Повесть о Шести Сотках
- -
- 100%
- +
И вот нет лейки. Нечем поддержать, дать жизнь и силу измученным зноем растениям. Как такое могло быть?
Тимофей Иванович проворочался в постели половину ночи, гадая, куда могла запропаститься проклятая лейка. Неужели завтра придется опять ехать в город и покупать новую? Тащиться до станции, трястись в душной электричке, бегать по магазинам, выискивая, где подешевле и получше. Куда без лейки? Особенно сейчас, когда каждый день на счету. И так сколько времени уже не был. Вся почва высохла… Целых два дня выстаивал в очереди за пенсией, покупал продукты на месяц: консервы, крупу, хлеб… Заправлял газовый баллон, доставал новейшую органическую подкормку. Еле все это донес. Да что там говорить… Не корысти ради, ради жизни на земле от зари до зари проводил он свои дни и тратил последние силы.
* * *
Проснулся Тимофей Иванович позже обычного. Солнце уже стояло высоко. С соседнего участка, расположенного возле самого леса, доносились гулкие удары. Ираида Павловна, одинокая трудолюбивая соседка, покачивая дородным бюстом, старательно заколачивала в землю деревянный колышек.
– Доброе утро, сосед, – приветствовала она его, опуская тяжелый молоток.
– Здравствуйте, – кивнул он вежливо с крыльца.
– А я у вас вчера лейку взяла. Да вернуть забыла. Замоталась совсем, поливая, – радостно улыбалась она, – Вы уж меня извините, что без спросу. Вас не было. Поливать надо, а у моей носик отвалился. Я в щелку пролезла и вашу взяла. Дощечка там отстала. Кругом бегать-то не набегаешься. Ее приколотить недолго. Так? – она подхватила с земли лейку и стала подходить с деревянному мшистому забору,
– Да, что… ничего, – отлегло на сердце у Тимофея Ивановича, – Не беда.
– Представляете, беда какая. Поливать надо, а лейки нет. Без носика, и лейка не лейка. Сама, вроде, как целая, а носика нет, так и полить нечем. Вода-то не держится, – она положила лейку на верхний срез штакетника, – Вы уж меня простите, что пришлось без вас похозяйничать. Не подумайте ничего худого. Без лейки-то как быть? Все же засохнет.
– Да ничего, – совсем смягчился Тимофей Иванович, подходя к забору, – Ничего страшного не случилось. Не волнуйтесь. Носик и припаять можно.
– Вот бы хорошо, если бы его припаять можно было, – обрадовалась соседка, возвращая утрату, – А то без носика, как поливать? Без носика поливать невозможно. За новой, когда еще съезжу. Ехать, сами знаете, не ближний свет. Весь день на дорогу уйдет. Пока туда, пока обратно. Вот я и взяла, распорядилась, так сказать, пока хозяина нет, – продолжала оправдываться.
– Ну, взяла и взяла. Надо будет, так и берите, – благодушно ответил он, принимая через ограду свою потеряшку, – Я сарай не запираю. Замков на калитку не вешаю.
– Вы главное на меня не обижайтесь. Так получилось. Кто мог подумать, что он возьмет и отвалится. А тут еще вас, как назло, нету. Я к тем, я к этим, – махнула она в сторону ближних участков, – Никого нет. Все распродались. Уехали. Одни мы с вами сидим, как грибы. Вот и решилась взять. Она как раз возле грядки стояла. Я убиваюсь, а она без дела стоит. Вот и взяла. Взяла, а вернуть не успела. А тут вы приехали. Вы меня извините, если что не так. Не хорошо, конечно, получилось, что без спросу. Так и спросить было не у кого.
– Ничего, ничего, – поспешил успокоить ее Тимофей Иванович, – Ничего страшного не произошло. Вернули и на том спасибо, – поспешил он закончить беседу.
– Глупо конечно получилось. Но кто знал, что носик отвалится, да еще в самое такое время. Самая жара, а он отвалился. Чем теперь поливать? Хорошо бы, если бы его припаять можно было. Может, посмотрите? Я сейчас принесу. А то день сегодня тоже, судя по всему, жаркий. Дождя, видимо, не будет. Что вечером делать? Вы уж посмотрите. Может и правда припаять получиться. Новую-то когда еще куплю.
– Несите. Посмотрю.
– Вы там только приладьте его как-нибудь. Лишь бы не отваливался.
– Ладно. Ладно. Придумаем что-нибудь. Несите.
