- -
- 100%
- +
— Я не буду его измерять. Я буду за ним наблюдать. И записывать. Не то, какой он, а то, как он себя ведет. Мне нужна не карта, мне нужен дневник его жизни!
Это была революция. Личная коперниковская революция Авдея Мышкина. Не дом вращается вокруг его инструкций, а его инструкции должны вращаться вокруг дома!
— Ну, это другое дело! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — Это он любит. Внимание — это как удобрение для него. Куда сначала пойдем? Может, на чердак? Там самое интересное.
Чердак. Слово, от которого у любого инспектора ВУНРеБА начинался нервный тик. Чердаки были рассадниками нелицензированных привидений, нелегальных порталов, созданных сквозняками, и, хуже всего, складами старья, каждое из которых потенциально могло оказаться артефактом.
— Ведите, — стоически произнес Авдей, готовясь ко всему.
Лестница на чердак нашлась в самом неожиданном месте — за гобеленом, изображавшим охоту на сиреневого грифона. Она была крутой, скрипучей, и каждая ступенька издавала свой собственный, уникальный стон. Одна стонала, как старый министр, страдающий подагрой, другая хихикала, третья — ворчала. Авдей мысленно отмечал: «Лестничный пролет. Акустическая аномалия, полифоническая. Требуется консультация музыковеда».
Люк на чердак был тяжелым и не поддавался.
— А, ну да, — спохватилась Серафима Аркадьевна. — Он пароль просит.
— Пароль? — брови инспектора взлетели к самой линии роста волос.
— Угу. Загадку. Он любит загадки.
Она прокашлялась и пропищала тоненьким голоском, обращаясь к потолку:
— Зимой и летом одним цветом.
Сверху что-то крякнуло, щелкнуло, и тяжелый люк со скрипом откинулся, открывая темный проем.
— Ёлка? — предположил Авдей, просто чтобы поддержать этот театр абсурда.
— Не-а, — хихикнула старушка. — Твой начальник, когда ему новый квартальный отчет несут.
Авдей промолчал, решив не заносить этот факт в протокол.
На чердаке пахло пылью, временем и чем-то сладковатым, похожим на сушеные яблоки. Пространство было огромным, теряющимся в полумраке под сводами высокой крыши. Повсюду громоздились горы вещей: старые сундуки, сломанная прялка, манекен без головы, одетый в камзол времен очаковских, медный таз, какие-то клетки. Рай для барахольщика и ад для инспектора.
— Вот, гляди, — прошептала Серафима Аркадьевна, указывая в темный угол.
Авдей присмотрелся. Сначала он ничего не увидел. А потом пыль в углу зашевелилась. Она не просто шевелилась. Она собиралась в небольшие пушистые комочки размером с кулак. Комочки отращивали себе крохотные лапки, глазки-бусинки и начинали деловито бегать по полу. Один такой комочек подбежал к старому сапогу, тщательно собрал с него пыль, скатал её в шарик и съел.
— Что это такое? — пролепетал Мышкин, чувствуя, как его мозг отказывается это классифицировать.
— Домовые пыжики, — с нежностью ответила старушка. — Очень полезные в хозяйстве. Уборку делают. Тихие, неприхотливые. Питаются пылью, размножаются сквозняками.
Целая колония пыжиков деловито сновала по чердаку. Они работали слаженно, как команда уборщиков. Вот несколько из них, объединившись, тащили куда-то упавшее перо. Вот один, самый крупный, гонял паука, который сплел паутину в неположенном месте.
Авдей Петрович медленно, как во сне, достал свой блокнот. Его рука выводила слова сама:
«Обнаружен неизвестный науке вид. Предположительное наименование: „Пыжик домовой“ (Pulvex domesticus). Форма жизни: кремниево-органическая, основа — бытовая пыль. Поведение: стайное, выраженная социальная иерархия. Род деятельности: несанкционированный клининг. Степень опасности: минимальная, но подрывает основы лицензированной уборочной деятельности...»
Он оторвался от записей и посмотрел на этот невероятный, кишащий жизнью мир. Он вдруг понял, что этот дом — не просто аномалия. Это целая экосистема. Закрытая, самодостаточная, живущая по своим, неизвестным ему, но, несомненно, существующим законам.
Он, инспектор 3-го класса Авдей Петрович Мышкин, был здесь не судьей и не палачом. Он был Колумбом, высадившимся на берег нового, совершенно неизведанного континента.
