Чёрная нить

Глава 13

Щуплый, среднего роста паренёк в замызганной толстовке с капюшоном вёл нас по сырому коридору подземелья. Свет его налобного фонаря выхватывал из темноты то ржавые трубы под потолком, то лужицы на неровном бетонном полу. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, с горьковатым привкусом ржавчины и давно застоявшейся воды. Периодически парень оборачивался, поглядывая — не отстали ли мы. Честер молча лежал у меня на руках с закрытыми глазами. Пёс даже не шевелился, и это не раз пугало меня до дрожи: приходилось останавливаться, прижимать пальцы к его тёплому боку и ждать, пока не почувствую слабое, но ритмичное дыхание.

Лёха, Макс и Дед о чём-то тихо переговаривались сзади. Их голоса глухо отражались от каменных стен, смешиваясь с монотонным цоканьем капель где-то вдалеке. Мне же было совсем не до разговоров. Мои мозги полностью поплавились от событий последних часов. Голова гудела, в горле пересохло, а ноги налились свинцовой тяжестью. Но один вопрос никак не давал покоя, вгрызаясь в сознание, как клещ: зачем эти люди — если их, конечно, можно было назвать людьми — хотели забрать с собой Деда? И главное: куда?

— Дед, слушай, — я с трудом разлепил губы, — а чего они тебя вообще схватили?

— Откуда мне знать, сынок? — голос у Деда был хриплым и каким-то растерянным. — Подошли двое. Посмотрели на меня — так странно, будто оценивали. И под руки сразу. Да ещё больно так, ироды, своими пальцами впились.

— То есть они просто посмо...

— Мы пришли! — с неожиданной радостью и даже гордостью в голосе перебил меня Коля. Он широко развёл руками, будто показывал главный приз.

Нашему взору предстало нечто, чего я никак не ожидал увидеть в городской канализации. Огромный круглый коллектор — судя по всему, старый, дореволюционной кладки, — расширялся в подобие зала. Стены здесь были сложены из тёмного кирпича, кое-где выщербленного временем и покрытого бурыми подтёками. В центре этого подземного зала пересекались восемь рукавов — восемь тёмных туннелей, уходящих в разные стороны. Каждый был отмечен по-своему: над одним висел обрывок красной тряпки на ржавом гвозде, другой был помечен намалёванной белой стрелой прямо на кирпичах, третий — просто куском арматуры, торчащей из стены.

Потолок терялся в сумраке — до него было метра четыре, не меньше. Сверху, из прогнивших швов между кирпичами, свисали длинные седые нити корней, проросших сквозь бетон с поверхности. Кое-где они сплетались в подобие дрожащих занавесей. В центре зала, прямо в каменном полу, были пробиты аккуратные канавки — по ним бежали ручейки воды. Их было несколько, и они сливались в мелкий, но быстрый поток, который с тихим журчанием уходил в самый широкий из туннелей.

Через эти ручейки были перекинуты мостики. Их смастерили из того, что, видимо, нашлось в городе наверху: досок от поддонов, старых дверей, кусков фанеры. Некоторые мостики держались на ржавых трубах, уложенных поперёк канав. Доски местами прогнили, но ходить по ним было не страшно — чувствовалась рука человека, который строил не на скорую руку, а на совесть.

На сухих участках пола, куда вода не дотягивалась, стояли шалаши. Это слово тут подходило больше всего. Каркасы были сбиты из обрезков досок и арматуры, сверху натянут брезент, полиэтилен, куски старого линолеума. Один шалаш вообще был обшит автомобильными номерами — их нашивали внахлёст, как черепицу. Между укрытиями тянулись верёвки с тряпками — то ли для просушки, то ли чтобы разграничить «улицы» этого странного подземного посёлка.

Лампочек здесь было больше, чем в коридоре. Тусклые, в несколько ватт, они висели на скрученных проводах, кое-где примотанных изолентой прямо к кирпичам. Свет от них был желтоватым, зыбким, и он дрожал от малейшего сквозняка. Воздух здесь пах иначе, чем в узком коридоре — теперь к запаху сырости и ржавчины примешивался слабый дымок, варёная картошка, прелая солома и ещё что-то неуловимо жилое, тёплое. Пахло людьми. Многими людьми.

Я переложил Честера поудобнее и огляделся. Из дальних туннелей доносились приглушённые голоса — не один-два, а целый гул. Казалось, десятки людей жили здесь, в этой подземной норе, среди бетона и текучей воды.

Но пока никого не было видно — только тени метались по стенам от мерцающих лампочек.

