Иллюзия константы

Глава 2. Подъём переворотом

Мы обосновались в кабинете на диванчике. На тот случай, если придётся что-нибудь срочно записать, я взял планшет. Юра сидел рядом и молчал. Всего пару часов назад его жизнь переломилась, и никто не мог предугадать, чем это всё закончится. И даже сказать, вернётся он домой или нет.

Он переоделся в новые штаны — светло-серого цвета, широкие и лёгкие. И свободную рубашку. Настолько свободную, что она казалась на пару размеров больше, чем надо.

Я спросил его:

— Не устал? Может, завтра поговорим?

Он замотал головой и ответил:

— Давай сейчас. А то я не усну.

— Уснёшь как убитый. Но ты прав, надо прояснить ситуацию хотя бы в общих чертах. И давай так: я тебе рассказываю о том, что будет интересно тебе, а потом — ты мне.

— А что тебе может быть интересно? — удивился он.

— Ты забыл про ту вещицу, которая лежит там наверху, в тумбочке под столом? Надо бы, кстати, перенести её в лабораторию и хорошо покопаться внутри. Там должно быть много сюрпризов.

— Не уходи! — он схватил меня за руку.

— Надо, надо, — возразил я. — Представляешь, что будет со мной, если завтра обнаружится, что твой медальон исчез. Это же какой поворот сюжета! А главное, я буду себя ругать последними словами. Ну что — пойдёшь со мной или здесь будешь сидеть?

Было видно, как ему не хочется оставаться одному даже на такое короткое время. Но и усталость брала своё. Он замер в нерешительности. Я махнул рукой:

— Сиди здесь, только не вздумай заснуть! Я обернусь меньше чем за минуту.

Шкатулка оказалась на месте, и латунная гадость по-прежнему лежала в ней. Опасная вещь, нехорошая. «Обращаться с особой осторожностью», как пишут на плакатах. Я поторопился вернуться в кабинет — и вовремя. Мальчишка уже уютно устроился, обнаружив маленькую подушечку и плед, которые я всегда хранил в углу за шкафом. Иногда так утомлялся во время работы, что даже не было сил добраться до своей спальни. Я укладывался на этот самый диванчик и позволял себе пару часов сна. Теперь моё ложе было занято.

Бесцеремонно растолкав спящего, я усадил его, чтобы он не вздумал снова отрубиться — по крайней мере, пока мы не проясним главного.

— Итак, мой первый вопрос — самый важный. Даже три вопроса. Сколько времени ты пользовался этой штукой? Как ты заставлял её делать тебя невидимкой? Какие ощущения при этом испытывал? Потом я честно расскажу тебе что-нибудь от себя, а после — опять задам пару вопросов. Понял?

— Угу.

— Повторяю: сколько времени она у тебя?

— Где-то два дня.

— Точнее скажи.

— Сегодня суббота?

— Да.

— С ночи четверга.

— С ночи между четвергом и пятницей?

— Да.

— Как ты понял, что она делает тебя невидимым?

— Я повернул её, чтобы посмотреть обратную сторону, и…

Я так сильно прижал его руку к дивану, что он ойкнул. Теперь всё стало яснее ясного.

— Бинго! — сказал я.

— Что? Какое «бинго»?

— Понимаешь, все что-то переворачивали. Все, кто попал сюда. Кто-то обложку книги перевернул. Кто-то найденный кошелёк. Бригада строителей переворачивала огромную бетонную плиту… Но никому не придёт в голову перевернуть вещь, надев её на себя. Я так понимаю, только поэтому ты смог протащить её сюда. Может, ещё кому-то это удалось — только я об этом не знаю.

Судя по виду моего слушателя, он мало что понимал из моего объяснения.

— Все перемещались сюда сразу — в один момент. А у тебя траверс растянулся на два дня. Хотя, конечно, последняя фаза уложилась в три-четыре минуты.

— А почему?

— Могу только предполагать. Скорее всего, эта вещица старалась отправить тебя так, чтобы самой остаться ТАМ. А в этот раз у неё не получилось. И поэтому ей пришлось подстраиваться под новый режим. Изменять программу действий, путаться. Ну а далее всё пошло в обычном темпе. Но за это время ты успел много чего подсмотреть в кабинках для переодевания, если я не ошибаюсь.

Зря я это сказал. Мальчик скривился, будто вот-вот расплачется. Я решил сменить тему:

— Можешь вспомнить, как это происходило? Последовательно. С того момента, как ты её нашёл, и до самого конца.

И мальчик рассказал.