Он захлопнул блокнот.
— Мне нужно подумать, — сказал он, и голос его был необычно глухим. — Мне нужно очень много подумать.
Спустившись с чердака, он, не говоря ни слова, прошел на кухню и сел за стол. Проигнорировав все свои официальные бланки, он достал абсолютно чистый лист бумаги. Подумал секунду и вывел наверху красивым, почти каллиграфическим почерком заголовок, который был нарушением всех мыслимых и немыслимых уставов ВУНРеБА:
«Журнал феноменологических наблюдений. Объект: Дом №13, живой».
Кажется, для инспектора Мышкина сегодня начиналась совсем другая служба.
Глава 4. О портретном консенсусе, скрытых помещениях и непредвиденной миграции наблюдаемых
Сидя за кухонным столом Серафимы Аркадьевны, Авдей Петрович Мышкин чувствовал себя человеком, который только что сжег все мосты, а потом с удивлением обнаружил, что ему нравится смотреть на огонь. Его «Журнал феноменологических наблюдений» лежал перед ним как декларация независимости. Первый лист, пока еще девственно чистый, обещал не порядок, но смысл. Это было пугающе и восхитительно одновременно.
Вся его предыдущая служба была построена на борьбе с хаосом. Он был воином света, чьим мечом был циркуляр, а щитом — должностная инструкция. А теперь он понял, что его враг — вовсе не враг, а просто... другой. Непонятный. И чтобы его понять, нужно не воевать, а слушать.
— Итак! — произнес он, поднимаясь. В его голосе появились новые, почти капитанские нотки. — Наблюдение продолжается. Куда мы направляемся теперь? Вы упоминали залу.
— Конечно, милок, пойдем, — Серафима Аркадьевна, кажется, была в восторге от перемены в своем госте. — Только ты это... не удивляйся там особо. Родственники у меня, знаешь ли, с гонором.
«Родственники?» — мысленно переспросил Авдей, но вслух ничего не сказал, лишь покрепче сжал в руке свой новый рабочий инструмент — блокнот.
Дверь в залу на этот раз нашлась именно там, где и ожидалось. Это было самое большое помещение в доме, какое он до сих пор видел. Высокий потолок, подернутый легкой паутиной, казался куполом старинного собора. В центре комнаты стоял круглый стол, окруженный разномастными креслами с высокими спинками, словно застывшими в ожидании вечного семейного совета. Но главными здесь были не они. Главными были портреты.
Десятки портретов на стенах. Они смотрели на Авдея из своих массивных, потемневших от времени рам. Мужчины с суровыми усами и в военных мундирах. Дамы в кружевах, с загадочными полуулыбками. Дети с пугающе серьезными глазами. Вся история рода, взирающая на него с немым, но ощутимым осуждением.
— Мои, — с гордостью сказала Серафима Аркадьевна, обведя их рукой. — Прадед Ефим, вон тот, самый усатый. Прабабка Марфа. Двоюродный дед Иннокентий, тот, что с попугаем на плече.
Авдей медленно шел вдоль стен, чувствуя себя под перекрестным огнем десятков пар глаз. И тут он заметил странность. Когда Серафима Аркадьевна назвала имя прадеда Ефима, тому нарисованному усачу, казалось, на долю секунды стало неловко, и он чуть отвел взгляд в сторону. А когда речь зашла о деде с попугаем, нарисованная птица едва заметно моргнула.
Мышкин замер. Он снова повернулся к прадеду.
— Простите, — обратился он к портрету, — вы, как я понимаю, основатель данного домовладения?
Портрет Ефима оставался невозмутим. Но сидевшая рядом нарисованная дама в чепце неодобрительно поджала губы. А усатый военный в соседней раме, казалось, едва сдерживал смешок.
— Эх, милок, — вздохнула Серафима Аркадьевна. — Ты опять за свое. «Домовладение». Ты с ними по-человечески. Они ж не в ведомости у тебя.
Авдей Петрович покраснел. Он чувствовал себя школьником, отчитываемым строгой учительницей перед всем классом. Он снова посмотрел на портреты. Они ждали. Это было похоже на экзамен.
Он глубоко вздохнул, убрал из голоса металл, а из мыслей — номера форм и бланков.
— Прошу прощения, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Моя работа, она накладывает отпечаток. Очень много бумаг. А у вас тут... по-настоящему. Я бы хотел понять. Понять, как всё устроено. Для отчета. Чтобы вас не трогали.