* * *
За долгие годы отношения с соседями у Тимофея Ивановича сложились нормальные. Изначально на своих шести сотках трудились, как правило, люди к физическому труду привычные и без работы не представляющие своей жизни. Финансовой состоятельностью никто из них особенно похвастаться не мог, все чувствовали себя равными друг другу, что невольно объединяло в одну большую садоводческую коммуну, где взаимопомощь и взаимовыручка были вполне нормальным явлением. Поэтому, отложив в сторону другие дела, полдня провозился Тимофей Иванович над лейкой Ираиды Павловны. К обеду отржавевший носик был приставлен на место и даже весьма сносно держался, протекая лишь в некоторых до невозможности прогнивших местах.
– Вы просто волшебник, – воскликнула потрясенная соседка, принимая обратно обновленную вещь, – Как вам это удалось? Я даже не думала, что у вас получится. Я уже думала, что все кончено. Что она совсем свое отслужила. Что новую покупать придется. А вы, посмотрите, как все ладно приставили. Теперь она еще лет пять простоит. Вы знаете сколько ей лет? Ей же невозможное количество лет. Теперь таких не делают. Теперь такой и не купишь. Сейчас все больше пластмассовые льют. А эта, поглядите, железная. Её и запаять можно, если что. Правда ржавеет. Но с этим ничего не поделаешь. Все железное ржавеет, правда? Но если правильно пользоваться, то и ржаветь не будет. Как думаете, пять лет простоит еще или нет? Я думаю, что вполне протянет.
– Дай бог, дай бог, – скромно ответил Тимофей Иванович и поспешил удалиться от дальнейших проявлений благодарности и неугомонной женской суеты.
«И почему бабы такие болтливые, – размышлял он, бережно прорежая чрезмерно раскустившуюся клубнику, – Это же невозможно, до чего болтливые. И причин нет, чтобы болтать, а все одно болтают. Все оболтать нужно. Откуда только слова берут?»
Как они не понимают, осмыслял он, что и без слов все давным-давно понятно. Не надо никаких слов, чтобы ясное видеть. Что хорошо, то хорошо. Что плохо, так то плохо. Зачем облекать очевидные вещи в поток бессмысленных слов? Зачем выплескивать столько энергии и сил по ничтожным поводам? Вот растения, никаких слов им не надо. Посмотришь на них – и все видно: что им надо, чего они хотят, чему радуются. Просто и ясно. Кто видит, тому никаких слов не нужно.
«Погоди, друг мой, – прервал он свои рассуждения, – сейчас я этого жука с тебя уберу. Ишь обжора. Нельзя тут яйца откладывать. Иди прочь. Присоседился. За оградой живи. Вот так, вот так, – Тимофей Иванович твердой рукой отправил вредителя в ведро, разрыхлил почву вокруг куста, полил под самый корешок и улыбнулся, – Теперь полегче будет. Листочки расправим, комочки стряхнем. Расти, пушистый, радуйся. А тут у нас что…»
– Тимофей Иванович, – раздался сбоку звонкий голос соседки, – Тимофей Иванович, можно вас на минутку.
Садовод нехотя поднялся.
– Ну, что у вас там еще? – спросил он.
– Подойдите сюда, пожалуйста, Тимофей Иванович.
Пришлось подчиниться. А что сделаешь?
– Тимофей Иванович, это вот вам, угощайтесь, – довольная собой Ираида Павловна решительно протянула через ограду глубокую тарелку, накрытую чистой полотняной салфеткой, – Я пирожков напекла, пока вы паяли. С капустой и с яблоками. Вы паяете, я пеку. Так что, угощайтесь. Не знаю уж, как получилось. Без печки все-таки. На плитке. Но с пылу с жару. Чем богаты, как говориться.
– Ну, что вы на самом деле, – смутился старик, принимая угощение.
– Ничего, ничего, попробуете – скажите. Не все время работать. Иногда и поесть не грех.
– Ну, раз такое дело, то прошу ко мне на чай, – выдавил он из себя галантное приглашение.
– Грех отказываться от такого предложения, – весело ответила бойкая соседка.
* * *
Садоводство «Луч», где садоводом состоял Тимофей Иванович, начитывало не более ста участков и располагалось на землях бывшего совхоза, канувшего в лету в первые постперестроечные годы, как нерентабельное. От него садоводам досталась трансформаторная будка, живописный пригорок на берегу реки и железобетонная надпись «Светлый путь» на зеленом каменном постаменте, некогда предваряющая въезд на совхозные земли, а теперь служащая унылым прикрытием большой вонючей мусорной кучи, образованной новыми земледельцами.