Вечером отцу принесли коробочку (заказ из службы доставки). Он оставил её на столе, а сам вышел куда-то. Юра — человек любопытный — вытащил кулончик и надел цепочку себе на шею. Повертел её в руках и почувствовал кое-что странное и неприятное. Цепочка натянулась, затем резко ослабла. А когда отец вернулся, то оказалось, что сына он будто не видит: на голос отвечает, но реагирует лишь «на автомате». Юра коснулся папы рукой, тот лениво отмахнулся — будто от назойливой мухи.

Отец не в духе, такое с ним иногда случалось — вот что подумал сынок. И отправился спать, потому что была уже ночь. А утром его не разбудили. Он встал, оделся, в школу не пошёл. Раз уж всё равно опоздал, решил погулять. Когда вернулся, на него накатила такая сонливость, что он рухнул на кровать и проснулся только в полдень субботы.

— Какие у тебя были ощущения? Вообще хоть что-то чувствовал?

Он чувствовал, конечно. Слабый электрический ток пробегал по телу, и наступало возбуждение, как перед прыжком в бассейн с вышки. Подобные ощущения испытывали все, кто был подвергнут трансферу. Только обычные жертвы впадали в болезненный экстаз от силы на несколько минут, а у мальчика он растянулся на два долгих дня. Разумеется, первой мыслью его было воспользоваться новым даром в запретных целях. Само влияние медальона способствовало такому подсознательному выбору. Даже когда он мне всё это рассказывал, испытанные им чувства оживали в памяти. Лицо его краснело, дыхание учащалось, руки беспокойно двигались. Будто ему снова хотелось дать кому-то пощёчину. Кинуть камень в стекло, отвесить солидному прохожему смачного пинка…

— Стоп! — сказал я. — Теперь моя очередь. Спрашивай, что тебе интересно.

Он задумался. Но ненадолго.

— Расскажи про эту большую штуку… которая летает.

— Хорошо, слушай про аппарат, — согласился я. — Конкретно эта железная будка у меня недавно, до неё были ещё пять — разного размера и формы. Но на самом деле то, что ты видел, — жестяная декорация. Самой сути ты не постигаешь.

— А что там?

Что там? А легко ли объяснить, если я сам толком не понимаю, что там…

Глава 3. О грибах и людях

Моя неожиданная находка… Впрочем, можно ли назвать находкой трёхметровое «нечто», не имеющее ни тела, ни человеческого наименования?

Иноземный гость, пришелец из другого измерения, аномальная флуктуация силового поля?

Мы встретились в сосновом бору под Невьянском, в самый грибной сезон. Я, скажу вам, большой охотник побродить по лесу, просто так, безо всякой цели. Лес — это особая среда, со своей атмосферой, способная заманить так далеко, как только возможно. Сказки о том, как чаща завлекает бестолковых детей и уводит их «в никуда» — не такая уж и фантастика. Но не об этом сейчас речь.

В одной из таких прогулок выхожу я, стало быть, из чащи на открытый простор — широкий луг, переходящий в просеку. И в нос мне ударяет умопомрачительный запах полыни и багульника. Цветы ковром устилают широченную поляну, пересечённую высоковольтной линией. Мерный гул проводов. Явные признаки статического электричества в воздухе. У меня появилось ощущение, что волосы мои поднимаются и даже начинают искрить.

Солнце прогревает траву, эфирный запах кружит голову. Странное колыхание перед глазами. Или мне мерещится, или что-то впрямь маячит в сухом и жарком лесном воздухе. И я на полном ходу, не успев затормозить, влетаю в это марево по самую макушку. Лёгкий ветер дёрнулся и затих. И не отложилось это событие в моей памяти совершенно. Поляна — да, буйное разнотравье — тоже. Но вот этот конкретный факт — как пересёкся я впервые с непонятной бесформенной сущностью в виде туманного облачка — в тот раз вылетел из головы напрочь. Только непонятная муть в сознании. Домой я вернулся будто на автопилоте. «Сходил за грибочками». Если вам интересно, это выражение в нашей местности бытовало по совершенно иному поводу: шныряли иногда по окрестным зарослям так называемые «грибоеды», молодые люди со специфическими интересами. Грибные наркоманы, проще говоря. Только я — в отличие от них — поймал глюк безо всякого псилоцибина.