Он сказал последнюю фразу и сам удивился своей искренности.
И тут же атмосфера в комнате изменилась. Суровые взгляды смягчились. Дама в чепце перестала выглядеть такой уж неодобрительной. А нарисованные глаза прадеда Ефима, казалось, взглянули на инспектора с толикой уважения.
Воодушевленный, Авдей решил пойти ва-банк.
— Я очень люблю старые книги, — сказал он, вспомнив свою единственную, помимо порядка, страсть. — Скажите, пожалуйста, а библиотека... в таком замечательном доме должна же быть библиотека?
Он смотрел прямо на портрет прадеда. Ефим молчал. Но его писанный маслом взгляд медленно, очень медленно, сместился вправо и замер на участке стены, покрытом выцветшими обоями с узором из поникших лилий.
Сердце инспектора забилось чаще. Он подошел к стене. Никаких дверей, никаких щелей. Просто старые обои. Он неуверенно протянул руку и нажал.
Стена поддалась. С тихим шорохом, словно вздохнув, целый простенок ушел внутрь, открывая темный проход. Из прохода пахнуло так, как пахнет только в самых лучших снах Авдея Мышкина — старой бумагой, кожей переплетов и мудростью.
— Библиотека, — прошептал он, не веря своим глазам.
— А, вот она где спряталась, — ничуть не удивилась Серафима Аркадьевна. — Она у нас любит показываться только тем, кто книги и правда уважает. Прошлый-то, Горемыкин, всё о квадратуре спрашивал. Ну, она ему и не открылась.
Авдей шагнул на порог, в святая святых. Это была небольшая, но невероятно уютная комната, вся, от пола до потолка, заставленная стеллажами с книгами. Корешки, тисненные золотом, тускло поблескивали в полумраке. Он был в раю.
— Спасибо, — сказал он, оборачиваясь к портретам в зале, чтобы поблагодарить их.
И замер.
Зала была пуста.
Нет, мебель, стол — всё было на месте. Но портреты... Рамы на стенах были пусты. На холстах остались лишь тусклые, призрачные очертания фигур, словно выцветшие фотографии. Все до единого. И прадед Ефим, и дама в чепце, и дед с попугаем — все исчезли.
У Авдея Петровича по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ведомственными инструкциями.
И в этот самый момент из глубины новообретенной библиотеки, из-за стеллажа, до него донесся тихий, но отчетливый звук. Словно кто-то перевернул хрупкую пергаментную страницу старинной книги. А следом — едва слышное старческое кряхтение, полное удовлетворения. И где-то совсем рядом тихонько каркнул попугай.
Он стоял на границе двух миров. За спиной — зала с пустыми рамами. Впереди — темная библиотека, в которой, кажется, только что появились новые читатели.
Авдей Петрович медленно поднял свой блокнот. Его рука дрожала, но он вывел на чистой странице:
«Глава 4. Феномен временной дематериализации портретных сущностей с последующей их миграцией в сопредельные помещения. Цель миграции: предположительно, для ознакомления с литературными источниками. Вопрос: подпадают ли они под действие правил пользования библиотекой?»
Он понял, что его «Журнал наблюдений» только что превратился в отчет о работе с населением. И население это было куда более беспокойным, чем он мог себе представить.
Глава 5. О правилах пользования читальным залом, негласном этикете и получении первого нерегламентированного задания
Авдей Петрович, чья жизнь до сих пор была синонимом слова «отступить» (тактически, разумеется), вдруг обнаружил в себе пугающее отсутствие желания пятиться. Стоя на пороге библиотеки, в которой растворилась дюжина одушевленных портретов, он чувствовал не только страх, холодной змейкой ползающий по позвоночнику, но и нечто иное. Любопытство. Чистое, незамутненное, научное любопытство исследователя, наткнувшегося на совершенно новый вид разумной жизни.
Его «Журнал наблюдений» в руке казался тяжелее обычного. Это больше не был просто блокнот. Это был пропуск. И не использовать его было бы должностным преступлением, но уже не перед ВУНРеБА, а перед самой Наукой.
Сделав шаг, достойный покорителя полюса, он вошел в библиотеку.
Тишина здесь была особенной. Не пустой, а наполненной. Она состояла из шепота тысяч страниц, из едва слышного потрескивания старых переплетов, из дыхания историй, ждущих своего часа. Воздух был сухим и теплым, пах пылью, кожей и тем непередаваемым ароматом времени, который можно найти только в таких местах.