С ликвидацией совхоза для жителей близлежащей деревни практически не осталось работы. Испокон веков обитавшие на соседнем пригорке деревенские теперь вынужденно кормились со своих огородов. Многие потихоньку ремесленничали: кто по столярному делу, вытачивая незамысловатые оконные рамы и двери, кто по строительному, срубая неприхотливые баньки из ворованной древесины. К садоводам они относились весьма сдержанно. За своих не считали, посмеивались над их натужными стараниями привнести научный подход в сельскохозяйственное производство, и старались в меру своих сил и возможностей извлечь из навязанного соседства максимальную для себя выгоду. Летом прижимисто торговали молоком и дровами, зимой периодически «бомбили» незадачливых домовладельцев, выгребая из хрупких садовых домиков различный бытовой хлам, вывезенный из городских квартир.
До ближайшей железнодорожной станции приходилось идти километра три вдоль пустынного шоссе, уходившего в сторону от оживленной трассы. Два раза в день по нему проходил одинокий автобус до дальних деревень, да иногда стремительно проносились на иномарках состоятельные дачники.
Участок Тимофея Ивановича находился на склоне холма с края у леса. В этом месте лесополосу, занимающую водоохранную зону, рассекала проселочная дорога, ведущая через все садоводство к берегу, и с него открывался замечательный вид на излучину реки. Но главное он целиком прогревался солнцем практически весь световой день, и в этом состояло главное его достоинство. Тень от высоких сосен не доходила до посадок Тимофея Ивановича и застревала на крайнем участке Ираиды Павловны.
Благодаря своей немногочисленности садоводство жило довольно тихо. Далеко не все обитатели дальнего Петербурга утруждали себя посетить свои крохотные владения на короткие выходные. В основном наезжали обладатели собственных автомашин. Оседлав течение времени, они потихоньку отстраивали новые дома и скупали заброшенные соседние участки. Время такое пришло, другое, кусачее. Новая жизнь несла за собой иные ценности. Молодежь стремилась к уединению, обширным владениям, изысканной архитектуре, полным удобствам. Мода на шесть соток канула в прошлое. Притиснутые со всех сторон убогие постройки первых поселенцев, в большинстве своем слишком скромные, в основном с неказистыми изломанными крышами, позволявшими дешевым способом получать некое подобие мансарды вместо чердака, обреченно ждали своей участи.
Ближайшие к Тимофею Ивановичу соседи уже продали свои сотки предприимчивому адвокату, прельстившемуся живописностью сосновой возвышенности над излучиной тихой реки. Осталась только Ираида Павловна со своим обезноженным, вросшим в землю строительным вагончиком, обитым листами проржавевшей кровельной жести. Рядом с ним маленький садовый домик Тимофея Ивановича выглядел роскошной усадьбой, хотя имел всего одну комнатку, отделенную от кухоньки беленой печкой – шведкой, остекленную веранду и широкое крыльцо с нависающим над ним козырьком, скрывающим от дождя.
И хотя домик так и не приблизился к изначально заданному идеалу, все же внутри он был обустроен с видимой заботой и любовью. В комнатке с одним оконцем вдоль оклеенных выцветшими обоями стен по углам напротив друг друга располагались две полуторные кровати, забросанные залатанными покрывалами. Круглый обеденный стол с запыленным красным транзисторным телевизором отечественного производства, размещался между ними, как рефери на ринге. Старый платяной двухстворчатый шкаф подпирал одну из кроватей, обозначая конец комнаты. Далее следовала кухонька, где с трудом ютились между окном, печкой и входной дверью деревянный буфет с посудой, кухонный стол крытый порезанной клеенкой, три табуретки и белая эмалированная мойка.
Тимофей Иванович усадил Ираиду Павловну на кухне возле окна, ополоснул руки и поставил чайник на газовую плитку.
За десяток лет ближайшего соседства им так ни разу и не пришлось вместе посидеть за одним столом за обыкновенной чашкой горячего чая. Как это не покажется странным, но, как правило, близким людям уделяется внимания гораздо меньше, чем тем, кто изредка наведывается издалека. Быть может, срабатывает представление о том, что возможности поговорить завтра окажется больше, чем сегодня. Надо только доделать то или другое дело, что на деле до конца никогда не доделывается, а влечет за собой новое, тоже важное и неотложное, а за ним другое не менее настоятельное. И так, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Круговорот ближайших забот завлекает в свою цепкую орбиту и удерживает, пока хватает сил и здоровья не свалиться с ног в объятия неизбежной болезни, а за ней следуют новые заботы, гораздо более близкие и волнующие, чем некто обитающий на соседнем участке в плену повседневной возни вокруг точки своего миростояния.
Как большинство самостоятельных мужчин, Тимофей Иванович не любил одноразовых пакетиков и предпочитал старый добрый фарфоровый чайник, дарующий изысканный аромат крепко заваренного чая.