И с той поры началось что-то непонятное. Марево, то самое, с которым я столкнулся на поляне, потащилось за мной. Не как щенок на привязи. Оно всего лишь стало появляться на моём пути. Нерегулярно, время от времени, но конца этому не было. Встречи не происходили в поездах, автобусах или тесных замкнутых помещениях вроде лестничных переходов или жилых комнат. Только на открытых пространствах: площадь в городе (если только она достаточно обширна), берег озера, речная долина — там, где не было посторонних свидетелей. Даже я едва догадывался, что оно рядом. Слабый свет, мерцающий в воздухе. И тягучий писклявый звук на пределе слышимости. Будто комар пищит — да и то не в этой комнате, а в соседней. Что это было? Попытки воспроизвести гудение высоковольтной линии, ту ноту, под аккомпанемент которой мы впервые встретились? Да и что пришелец в тот раз делал рядом с ЛЭП? Подпитывался энергией? А может быть, электричество тут ни при чём? Может, его привлёк цветущий багульник, а провода просто случайно оказались рядом? На эти вопросы у меня не было ответов.

Время от времени я делал попытки пообщаться с этим молчуном. Доскрестись, достучаться до его сознания, если таковое было. Словами, жестами пробить тугую тишину. Да так и не пробил. Показывал ему картинки. Стыдно сказать, даже песни пел, симфонии всякие включал — вдруг он к музыке неравнодушен. Когда всё это надоело, обзавёлся электронной аппаратурой. Откуда я взял её? Да попросту подговорил одного приятеля, бывшего однокурсника, «списать» (проще говоря, стащить) десяток приборов из его лаборатории. Он же, собственно, и помог мне их наладить. Вот только не стал я ему рассказывать, зачем мне всё это надо. Однако пригласил его на лето в Невьянск: «Приезжай, Олег. Тут дача, озеро, рыбалка. Леса, просторы — всё, как ты любишь». Рисковал я, конечно. Одна надежда была — парень-то близорукий и вряд ли обратит внимание на некое сгущение в воздухе, которое с занудной настойчивостью является в мой двор.

Посреди жилого района, застроенного серыми хрущёвками, как раз между поселковой котельной и продуктовым магазином доживала свои годы крепко сбитая двухэтажная усадьба-восьмистенок. Старый дом, выстроенный ещё в девятнадцатом веке (принадлежавший в начале века двадцатого главному инженеру местного завода), после революции переходил из рук в руки, пока, наконец, его — уже основательно изъеденного временем и почерневшего от сырости — не выкупили родственники моей тётки. Она, будучи женщиной отзывчивой и душевной, взяла на себя обязанности сторожа и смотрителя, в то время как владельцы пытались сбыть этот «чемодан без ручки» за умеренную плату хоть кому-нибудь. Но дом был слишком просторен для комфортного проживания, покупатели не спешили приобретать обременительную недвижимость. Сама тётя заняла две комнаты в полуподвале — с окнами на уровне мостовой. Ну а я поселился в одной из трёх комнат на втором этаже. Здание было надёжно прикрыто слева и справа двухметровым забором, а сзади — стеной городской кочегарки. Лучшего места для секретного исследовательского центра и пожелать было нельзя.

Сарайчик, прилипший к дому со стороны задней стены, оказался достаточно удобным для лаборатории. Хотел я захватить ещё и погреб, переоборудовав его в мастерскую, но на это тётя категорически не согласилась. Там у неё хранились соленья-варенья и прочие огурцы. А вот сарайчик ей был совершенно не нужен. Шкафы, жестяные корпуса приборов, провода и переходники заполнили всё внутреннее пространство хозяйственного помещения. И только ржавая двустворчатая дверь отделяла всю эту лавочку от внешнего мира. Стоило раскрыть её нараспашку, и… вот он, красавец — у поверхности земли едва различимый — слегка покачивается, мой скромный призрачный дружок. При посторонних он предпочитал не проявлять себя, почти полностью растворяясь в воздухе, и с Олегом они так и не встретились до конца летнего сезона (к моему безусловному облегчению). Впрочем, однажды тот мне пожаловался, что от солнечных лучей у него появляются «пространственные глюки». Но я объяснил это тем, что всё от повышения давления — разновидность пресловутых «глазных мушек». На этом парень и успокоился.

Стоило ему уехать восвояси, как я с головой окунулся в экспериментальную физику.

Сначала я дал облаку имя. Мне было неловко общаться с существом, которое, как я считал, обладает если не подобием разума, то хотя бы повадками биологического организма. В классификации таковых я почему-то отвёл ему место гриба, обладающего некоторыми животными инстинктами. Я решил окрестить его Клаусом. Это было похоже на слово Cloud. Ведь он и был неким облаком, сгустком тумана, только состоящего не из микроскопических капелек воды, а из бог знает чего.