Звуки, которые он слышал снаружи, стихли. Он осторожно, на цыпочках, двинулся вдоль ближайшего стеллажа, используя его как прикрытие. Сердце, игнорируя любые нормативы спокойствия, колотилось где-то у самого горла, но он заставлял себя дышать ровно. «Наблюдение. Главное — не спугнуть».
Он заглянул за край стеллажа.
Обитатели читального зала оказались в полном сборе.
Они были там. Не призраки, не туманные видения. Вполне материальные, хоть и слегка полупрозрачные, фигуры сидели в старых вольтеровских креслах. Прадед Ефим, самый солидный, ссутулившись, рассматривал толстый фолиант, похожий на сельскохозяйственный справочник. Дама в чепце, прабабка Марфа, держала в руках тоненький сборник стихов и время от времени прикладывала к глазам кружевной платочек, который, казалось, был соткан из уплотнившегося лунного света.
Двоюродный дед Иннокентий, как и на портрете, был с попугаем. Он листал большой атлас мира, а птица, сидя у него на плече, с живейшим интересом пыталась клюнуть какой-то особенно экзотический остров. Суровый военный, чей портрет висел по соседству, расстелив на полу старинную карту, двигал по ней оловянных солдатиков, что-то беззвучно бормоча себе под нос.
Они не просто переместились сюда. Они занимались делами, увлекавшими их при жизни.
Авдей Петрович, забыв о всякой конспирации, начал лихорадочно строчить в своем журнале: «Субъекты сохраняют личностные черты и поведенческие паттерны, зафиксированные на исходных носителях (портретах). Проявляют интерес к информации, соответствующей их жизненному опыту. Вопрос: требуется ли им читательский билет?»
В этот момент попугай деда Иннокентия повернул свою вертлявую голову, его черный немигающий глаз сфокусировался на Авдее, и он оглушительно, на всю библиотеку, каркнул:
— Чужо-о-ой! В архи-и-иве!
Все фигуры разом замерли и повернули головы в сторону инспектора. Десятки пар глаз, видевших и Наполеона, и отмену крепостного права, уставились на него. Наступила такая тишина, что было слышно, как пылинка садится на книжную полку. Авдей Петрович почувствовал себя пойманным с поличным.
— Я прошу прощения, — пролепетал он, понимая всю нелепость ситуации. — Не хотел мешать. Я наблюдаю. В феноменологических целях.
Первым нарушил молчание прадед Ефим. Он медленно, с достоинством закрыл свой толстый том.
— Наблюдаешь, значит, — его голос был низким, с легкой хрипотцой, как будто он долго молчал. — Мы заметили. Бумаги свои мараешь. Похвально. Горемыкин твой, предшественник, только о стенах пекся. А ты — о сути.
— Так точно! О сути! — обрадовался Авдей, что его поняли.
— Но суть, мил человек, не в том, чтобы её записывать, — продолжил Ефим, поднимаясь с кресла. Его фигура была почти невесомой, но от неё веяло незыблемой основательностью. — Суть в том, чтобы её поддерживать.
Он подошел к Авдею вплотную. Инспектор инстинктивно попятился, но уперся спиной в стеллаж.
— Ты хочешь понять наш дом? — спросил прадед, глядя ему прямо в глаза.
— Да. Очень, — честно ответил Мышкин.
— Тогда докажи. Не словом, а делом.
— Каким делом? — не понял Авдей. — Составить охранную грамоту? Подать прошение о присвоении статуса объекта культурного наследия? Я могу...
— Чепуха, — отмахнулся Ефим. — Бумаги? Бумаги — это пыль. А дом — живой. Он дышит. И сейчас ему дышится тяжело.
Он повернулся и указал своим полупрозрачным пальцем куда-то в сторону.
— Очаг. Сердце дома. Он остывает. Не огнем, нет. Печалью. Дымоход засорился. Не сажей — старыми обидами. Паутиной тоски. Из-за этого всему дому зябко. Понимаешь?
Авдей Петрович лихорадочно соображал. Очистка дымохода от тоски. Такого пункта не было ни в одном прейскуранте трубочистных контор. Это была не техническая, а терапевтическая задача.
— И что я должен сделать? — спросил он, чувствуя, как его мир снова переворачивается.