— Красиво, правда? — спросил Коля, заметив мой взгляд. Он улыбнулся, но в улыбке было что-то настороженное. — Это только начало. Там дальше ещё кое-что есть. И люди. Тут почти полсотни нас. Почти полсотни.

Я промолчал. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Огромный коллектор казался мне живым организмом — он дышал, журчал, поблёскивал влажными кирпичами и ждал. А мы только что вошли в самое его сердце..

Наше изучение странного подземного поселения прервал низкий, раскатистый голос, прозвучавший из полумрака:

— Коля!

В этом окрике чувствовалась железная привычка приказывать, но при этом — странная мягкость, какая бывает у людей, переживших слишком многое, чтобы тратить нервы на пустые крики. Я обернулся и увидел мужчину, который, казалось, занимал собой половину узкого тоннеля.

Это был настоящий великан. Ростом около двух метров, с широченными плечами и мощной грудной клеткой, он весил килограммов сто двадцать, но ни грамма жира — только тяжёлые мышцы, словно выкованные из гранита. Я невольно вспомнил картинки из учебников истории: средневековый кузнец, который сгибает подковы голыми руками. Именно таким был этот человек. Его череп был чисто выбрит и поблёскивал в тусклом свете лампочек, развешанных на проводах, словно сушёные груши. Густая седая борода спускалась до груди, а из-под нависших, похожих на мохнатые козырьки бровей смотрели глубоко посаженные карие глаза. Они не просто смотрели — они ощупывали нас, оценивали, не мигая. В их блеске угадывались и мудрость, и давно притушенная, но живучая жестокость.

— Вот это шкаф — выдохнул Лёха, и в его голосе смешались испуг и восхищение.

Одет гигант был нарочито просто: мешковатые серые штаны, закатанные по щиколотку, тёплая кофта с длинным рукавом, выцветшая до неопределённого цвета, и самые обычные кроссовки, которые, казалось, вот-вот лопнут по швам от такой массы.

— Геннадий Александрович! — Коля чуть ли не подпрыгивал от гордости. — Я ещё выживших нашёл! Ещё четверых!

Мужчина — Геннадий Александрович — не улыбнулся. Он склонил голову к плечу, как пёс, принюхивающийся к опасности, и спросил глухо:

— Проверил их?

— Нет, но они совсем не похожи на тех — начал Коля, но его голос сломался.

— Коля. — В голосе Геннадия Александровича появилась сталь. — Сколько раз тебе говорить? Каждого, кого ведёшь в «Очаг», надо проверять. Каждого. Не важно, похож он или нет.

— Извините, я просто

Коля не договорил. Великан сделал два бесшумных шага, которых я совершенно не ожидал от такой туши, и в следующее мгновение его огромная, шершавая ладонь сжала моё горло. Он легко, словно котёнка, наклонил мою голову в сторону, обнажая шею.

— Эй! Боров! Ты охренел?! — рявкнул Лёха, делая шаг вперёд.

Рядом щёлкнул передёрнутый затвор. Макс, который до этого стоял молча, вскинул автомат и направил ствол прямо между глаз Геннадию Александровичу. Его лицо сделалось белым и совершенно спокойным — тем страшным спокойствием, которое бывает у людей, готовых стрелять без колебаний.

— Успокойтесь, пацаны, — произнёс великан, даже не взглянув на Макса. — Это просто проверка. Если я хотел бы вам навредить, вы бы уже не дышали.

Он медленно, почти церемониально, опустил свободную руку в карман штанов, достал маленький светодиодный фонарик и щёлкнул кнопкой. Резкий белый луч упёрся мне в шею, чуть выше сонной артерии.

— Не шевелиться, — приказал он, и я замер.

Секунда. Другая. Тишина была такой плотной, что я слышал, как где-то в глубине поселения капает вода.

— Не шевелится, — констатировал Геннадий Александрович и разжал пальцы.

Я потер отдавленную шею, сглатывая горький привкус страха. Лёха всё ещё был напряжён, а Макс опустил автомат, но не убрал палец со спускового крючка.

— Извините, парни, — голос великана вдруг потерял жёсткость и стал усталым, даже человечным. — Я не имею права рисковать. Здесь, в «Очаге», прячутся больше полусотни людей. Женщины, дети Если про это место узнают чернокровные — мы все трупы.

— Чернокровные? — переспросил я, всё ещё растирая шею. — Вы их так называете?

— А как иначе? — Он убрал фонарик и тяжело вздохнул. — Кровь у них чёрная, как ночь без звёзд. И она не течёт, а кишит под кожей. Постоянно шевелится, будто там не жидкость, а ртуть живая.