Клаус стоически воспринимал издевательства с моей стороны. Что я только с ним не делал! Шпынял его акустикой, ультразвуком. Перешёл к электромагнитному излучению — варьировал диапазон частот, использовал фазовую и амплитудную модуляцию. В ответ у объекта менялся пульс, едва различимый цвет из розового становился бежевым, тон приглушённого звучания переходил с «Фа» на «Соль».

Его очертания искажались: то это был идеальный прорисованный кокосовый орех внушительных размеров, то — некое подобие свёрнутого в рулон гигантского спальника. Но я не сдавался, и моя настойчивость просто обязана была принести плоды. И однажды момент прорыва наступил.

Насколько я помню, то была последняя суббота августа. Накануне я отложил в сторону генератор метрового диапазона. С ним я добился лишь того, что мой бледный друг начал медленно крутиться вокруг своей оси, одновременно превращаясь в огромный патиссон. В тот раз я в дополнение включил «Sweet Dreams» в исполнении Eurythmics, и Клаус мне устроил настоящий «диджей-сет» — с танцами и светомузыкой. Позже я время от времени возобновлял эти дискотеки, похоже, они ему нравились. Он выражал свой восторг тем способом, который был ему доступен: крутился и сиял бледным светом. Но — положа руку на сердце — всё это было несерьёзно.

Две мои старые микроволновки были безжалостно раскурочены, мне нужны были магнетроны. В народе это именуется «методом проб и ошибок». Я принялся угощать приятеля порцией дециметрового излучения слабой интенсивности... Затем стал эту интенсивность поднимать…

Я ещё не осознал, что происходит, а моя рука рефлекторно нажала на «стоп». И лишь секунду спустя до моего сознания дошло, что нас обоих куда-то понесло, мы уплывали. Не вверх, не вниз, не в сторону. Или, наоборот, мы стояли на месте, в то время как мир выворачивался наизнанку.

Холодный пот на лбу, за грудиной — отбойный молоток вместо сердца. Мне надо было прийти в себя и расслабиться. Я устроил себе большой отдых, и лишь через двое суток продолжил эксперимент — но на этот раз очень медленно и крайне деликатно.

Мы снова прошли через весь спектр волн. И я понял вдруг, что теперь всё немного по-другому. Мой приятель был привязан к генератору излучений неким невидимым поводком. Теперь у меня появилась возможность водить это существо за собой, удерживать его на определённом месте, если оставить там источник ЭМИ. Так я изобрёл «узду» и «коновязь».

Вскоре у меня возникла идея заказать «одежду» для Клауса. Перебирая варианты, я остановился на металлическом кожухе в виде усечённой восьмигранной пирамиды: некое подобие перевёрнутого гранёного стакана (позже я сменил эту угловатую броню на обрезанный сверху конус). Мне нужно было лишь водрузить конструкцию на прочную и тяжёлую металлическую платформу. Вскоре подходящее изделие нашлось: крышка от какой-то гигантской цистерны, а может быть, и ракетной шахты. В её центре, правда, зияла прямоугольная дыра. Её я закрыл оргстеклом, а позже — текстолитом. Крепления этого «поддона» сделал разъёмными, дабы в случае необходимости отделять верхнюю часть от нижней. Все соединения были надёжно изолированы от внешней среды, что, как оказалось впоследствии, было очень даже не лишним. А для завершения моей операции пришлось подружиться с местным крановщиком дядей Колей, нелюдимым и грубоватым работягой шестидесяти двух лет.

Доспехи были сварены и склёпаны, теперь оставалось подтянуть Клауса к круглой плите и аккуратно разместить в центре. Когда дядя Коля опускал крышку на платформу, я, безусловно нарушая нормы безопасности, стоял в самой её середине (и одновременно в центре мерцающего кокона, чего дядя Коля не мог видеть из своей кабины). Мой невидимый приятель не сопротивлялся, стоически позволив заточить себя внутри оболочки. Более того, когда крышка встала на место, он аккуратно подстроил контуры своего тела под форму конструкции, даже частично проникнув внутрь металлического слоя. Я уверен, стоило ему захотеть, он мог бы спокойно выплыть наружу, эта преграда вряд ли была способна его удержать. Желая убедиться в том, что всё в порядке, я дал команду дяде Коле, чтобы он ещё раз приподнял и опустил «стакан». Мой невидимый друг оставался на месте, не унёсся во всю прыть, даже не проявил никаких отрицательных эмоций (их я, как мне казалось, научился угадывать по оттенкам его сияния). Так что «костюмчик» ему, похоже, понравился — сидел на нём как влитой. Если бы я почувствовал недовольство своего подопечного, клянусь, тотчас же отказался бы от своей затеи. Возможно, попробовал бы что-нибудь другое. Но получилось всё именно так, как я и планировал. Шалтай-Болтай, закованный в доспехи, отныне представлял собой стационарную лабораторию саму в себе. И я даже не предполагал тогда, какие перспективы открывались передо мной, начиная с этого момента.

