Гордон, был то на территории Пруссии, то на территории Польского королевства, а сейчас это Бранево в шести километрах от границы Калининградской области.

Гордон воевал на стороне шведов, попал в плен к полякам. В то время считалось, что если нанимающая сторона в течение нескольких недель не выкупила своего солдата из плена, он имеет право перейти на сторону противника. И Патрик Гордон перешел. Тут надо понимать, что в рамках этики наемников это было практикой не просто нормальной, а, вероятно, единственной, которая могла обеспечить выживание. Гордон пытался вернуться в родную Шотландию, но любые планы того времени нужно умножать на сложности коммуникации и логистики. Между тем, хорошего военного в Варшаве заметил русский дипломат со звучным именем Замятня и простой фамилией Леонтьев. Патрика Гордона переманили в русскую армию Алексея Михайловича, который как раз занимался реформированием войска.

В Москве Патрик Гордон жил в Немецкой слободе, где и все иностранцы. Слово «немец» и означало иностранца – того, кто нем на русском языке.

С Петром Гордон познакомился через Лефорта, и подружились они в деловом смысле до такой степени, что Петр I присутствовал при смерти любимого генерала и закрыл ему глаза.

Гордон служил России до самой своей смерти в 1699 году. (Тут мне вспомнилось название книги Валерия Попова «Плясать до смерти», где смерть – не обозначение срока, а степень неистовства.) Мы все это знаем, потому что от Петра (Патрика) Ивановича остались дневники, сейчас издано шесть томов, но это далеко не все им написанное. Помним, что его библиотека с архивом хранились в сгоревшей церкви. Историки считают, что несколько тетрадей утеряны безвозвратно или, если угодно, никогда не были и не будут обретены.

Когда Гордон поступил на русскую службу, ему обещали двадцать пять рублей золотом и пушнины на такую же сумму, однако ответственный за выдачу дьяк медлил, пришлось дать взятку. Гордон расстроился до того, что хотел уж уехать, но боярин Милославский уговорил шотландца остаться.

Как и многие иностранцы в России, Патрик Гордон жил хорошо, но трудно. Женился на дочери полковника Филиппа Вагнера ван Бокховена, которой тогда было тринадцать лет. Франц Лефорт, кстати, женился на племяннице того же полковника. Можно сказать, будущие соседи по могиле породнились. Тут на всякий случай следует уточнить, что фамилию Филиппа Вагнера писали на русском по-разному, то через «о», то через «а», а то и через «у».

Алексей Михайлович отправил Гордона в Лондон с дипломатической миссией в 1666 году, миссию Гордон провалил, за что был сослан из столицы на Украину, где сначала подавлял восстание в Запорожье, потом служил в Киеве. В 1686 году Гордона даже отпустили на родину, в Шотландию, при условии, что его жена и сын останутся в Киеве. Практика, которую российские власти применяли и до Петра, и, как мы видим, при Софье, и через двести лет при власти Советов. Гордон в Шотландию съездил, вернулся и подал прошение об отставке. Прошение отклонили, генерал-майора разжаловали до поручика и пригрозили ему ссылкой в Сибирь. Контраст между Шотландией и Сибирью Патрик Гордон чувствовал хорошо и даже разницу между Сибирью и Москвой понимал, поэтому попросил отыграть все назад. Запись в дневнике: «Петр и Иван Алексеевичи всемилостивейше прощают меня и оставляют в прежней должности».

Тогда Гордону и поручили командовать Вторым Московским выборным полком, называемым еще Бутырским. Это был славный полк, который участвовал во всех кампаниях с 1658 года – и башкирское восстание давили, и разинское, и царя сопровождали по всякому поводу. Хороший полк, лучший, может быть.

Алексей Михайлович принципиально не назначал главами выборных полков иностранцев, но Гордон был иностранцем особенным, доказавшим свою верность уж тем, что вернулся из Шотландии. Хотя отчасти это была верность не столько царю, сколько жене и сыну, но все же верность.

«Я дал смотр регименту в целях его пребывания на реке в день Богоявления». «Список рег [имента] для средств на сей месяц: 39 сержантов, 41 фюрер и фурьер, 69 капралов, 48 флейщиков, 626 солдат; всего 823 человека; отставных солдат 8, 99 вдов, 43 сироты». Это записи за январь 1690 года, командир осматривает полк для участия в празднике Богоявления.

Фюрер – ротный подзнаменник, то, что в XVIII веке соответствовало прапорщику. Да, в украинском языке знамя и называется «прапор».

Фурьер – ротный заимщик, подчиненный квартирмейстера, тот, кто отвечает за размещение части полка.

Флейщики – музыканты, Flötenspieler.

Вдовы и сироты – те, кто остался при полку после гибели служивших в нем.

Полк был большой и хорошо, как видим, укомплектованный, а также социально ответственный. Гордон вел хозяйство обстоятельно и точно. И как это теперь представить, где они все квартировали?

Ведь не было тогда ни улицы Руставели, ни улицы Гончарова. Да и самого Гончарова еще не было. А Бутырский полк уже был.

О Гордоне написано много, и лучше всего написано им самим, но нам он важен именно как человек из Бутырок. Так он писал в своем дневнике 4 апреля 1698 года: «Побыв немного дома, я отправился в Бутырки, где отпустил две трети офицерского состава домой, а сам на всякий случай остался на ночь в полку».

Из дома – это значит, из иноземной слободы, от станции метро «Бауманская», которая там появилась через 245 лет после смерти Гордона, до станции метро «Бутырская», которая тут появилась через 317 лет после его смерти. Пешком два часа шестнадцать минут, на велосипеде – пятьдесят. Гордон ехал верхом, уж точно не быстрее велосипеда, наверное, за час добрался. Жаль, мы не знаем, какая была погода в том апреле, однако, имея представление о нашем климате, можем предположить, что было еще слякотно и зябко, ранние сумерки.

А ехал Гордон в свой полк, чтобы остановить очередное стрелецкое восстание. Петр тогда был в Великом посольстве, ездил по миру. Страной управлял триумвират Нарышкин – Голицын – Прозоровский, а Гордон отвечал за военное хозяйство. Четыре стрелецких полка из-под Торопца двинулись на Москву.

«Состоялось еще одно заседание совета, и я получил предписание двинуться с пехотою и артиллерией на реку Ходынку и ждать приказаний. Выплатив солдатам месячное жалованье… я отправился со своим полком из Бутырок к маленькой речке Ходынке, где мы разбили лагерь. В моем распоряжении имелось пять пушек и 150 повозок. Остальные три полка подошли к полуночи».

Гордон трижды ходил в стан бунтовщиков, уговаривая их вернуться к месту службы, но прежде выдать зачинщиков. Стрельцы не соглашались. Тогда в них стали стрелять, а позже пленять и допрашивать.

«24 человека признались в своих страшных преступлениях, которые они намеревались сотворить по прибытии в Москву: перебить часть бояр и добиться введения новых правил службы и повышения жалованья. Они были приговорены к смертной казни через обезглавливание. Все приговоренные исповедались и приготовились к смерти».