— Поговорить, — просто ответил Ефим. — Найти, где болит. Почистить. Вернуть тепло. Справишься — будет тебе и суть, и понимание. И отчет твой будет не просто бумажкой, а настоящим документом. А не справишься, — он развел руками, — тогда и наблюдать будет незачем. Дом, потерявший сердце, долго не живет.
Он вернулся в свое кресло и снова открыл книгу, давая понять, что аудиенция окончена. Остальные «читатели» тоже вернулись к своим занятиям, словно Авдея больше не существовало.
Он остался один на один с этим невероятным, невозможным заданием. «Почистить дымоход от обид».
Он вышел из библиотеки, чувствуя себя так, словно только что прошел собеседование на самую странную должность во вселенной. Серафима Аркадьевна ждала его на кухне, с тревогой глядя на дверь.
— Ну как? Познакомился?
— Более чем, — глухо ответил инспектор. Он сел за стол, открыл свой «Журнал» на новой странице и, макнув перо в чернильницу, вывел заголовок, который окончательно ставил крест на его прежней карьере:
«Приложение №1. Перечень практических заданий, полученных от нематериальных, но уполномоченных резидентов объекта. Задание №1: Диагностика и устранение эмоционального засора в системе дымохода».
Он понял, что из инспектора окончательно переквалифицировался в нечто среднее между врачом, священником и сантехником для душ. И, как ни странно, эта перспектива его больше не пугала.
Глава 6. О диагностике очаговых заболеваний, материализации скорби и первом практическом успехе
Проблема с «эмоциональным засором» заключалась в том, что его нельзя было простучать, просветить или измерить лазерной рулеткой. Он не поддавался классификации, не имел инвентарного номера и, что самое ужасное, на него нельзя было составить акт. Для Авдея Петровича это было всё равно что сражаться с ветряными мельницами, предварительно не убедившись, что они внесены в реестр ветроэнергетических установок.
Он сидел на кухне, уставившись на свой «Журнал». Задание №1 было сформулировано, но графа «Методы исполнения» оставалась пугающе пустой.
— Серафима Аркадьевна, — начал он, тщательно подбирая слова, как сапер, выбирающий, какой проводок перерезать. — Мне нужно осмотреть очаг. Сердце дома, как выразился... э-э-э, ваш предок.
— А, печку нашу большую, — понимающе кивнула старушка. — Конечно, пойдем. Она в горнице. Только она хворает, не обессудь.
«Горница» оказалась той самой залой с пустыми рамами. Но теперь внимание Авдея было приковано не к стенам, а к центру комнаты. Там, занимая почти целую стену, возвышался он. Очаг.
Это была не просто печь. Это было архитектурное чудо, сложенное из изразцов цвета топленых сливок, покрытых тонкой вязью синего узора. Каждый изразец был картиной: вот скачет всадник, вот дева плетет венок, вот по лесу бежит диковинный зверь. Это было произведение искусства. И оно было холодным.
Нет, не просто холодным. От него веяло могильным, всепроникающим холодом, от которого хотелось съежиться и немедленно налить себе еще одну чашку чая с малиновым вареньем. Изразцы, казалось, «плакали» — они были покрыты мелкими капельками влаги. Огромное черное устье очага зияло пустотой, и чудилось, что оно не отдает тепло, а, наоборот, всасывает его из комнаты.
— Вот, — со вздохом сказала Серафима Аркадьевна. — Третий месяц уж так. И дрова в ней не горят. Тлеют, дымят, плачут, а жару нет.
Авдей Петрович подошел ближе. Он действовал по привычке: провел рукой по изразцам (ледяные!), постучал костяшкой пальца по кладке (звук глухой, как будто внутри не кирпич, а мокрая вата), заглянул в дымоход, насколько мог. Темнота, сырость и аромат прелой осенней листвы — запах печали.
Никаких видимых засоров. Никакой сажи.
Он отступил, чувствуя полное бессилие. Его методы здесь не работали. Нужно было что-то другое. И тогда он вспомнил слова Ефима: «Поговорить. Найти, где болит».
— Серафима Аркадьевна, — медленно произнес он, поворачиваясь к хозяйке. — А кто любил этот очаг больше всех? Кто проводил здесь больше всего времени?
Старушка на мгновение задумалась, ее взгляд устремился куда-то в прошлое.
— Много кто любил, — тихо ответила она. — Но больше всех, пожалуй, двоюродная бабка моя, Любаша. Сестра моей бабушки. Красавица была, певунья. Но несчастная.