— И как же вы с помощью фонарика поняли, что я не такой? — спросил Лёха, но в его голосе уже не было агрессии — только любопытство.

Геннадий Александрович повернулся к нему и впервые за всё время слабо улыбнулся — уголком губ, устало, но по-доброму.

— Всё просто. У чернокровных эта дрянь под кожей реагирует на яркий свет. Начинает извиваться, как черви под лупой. Если бы ты оказался одним из них — мы бы уже увидели эти чёрные волны. А у тебя чисто.

Он сделал шаг назад, развёл руками, приглашая нас внутрь, и произнёс уже официально, как хозяин:

— Меня зовут Геннадий Александрович. Я глава выживших. Добро пожаловать в «Очаг» — последний оплот живых людей в этом городе.

Мы переглянулись. В лицо пахнуло тёплым воздухом с запахом керосина, варёной картошки и ещё чем-то неуловимым — то ли надеждой, то ли обречённостью. В любом случае, выбора у нас не было.

Мы переглянулись. В лицо пахнуло тёплым воздухом с запахом керосина, варёной картошки и ещё чем-то неуловимым — то ли надеждой, то ли обречённостью. В любом случае, выбора у нас не было.

Геннадий Александрович жестом пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись по узкому, выложенному ржавым железом коридору, который постепенно расширялся. Лампочки на проводах мигали, отбрасывая пляшущие тени на стены из грубого бетона. Кое-где торчали арматурины, а с потолка свисали толстые трубы, покрытые каплями конденсата. Воздух был влажным, спёртым, но не холодным — здесь явно работала какая-то самодельная система отопления.

Вскоре коридор вывел нас в огромный подземный зал. Когда-то это было, наверное, парковочное помещение или склад. Теперь же пространство было разделено на «комнаты» с помощью натянутых верёвок, старых простыней и листов фанеры. В центре горело несколько масляных ламп и одна керосиновая — она стояла на грубо сколоченном столе, за которым какая-то женщина резала хлеб. Вдоль стен лепились самодельные шалаши из палаток, досок и одеял. Над некоторыми висели выцветшие шторы, заменяющие двери.

Людей было около пятидесяти. В основном — женщины, старики и дети. Маленькие девочки и мальчики с испуганными глазами жались к матерям, которые сидели на полу, укутавшись в пледы. Несколько мужчин — крепких, но измождённых — возились у дальней стены с какими-то ящиками и инструментами. Один седой старик с длинной бородой, сидя на перевёрнутом ящике, точил нож о брусок. Все они при виде нас настороженно замолкли, но в их глазах не было враждебности — лишь усталое любопытство и тень надежды.

— Не бойтесь, — тихо сказал Геннадий Александрович, обращаясь ко всем. — Свои. Проверены.

Напряжение слегка спало. Кто-то вернулся к своим делам, а женщина у стола кивнула нам и положила на край ещё несколько кусков хлеба.

— Располагайтесь вон в том шалаше, — великан махнул рукой в угол, где под стеной стоял довольно просторный навес из старых армейских плащ-палаток. Внутри были разложены четыре тонких матраца, набитых, кажется, сеном, и лежали два серых одеяла. — Отдыхайте. Еда будет позже.

— Спасибо, — выдавил Лёха, всё ещё не до конца веря, что нас не пристрелили.

Мы с Максом молча опустились на пол. Тело гудело от усталости, но мысли не отпускали. Я видел, что и Лёха, и Макс думают о том же.

Спустя несколько часов, когда мы немного пришли в себя, я поднялся и вышел из шалаша. Геннадий Александрович стоял у стола, тихо разговаривая с той самой женщиной. Я подошёл.

— Геннадий Александрович, нам нужно поговорить, — сказал я. В голосе моём была такая тяжесть, что он сразу повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Говори.

Подошли Лёха и Макс. Встали рядом, как провинившиеся школьники, Дед же остался в шалаше приглядывать за Честером.

— Мы — начал я и запнулся. Ком подступил к горлу. — Мы во всём этом виноваты.

— В чём именно? — спросил глава, скрестив руки на груди.

— В этой заразе. В чернокровных, — выпалил я. Месяц назад мы залезли в заброшенный штаб гражданской обороны на окраине города. Там оказался бункер, в который мы залезли и обнаружили лабораторию и вот как то так...

— Мы пытались туда вернуться, замуровать всё обратно, сжечь там всё, превратить в пепел, но там уже были чернокровные и наш Андрей... — пытался оправдаться Лёха.