Дядя Коля, как всегда невозмутимый, отчалил, а я продолжил работать над новым агрегатом, который всё больше напоминал мне нечто среднее между батискафом и спускаемым аппаратом лунной станции.

Две пары дросселей и пара клистронов по четырём сторонам: как раз между окнами. Под крышей были размещены аккумуляторы — такая оснастка позволяла держать кокон в сетке электромагнитного поля и управлять им, дёргая за ту или иную нить паутины.

«Стреножив жеребца», я продолжал исследование. Всё это было увлекательным и одновременно пугающим до жути. Возможно, подобные эмоции ощущал Жак-Ив Кусто, погружаясь на дно Марианской впадины. Наши путешествия на «Изнанку» возобновлялись всё чаще и чаще.

Мы — с приятелем вдвоём — позволяли себе оставаться в глубинах нового измерения всего несколько минут и тут же возвращались обратно. Мне надо было прокачать мои действия до автоматизма, подобно тому, как новичок учится водить автомобиль. В своих первых попытках я был очень осторожным: как только окружающие дома покрывались туманом, и сквозь него начинали проступать контуры призрачного ландшафта, я тотчас давал команду «на возврат». Теперь, когда Клаус был укреплён надёжной бронёй, я решился продвинуться немного дальше прежнего. Так я открыл фазу «Б».

***

Туман начинал рассеиваться. Пространство из вязкого становилось снова прозрачным и осязаемым. Но это было совсем другое окружение. Прежде картина смутно просматривалась сквозь дымку. Теперь она стала чёткой, вполне различимой и даже какой-то стылой и более промозглой, чем на Земле. Сначала из мутной пелены выступал пустырь, заросший травой, но не той, что росла во дворе моего дома. Даже первый беглый взгляд принёс ощущение инородности. То есть, скорее, я был инородным телом в этом мире. Недалеко от пустыря темнела лесная опушка. Деревья были вполне земными: знакомые мне осины, берёзы. Дальше, перемежаясь, возвышались сосны и ели. Не уверен, но, возможно, я заметил две-три пихты. А вот то, что открылось с противоположной стороны, было действительно необычным и странным.

Там возвышались серые двухэтажные здания с зияющими отверстиями прямоугольной формы — чуть выше человеческого роста — и горизонтальными окнами, напоминающими прищуренные глаза. Чем-то они были похожи на «волоковые» деревенские окошки. Строения — на первый взгляд — располагались хаотично. Однако стоило присмотреться, и в этом хаосе всё же просматривался явный намёк на упорядоченность или структурность. Было похоже на то, что в этой планировке кто-то пытался зашифровать некий осмысленный текст. Скрытое послание? Кому? Куда? С какой целью?

Этот квартал мог бы напомнить декорации к фильму, но в нём не было свойственной им легкомысленности. В серых коробках была какая-то угрюмая правда. А ещё — тоска и уныние. Они не вызывали ощущения заброшенности. Возникала странная мысль, что эти дома выросли сами по себе и люди (или иные существа) не использовали эти бункеры для того, чтобы в них жить или хотя бы находить временный приют. И мне здесь очень не нравилось. Мой восторг первооткрывателя довольно быстро иссяк, и на смену ему приходило чувство брезгливости. Не подумайте, здесь не было атмосферной «зловещей тишины». Лес, как ему полагалось, шумел от ветра. Время от времени раздавался звук треснувшей ветки, иногда я слышал, как кричала птица. Но эти приземистые дома, эти серые, покрытые пылью стены… И ещё вот что — запах! Воздух был наполнен лёгкими, но вполне ощутимыми ароматами плесени, сырости и гниения.

В постройке, которая располагалась ближе всего, чернел проём, приглашая зайти внутрь. До него было всего каких-то пять-десять метров. Дважды я открывал дверь своего убежища и даже делал первый шаг, ступая на новую почву. Трава пружинила под ногами, словно подталкивая к действию. Но я снова и снова отступал под защиту своей маленькой крепости.