— Несчастная? — уцепился за слово Авдей.
— Ага. Влюбилась она. Да не в того, в кого положено. Не в купца, не в офицера. В резчика по дереву, бродячего. Он по деревням ходил, игрушки да гребни вырезал. Талантище, говорят, был от Бога, а в кармане — ветер. Отец её, мой прадед, и слышать о таком не хотел. Запер её дома, а резчика того со двора прогнал.
Она подошла к очагу, коснулась одного из «плачущих» изразцов.
— Вот тут, у печки, она все вечера и просиживала. Молча. Ни слезинки не проронила, гордая была. Только смотрела на огонь, будто в нем его лицо высматривала. А потом он совсем ушел из наших краев. А она через год угасла. От тоски, как говорили. С тех пор и говорят, что в печке нашей не только дрова, но и Любавина печаль горит.
Авдей слушал, боясь упустить хоть деталь. Это была не просто семейная байка. Это был анамнез. История болезни. «Эмоциональный засор, старые обиды, паутина тоски».
Он снова подошел к очагу. Но теперь он смотрел на него не как инспектор, а как детектив, ищущий улику. Он смотрел глазами Любаши. Где? Где здесь, в этой громаде кирпича и изразцов, могло найти пристанище разбитое сердце? Где мог остаться материальный след этой тихой трагедии?
Он водил пальцами по швам между плитками. Холод... холод... еще холоднее... А вот здесь! Один из изразцов, тот, на котором был изображен летящий журавль, казался чуть-чуть подвижным. И холод от него исходил самый сильный.
— Серафима Аркадьевна, тут он шатается, — пробормотал он.
— Да что ты, — удивилась она. — Сто лет стояли, а тут...
Авдей, не обращая внимания, поддел изразец ногтем. Он поддался. С легким скрежетом плитка отошла, открывая небольшую, темную нишу в кладке.
Он заглянул внутрь. Там, на подушечке из истлевшей ткани, лежало что-то маленькое, деревянное. Он осторожно, двумя пальцами, извлек находку на свет.
Это была крохотная, искусно вырезанная из дерева птичка. С длинным клювом и широко расправленными крыльями. Журавль. Точно такой же, как на изразце. Работа была невероятно тонкой. Птичка, казалось, вот-вот вспорхнет с его ладони. И, что самое странное, она была теплой. Живой, трепещущей теплотой посреди этого царства холода.
И в тот самый момент, когда он достал птичку из ниши, по всему дому пронесся глубокий, протяжный вздох. Словно кто-то, кто очень долго не мог вздохнуть полной грудью, наконец-то это сделал.
Из черного устья очага вдруг потянуло теплым, сухим воздухом. Капельки влаги на изразцах начали испаряться прямо на глазах. Пронизывающий холод в комнате не исчез, но отступил, сжался, словно испуганный зверь.
— Ой, батюшки, — прошептала Серафима Аркадьевна, глядя то на птичку, то на печь. — Отпустило. Кажись, отпустило.
Авдей Петрович стоял посреди комнаты, держа на ладони маленький деревянный артефакт — материализованную тоску, пролежавшую в каменном сердце дома почти сто лет. Он не составил ни одного акта. Он не заполнил ни одного бланка. Но он только что провел самую успешную инспекцию в своей жизни.
Он вернулся на кухню, к своему «Журналу».
«Исполнение задания №1. Диагностика выявила наличие инородного эмоционального артефакта („обида запечатанная“, „тоска материализованная“) в кладке очага. Артефакт успешно извлечен. Зафиксировано немедленное улучшение „клинической картины“ объекта. Задание выполнено частично».
Он поставил точку и задумался.
«Приложение к заданию №1. Требуется определить дальнейший протокол обращения с извлеченным артефактом. Утилизация? Нейтрализация? Или возвращение?»
Вопрос был открытым. Но одно он знал точно: его работа здесь только начиналась.
Глава 7. О постоперационном уходе, не архивируемых артефактах и протоколе первого полета
В руках Авдея Петровича была не просто деревянная птичка. Это была улика, артефакт и, по совместительству, душа невысказанной печали. Птичка была теплой, почти горячей. И если прислушаться — не ушами, а чем-то более глубоким, что проснулось в нем за последние часы, — можно было ощутить едва уловимую вибрацию. Словно внутри крохотного деревянного тельца билось крохотное сердце, полное несбывшихся надежд.