Я посмотрел Геннадию Александровичу прямо в глаза.

— Мы хотим вам помочь. Или попросить у вас помощи. У вас здесь есть люди, оружие, убежище. Может, вместе мы сможем добраться до дневника деда Макса и понять что происходит, или связаться с другими выжившими, с военными.

Геннадий Александрович долго молчал. Его лицо не выражало ничего, только глубокие морщины на лбу стали резче. Он медленно покачал головой.

— Нет.

— Но мы можем — начал было Лёха.

— Нет! — отрезал великан, и его голос эхом разнёсся по залу. Все замерли. — Вы не понимаете. У меня здесь пятьдесят три человека. Дети, старики, женщины, которые потеряли мужей. Несколько мужчин, которые едва держатся на ногах. У нас нет лишних патронов, нет бензина, нет еды на дорогу. Каждый выход наружу — это риск. А вы предлагаете мне отправить людей в самое пекло, практически туда, где всё началось? Ради чего? Ради призрачной надежды?

— Но вы же глава выживших! — крикнул Макс. — Вы обязаны пытаться!

— Я обязан сохранить тех, кто ещё жив, — жёстко ответил Геннадий Александрович. — Моя обязанность — не дать им умереть глупой смертью. Я не поведу их в ваш гараж или лабораторию. И вам не советую. Если хотите остаться здесь — оставайтесь. Но о помощи в вашей авантюре забудьте.

Он развернулся и ушёл к дальней стене, где начал что-то проверять у одного из мужчин.

Мы стояли молча. Я чувствовал, как внутри всё обрывается. Надежда, которую мы несли с собой несколько недель, разбилась о стену чужого спокойствия.

— Идём, — сказал Лёха, положив руку мне на плечо. — Ничего не поделаешь.

Мы вернулись в шалаш. Макс лёг на матрас, отвернулся к стене и натянул одеяло на голову. Лёха сел рядом, обхватив колени. Я опустился на своё место и долго смотрел в потолок, где дрожал свет лампочки.

Постепенно голоса в зале стихли. Кто-то запел колыбельную на другом конце помещения. Запах варёной картошки смешивался с сыростью и копотью. Где-то капала вода. Дед спал у стены, а рядом с ним мой мохнатый друг.

Я закрыл глаза. Сегодня нас приняли, дали угол и еду. Но чувство вины не отпускало. Может быть, завтра Геннадий Александрович передумает. А может, и нет.

— Спокойной ночи, — прошептал Лёха.

— Ага, — ответил я и провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.

Глава 14

Утро в «Очаге» не встречало — оно просачивалось сквозь щели в бетоне, как густой, спёртый воздух, который не освежал, а только напоминал, что там, наверху, есть солнце. Лампы на проводах горели всё тем же ровным, не моргающим светом, но люди просыпались будто по внутреннему расписанию — без будильников, без окон.

Я сидел на матрасе и смотрел.

В центре зала женщина лет сорока расстилала кусок брезента — это была их общая «столовая». Другая, старше, разогревала в жестяном ведре на самодельной горелке что-то жидкое, пахнущее крупой и тушёнкой. Дети уже крутились под ногами. Их было шестеро — от пяти до двенадцати, наверное. Они не бегали и не кричали, как обычные дети. Они играли тихо, сосредоточенно, будто боялись спугнуть тишину, которая держала этот хрупкий мир в равновесии.

У девочки в руках была кукла. Когда-то это была пышная барышня в розовом платье — теперь от неё осталась одна голова с облезлыми волосами да туловище без одной руки и обеих ног. Девочка катала её по полу, что-то шептала, и кукла была для неё целым миром.

Мальчик постарше сидел у стены и катал грузовичок — тоже сломанный, с оторванными колёсами. Вместо колёс были прикручены куски пластиковых пробок. Он возил машинку туда-сюда по бетону, и она издавала скрежещущий звук, который никого, казалось, не раздражал. Привыкли.

— Хорошие ребятишки, — сказал дед. Он сидел на чурбаке рядом с Честером и поглаживал пса по голове. — К завтраку не подходят, не просят лишнего. Боятся, что если попросят — откажут. А если откажут — значит, еды совсем нет.

— Тяжело им, — ответил я.

— Всем тяжело, сынок.

Честер спал, положив голову на лапы. Дед поменял ему повязку ещё на рассвете — рана затягивалась, но пёс был слаб. Глаза открывал редко, сразу закрывал обратно. Я тронул его за ухо — он чуть дёрнул хвостом. Живой.