Адописные иконы: Когда он заплачет

– Итак, перейдём к главному: зачем Сатане понадобилось создавать эту икону и какое зловещее пророчество с ней связано?

Ди Брюль, не вправе ничего скрывать, поведал, что Люцифер создал четыре иконы, мерзкие подобия божественных образов, наделив их силой своих самых верных приспешников – четырёх владык преисподней: Люцифуга, Астарота, Агалиарепта и Ариила. Собранные воедино, эти иконы могли высвободить мощь, сравнимую с силой самого падшего ангела. Он спрятал их в разных местах, чтобы в час предательства своими соратниками мог призвать адское воинство на свою защиту. И наложил на те иконы проклятие: ни ангелы, ни демоны не могли ощутить их присутствие, не смели прикоснуться к ним. Но…

– Но, видимо, в гордыне своей Люцифер забыл упомянуть людей, – проронил Марк, инстинктивно бросив взгляд на послушника Иф, съёжившегося в страхе у стены. – Тех, кого он презирал, не видя в них угрозы?

– Именно, – мрачно подтвердил Ди Брюль.

– Выходит, Сатана, который не в состоянии сам их найти, рассчитывает, что кровь самого Люцифера должна указать смертным путь к дьявольским иконам, – продолжал допрос прокуратор. – И когда же свершится это ужасное пророчество?

– Когда икона с ликом Люцифера явится миру и прольет черные слезы, – прошептал Ди Брюль, – тогда настанет час исполнения.

– «Когда Люцифер заплачет – адом будет править Сатана», – пробормотал Марк, вспомнив древнее пророчество, и взглянул на Ди Брюля с подозрением. – Но почему именно в Сен-Дени была написана эта дьявольская икона?

Марк чувствовал явный подвох. Любое пророчество, словно искусно сплетенная сеть, требовало определенных действий, условных узлов, чтобы воплотиться в реальность. И эта сила, стоявшая по ту сторону допроса, невероятно сильно сопротивлялась усилиям прокурора Марка выяснить правду, и ему становилось все труднее удерживать трость, пламя которого, то становилось синее, а то совсем блекло.

– «Только тогда, когда кости королей увидят свет…», – прохрипел Ди Брюль чужим, потусторонним голосом, – «… там, где было создано проклятие, и сердце ребенка найдет упокой среди королей, а иноверцы измажут лица королей и будут прогнаны иноверцами – икона вберет в себя силу и начнет свой путь к свержению Люцифера из ада.»

С древних времен известно: чтобы вдохнуть, невероятную силу в проклятие, необходима мощная энергия, и осквернение могилы является самым эффективным средством для этого. Королевские усыпальницы полны невероятной, потусторонней энергией из-за людского притяжения к ним, для поклонения последнему приюту великих владык. Но как такое возможно, что кости королей Сен-Дени увидят свет? Может, имелось что-то другое? И почему сердце ребенка должно найти упокой среди королей, когда известно, что у королей всегда вырезали сердце и хоронили вне стен Сен-Дени? Что за ребенок? Почему только сердце? И, как иноверцы измажут лица королей и сами же себя прогонят? Условия свершения проклятия казались сплошной бредятиной.

Прокуратор Марк убрал трость, и свет её тут же угас. В сознании его пульсировала лишь одна мысль, обжигающая, как клеймо: совершено злодеяние – дерзкое, богохульное написание пророчества, чреватое неисчислимыми бедствиями для Земли. Предотвратить его последствия – задача, титаническая в своей неопределенности, когда неизвестны ни последовательность событий, ни место, ни час? Предстоит, вероятно, ждать веками, ведь для Сатаны время – ничего не значит.

– Утверждаю вердикт! – провозгласил прокуратор Марк. – За сговор с силами ада, за создание запретных пророчеств, но ввиду оказания содействия и помощи прокуратору тьмы – Ди Брюль приговаривается к заточению в аду на восемьсот лет, без права возвращения к земной жизни ни в каком обличье.

Ди Брюль, исполнив волю прокуратора, замер на мгновение, и тело его, безвольно обмякнув, рухнуло на плиту для мертвецов. Веки сомкнулись, словно запечатывая бренный мир. Приговор прозвучал, и теперь ничто не удерживало его от перехода в небытие. Впрочем, даже в царстве теней он не был в безопасности: прокуратор тьмы, он же перфект небес, мог призвать его на допрос из самой преисподней.

