Клетка для избранных

Глава 1

Звон будильника вонзился в голову, вырывая из липкой темноты сна. Кушетка жалобно скрипнула под тяжестью тела, когда я вслепую потянулся к этому проклятому куску металла и пластика, чтобы заткнуть его. Секунду я просто лежал, борясь с диким, животным желанием послать всё к чертям, уткнуться лицом в подушку и провалиться обратно в забытье. Но организм, за десять лет превратившийся в машину, уже включил режим «работа». Я скинул колючее казенное одеяло, сел и, не открывая глаз, начал искать ногами тапки.

Суббота. Семь утра. В процедурном кабинете было светло. Стойки для капельниц, словно солдаты на смотре, замерли в идеально ровный ряд, их серые ноги почти сливались с таким же серым кафелем. Манипуляционный столик сиял стерильной белизной, отражая косые лучи утреннего солнца. Я смотрел на этот привычный блеск и чувствовал только глухую усталость. Десять лет. Одно и то же. Десять лет я здесь. Эта мысль неприятно кольнула где-то под ложечкой. Тихо. Слишком тихо. Даже для выходного. Обычно по субботам санитарки уже ворчат на шустрых пациентов, норовящих пробежать по только что вымытому полу в курилку. Из соседней процедурки доносился бы привычный звон ампул и перебранка медсестер. Сейчас же – ни звука. Тишина давила на уши, создавая странное, зудящее чувство где-то в затылке. Я нервно сгреб постельное белье, сунул зарядку от телефона в карман хирургического костюма и вышел в коридор. Ноги сами понесли меня к сестринской. Я думал о том, что неплохо бы глотнуть кофе, как вдруг мой взгляд споткнулся о пол. Около двери в буфет, на вымытом вечером кафеле, темнели капли. Красные. Я замер. Сердце пропустило удар. «Не понял», – пронеслось в голове, но ноги уже сами сделали шаг вперед. Это были не просто капли. У входа в приемный покой расплывались целые лужицы уже засохшей, бурой жидкости. Чем ближе я подходил, тем их становилось больше.

Кровь. Здесь было чертовски много крови. Внутри, там, где обычно живет спокойствие многолетней привычки к больничным ужасам, вдруг начала закипать ледяная тревога. Она поднималась от живота к горлу, сдавливая его невидимой рукой. Я механически скинул охапку белья на скамейку напротив перевязочной и пошел по следу. Самым страшным было не само наличие крови. Кровь в хирургии – дело хоть и жуткое, но, увы, привычное. Страшной была тишина. Мертвая, звенящая пустота коридора. Ни стона, ни шага, ни звука работающего компьютера на посту медсестры. Казалось, само здание вымерло. Тишина нагнетала жуть, она вползала в уши, в голову, парализуя волю. След тянулся в самый конец коридора, в закуток, где находилась десятая палата. Я двигался вперед, стараясь ступать бесшумно, хотя это было глупо – вокруг всё равно никого не было. В этой ватной, гробовой тишине меня выдавало только собственное сердце. Оно колотилось так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по всему этажу. Палата была закрыта. Я взялся за холодную металлическую ручку, на секунду зажмурился, пытаясь унять бешеный пульс, и медленно потянул дверь на себя. Воздух, вырвавшийся из щели, ударил в нос тяжелым, сладковатым смрадом. Запах железа и чего-то сырого, мясного. Я приоткрыл дверь шире и застыл, превратившись в камень. Дед, лежавший на койке у окна, был подвешен к оконной решётке на собственных кишках. Они блестели, влажно и страшно, натянутые под тяжестью обезображенного тела. Глаза старика вылезли из орбит, рот был раскрыт в беззвучном, неестественно широком крике. Руки и ноги были отрезаны и валялись в луже крови на полу, как части до ужаса натурального манекена. Но смотрел я не на них. Я смотрел на то, как из неаккуратных, рваных обрубков ног всё еще падали тяжелые капли. Кап… кап… кап… Каждый звук, словно молотом, бил по моему сознанию. А на стене, поверх бежевой краски, алел символ. Он был нарисован криво, размашисто, явно пальцем, обмакнутым в кровь. Тот самый символ. Который я сразу заприметил на плече того психа, как только его привезли к нам три дня назад. Замкнутый круг с какими-то рунами внутри. Тогда я подумал – татуировка зэка или сектантская чушь. Теперь я понял, что ошибался. Это было предупреждение, на которое явно стоило обратить внимание.

Меня рвало. Прямо там, на пороге. Желудок сжался в спазме, выбрасывая наружу пустоту. Трясущейся рукой я вытер рот и, не в силах больше оставаться в этом склепе, рванул прочь. Я открывал одну дверь за другой. Палаты. Сестринская. Ординаторская. Перевязочная. Пусто. Везде пусто. Кровати аккуратно заправлены, чьи-то тапочки сиротливо стоят в коридоре, на столе в ординаторской остыла кружка с недопитым чаем. Создавалось впечатление, что всех людей просто испарили. Стерли. И оставили только меня и этот кошмар. Дальше был день, похожий на дурной сон. Следователь, понятые, мои сбивчивые, путанные объяснения. На меня смотрели с подозрением, как на главного свидетеля или… соучастника. Подписка о неразглашении. Временное закрытие отделения. Бесконечные вопросы.

Домой я поднимался уже затемно. Ноги гудели, в голове была вата, мысли путались и гасли, едва успев родиться. Я хотел только одного: забыться. Напиться до состояния овоща, рухнуть лицом в подушку и не видеть этих выпученных глаз, не слышать этого мерного кап… кап… кап… Я уже почти дошел до своей двери, как вдруг пакет с бутылками, которые я купил по дороге, с грохотом выскользнул из ослабевших пальцев и упал на бетонный пол лестничной площадки. Стекло не разбилось. Но звук показался мне оглушительным выстрелом в гробовой тишине подъезда. Из щели между дверным косяком и моей входной дверью торчал край конверта. Обычного белого конверта. Но на нем, там, где должна быть марка, стоял отпечаток пальца. Кровавый отпечаток. А ниже, неровными линиями, был выведен ТОТ САМЫЙ СИМВОЛ. Ноги подкосились. Я прислонился спиной к холодной стене, чувствуя, как дикий, животный страх сковывает все мышцы, не давая пошевелиться. Меня нашли. Он знает, где я живу. И это письмо адресовано мне.