Марк вновь водрузил на переносицу рубиновые очки, и, медленно ступая, приблизился к застывшему в оцепенении молодому монаху. Его лицо, искаженное ужасом, будто приклеилось взглядом к невидимой точке впереди. Еще бы, не всякому смертному выпадает сомнительное счастье лицезреть подобное зрелище. Главное, чтобы юноша не лишился рассудка, ведь у прокуратора на него были свои планы. Марк склонился, провел пальцем под носом послушника Иф, собирая выступившую голубую кровь. С неспешной театральностью поднес окровавленный палец ко рту и, прикрыв глаза, прикоснулся к нему кончиком языка.

– Привкус меди, как у избранных. Знаешь ли ты, что кровь – это живая библиотека, хранящая знания не только о своем владельце, но и о целых поколениях предков? Нужно лишь уметь ее читать.

Марк еще раз коснулся языком голубой крови, затем, уронив подбородок на грудь, замер, погружаясь в откровения, сокрытые в крови юного монаха. Палец, словно застывший в воздухе, украшала капля крови, которая, казалось, испарялась прямо на глазах.

– Те же светлые волосы, горделивая осанка, длинная шея и пронзительно-голубые глаза, как у твоей прабабки – Анны Ярославны. Видимо, это пугающее сходство с ней посеяло страх в сердце твоего отца. Он выбрал наследником трона третьего сына, лишь бы избежать конфликта власти с королевским окружением и противостояния со Святой Церковью. Король испугался, что ты, подобно своей русской прародительнице, покусишься на старые католические устои. В твоих жилах течет столько королевской крови, сколько не сыскать ни в одном французском монархе.

Прокуратор Марк приподнял голову и, наклонившись, впился изучающим взглядом в испуганное лицо юноши.

– Ты – именно тот, кто мне нужен. Ты пойдешь со мной.

– Что будет с аббатством Сен-Дени? Я слышал пророчество о королях…

Марк присел на корточки, силясь сквозь стекла очков поймать взгляд послушника Ифа. – Неужели тебя волнует лишь это? Тебе безразлично, куда я тебя поведу?

– Я исполню любое ваше повеление, – прошелестел послушник Иф, – но сердце мое навеки принадлежит Сен-Дени. Обители, приютившей меня, согревшей душу, даровавшей смысл жизни и научившей смирению пред Господом. Месту, где находят последний приют коронованные особы, в святой тиши его стен.

Марк выпрямился, разведя руками в жесте показного отчаяния.

– Что Сен-Дени? Прах и тлен! – прогремел его голос. —Аббат Сюжер жаждет обновления Сен-Дени. Да будет так. А ты пойдешь со мной и станешь хранителем пророчества, чтобы оно не исполнилось. Это твой долг.

Прокуратор Марк знал: оставив Сен-Дени, юный монах Иф, в чьих жилах текла гремучая смесь кровей самых благочестивых и влиятельных монархов, никогда не упокоится рядом с предками в его священных стенах. Он станет призраком, обреченным на вечное скитание, тенью, живущей до тех пор, пока существуют те, кто отбрасывает ее. Имя его канет в Лету, и ни одна молитва не вознесется в его честь.

Оставив молодого монаха наедине с молитвой в церкви Сен-Дени, словно даруя ему последнее свидание с обителью, прокуратор Марк направился к аббату Сюжеру. Войдя в келью, он застал настоятеля, поглощенного глубокой думой, сидящим на своем топчане. Увидев Марка, монах лишь слабо приподнял руку, не поднимаясь в знак приветствия, а лишь устало взглянул на него. Казалось, последние сутки не только морально надломили его, но и иссушили физически, будто незваный гость невольно вытянул из него всю жизненную энергию, оставив лишь изнуренное желание покоя и тишины.

– Ты утаил, что под твоим кровом король королей, – с гневом проронил Марк.

– Какой смысл в словах, сир, когда вам и так все ведомо? – прозвучал тихий ответ.

– Отныне его место рядом со мной. Наутро мы отбываем. Можешь проститься с ним.

Снаружи, над Сен-Дени, по-прежнему бушевала гроза, дождь хлестал по стенам, а молнии пронзали небо. В своей скромной келье послушник Иф, как всегда, чувствовал себя в безопасности, словно здесь, в этих стенах, его оберегал сам Господь. Но сознание скорой утраты этого мира уже омрачало его душу тихой грустью. Преклонив колени перед простым деревянным крестом, он пытался навечно запечатлеть в памяти запах своего убежища, его успокаивающую простоту.

Медленно, словно с чувством вины, вошел аббат Сюжер, сжимая в руке цепочку с свисающим золотым крестом. На его концах красовались геральдические лилии, а в самом центре, словно бьющееся сердце, сиял красный рубин. Остановившись позади послушника Иф, аббат бережно надел крест ему на шею.

– Аббат монастыря Клерво, Бернард, – тихо начал настоятель, – передал моему предшественнику, аббату Адаму, этот крест династии Капетингов, с символами Непорочной Девы, вместе с письмом, где просил укрыть тебя в нашей обители, дабы избежать распрей власти во Франции. Архиепископ Римский, Ги де Шатольон, преподнес этот крест королеве Анне Ярославне, из русского рода Рюриковичей, – в память о ее коронации с королем Франции Генрихом Первым, из рода Капетингов, в годовщину их свадьбы в 1053 году.

Аббат Сюжер положил руки на плечи послушника Ифа и поцеловал его в затылок.

– Ты отправляешься с прокуратором Марком в дальний путь, который не каждому смертному под силу. Не забывай, кто ты есть: Иф, из династии королей Капетингов, Шётконунгов и Рюриковичей, послушник церкви Сен-Дени, воспитанник аббата Адама и аббата Сюжера.

У настоятеля по щекам потекли слезы, и он крепче прижал к себе послушника, чтобы тот не увидел его слабости.

– Отец Сюжер, храните Сен-Дени, – с дрожью в голосе попросил молодой монах.

– Обязательно, сынок, – ответил аббат Сюжер. – Обязательно.

До восхода солнца настоятель обители провел в молитвах, не покидая своей кельи. Когда совсем рассвело, он с огромной печалью в сердце направился в комнату послушника Иф. Тот, одетый в монашескую одежду, лежал на своем топчане, скрестив руки на груди. Его лицо выражало мертвое спокойствие. Аббат осторожно подошел к нему и с большим нежеланием коснулся тела, чтобы убедиться в уходе послушника. Тело оказалось холодным. Сюжер, склонив голову, осмотрел тело и только теперь заметил, что одна кисть руки послушника сжата в кулак, словно он что-то держал. Отпечаток креста остался на одежде, но самого символа божественной власти не было. Значит, он забрал его с собой.

– Он мертв? – раздался голос за спиной.

– Он мертв, – оглядываясь, подтвердил аббат. – Брата Ифа больше нет с нами.

Стоящий в дверном проеме монах Фома перешагнул порог и, перекрестившись несколько раз, поинтересовался:

– Будут указания внести это в летопись?

У монаха Фомы обнаружился невероятно красивый почерк, и поэтому в обители ему поручили вести летопись аббатства Сен-Дени, с надеждой сохранить для потомков происходившие события. Но никто не знал, что он еще вел свою, скрытую от всех, летопись, внося туда то, о чем монахи пожелали бы оставить в тайне навечно. Теперь же Фома стоял у мертвого Иф, ожидая указания аббата, не зная, как сейчас поступить.

Увидев лист пергамента на полу у топчана, Фома, не спросив даже разрешения у аббата из-за невероятного любопытства, поднял его и с интересом, а скорее со страхом, стал рассматривать его.

– Что там? – вопросил с беспокойством аббат Сюжер, увидев страх в глазах монаха. – Дай сюда!

Фома протянул пергамент, который оказался наброском адописной иконы, сделанным рукой Ди Брюля. Не понимая, откуда он тут взялся, аббат Сюжер машинально перевернул его. На обратной стороне обнаружился аккуратно написанный синим цветом текст на латыни почерком послушника Иф.

– Что это значит? – поинтересовался Фома, обладающий небывалой зрительной памятью. – На самом дьявольском рисунке написано: «Когда икона заплачет, то смертью станет править Сатана», а на другой стороне – условия ужасного пророчества!

Растроганный тем, что даже перед смертью послушник Иф, беспокоясь об аббатстве, постарался донести наставнику то, что услышал в старом дефюе, аббат прочитал вслух: «Сен-Дени. 1140. Там, где было сотворено проклятие – икона Сатаны вберет в себя силу и начнет свой путь, когда свершится: Кости королей увидят свет. Сердце ребенка найдет упокой среди королей. Иноверцы измажут лица королей и будут прогнаны иноверцами».

– Брат Фома, – обратился аббат Сюжер после прочтения текста, грозно смотря на взволнованного монаха, – я запрещаю вносить это событие в летопись аббатства! Требую забыть обо всем этом! Ты меня правильно понял?

– Да, святой отец, – опустив голову, проронил летописец, заранее зная, что он не сможет предать такой факт забвению и обязательно внесет его в свою тайную летопись.

– Сожги это, – аббат протянул листок, но, вдруг вспомнив указания прокуратора Марка, с беспокойством добавил: – Никто не должен знать об этом пророчестве. Прокляну!

В 1144 году аббат Сюжер закончил обновление церкви аббатства Сен-Дени, выполнив обет, данный самому себе и прокуратору Марку. Аббатство Сен-Дени стало воистину великолепным произведением искусства, явившись прародителем готического стиля.