Изредка отвечая на непрекращающийся монолог Ираиды Павловны по вопросам огородных проблем, он неторопливо, по-хозяйски, сервировал стол двумя надтреснутыми чашками, бумажными салфетками, сахарницей с горкой слежавшегося песка, алюминиевыми ложечками и вазочкой с прошлогодним смородиновым вареньем. Затем установил на середину тарелку с пирожками, обстоятельно заварил чай, накрыл чайничек чистым вафельным полотенцем и только после этого явил миру из под полотняной салфетки произведение кулинарного искусства своей соседки.
– Хороши, – с видом знатока оценил он их пышные бока.
– Можно сказать, первый раз такие получились, – тут же включилась Ираида Павловна, – Уже и забыла, как их пекут. Некому печь, так и забываешь, как это делается. В былое время я своего мужа, чем только не баловала. Особенно он у меня любил торт «Наполеон». Помните, раньше модно было его делать. Раскатывать коржи, смазывать кремом…
– Да, да. Мы когда-то тоже его делали. Дети любили крем ложками есть.
– Вот, вот. Теперь больше магазинное берут. А свое-то совсем другое дело. Знаешь из чего сделано. И вкус у своего совсем другой. Мой муж, бывало, сядет за стол, примет стопочку водки, скушает под борщ десятка два пирожков, свалится на кровать и затихнет до утра. И ничего больше ему не нужно. Только его не трогай. Тишина в доме, счастье. А как помер, так… все уже не то. А вам-то, что, жена пирожков не печет?
– Я уж и забыл, как они домашние выглядят, – улыбнулся Тимофей Иванович, разливая по чашкам горячий чай, – Угощайтесь, пожалуйста.
– Магазинные есть нельзя, – констатировала Ираида Павловна, – Их делают из отходов производства. Это я вам как технолог говорю. Выпекаются на маргарине и притом, не лучшего качества. Гастрит – самое легкое, что можно получить от фабричного пирожка. Я своему мужу никогда не позволяла их есть. И все одно не уберегла. Умер от рака. С тех пор и живем вдвоем с дочерью. Да вы, наверное, его помните, – Тимофей Иванович согласно кивнул головой, отправляя в рот первый теплый пирожок, – Веселый был человек, – вздохнула Ираида Павловна, – Вот построю тебе теремок, шутил, и переедем сюда жить. А как было бы хорошо тут жить. И зимой, и летом. И чтоб печка была, колодец, да валеночки… Что надо для счастья? Теперь уже все. Не придется. В другой жизни. Съезжаю отсюда. Продала участок адвокату.
– Да вы что? – едва не поперхнулся Тимофей Иванович.
– Уговорил, черт очкастый. Полгода меня мытарил, за мной ходил, – Ираида Павловна махнула рукой, – Прямо как лист банный прицепился. Продай, да продай. Да, оно и к лучшему. Сюда не сильно-то наездишься. Соберу урожай, закрою калитку и не поминайте меня лихом, дорогой сосед. Буду жить в городе, летом по курортам ездить, здоровье лечить. Дочка моя выросла. На днях замуж, наконец, вышла. Подарок им справлю. Видали, какая она у меня стала. На майские это она с зятем приезжала. Скоро бабушкой меня сделает. Тут уж вовсе не до огорода… И так все время ругали, зачем сюда езжу. Почему себя не берегу. И, правда, так намаюсь на грядках, домой приезжаю чуть живая. Ног под собой не чую. Хотя жалко, конечно, бросать все… Столько сил сюда, можно сказать, положено. Один вагончик, помните, как тащили… Сколько лет-то мы уже с вами соседствуем? Десять? В одно время получали. Но не даром поется в песне: «Все проходит, все пройдет…»
– Это верно, – тяжко вздохнул собеседник, – Значит, один я теперь остался.
– Вы уж тут не скучайте. А то и сами продайте все этому адвокату. Пускай тут себе усадьбу строит. Его дело молодое, – продолжала Ираида Павловна, – Сколько вот таких повылазило. Трясут долларами. Откуда они их только берут. Воруют, не иначе. Где честному человеку столько денег взять? Вот вы на свою пенсию много земли купили? То-то и оно. А он гляди-ка одного купил, второго, третьего… И все мало. Если бы не внук на подходе, ни за что бы не продала. Так нет, узнал откуда-то, про внука.
– Он что угрожал вам? – возмутился старик.
– А кто его разберет, – развела руками соседка, – У него все слова одинаковые, вежливые. Не поймешь, где уговаривает, а где угрожает. Они, эти новые русские, на все способные. Он так и сказал, подумайте, говорит, о внуке. Как его тут понять? Зять молодой. Дочка без работы сидит. Внук на подходе. Сколько денег малышу надо? Я вся больная. Так одно к одному и сложилось.
– И откуда он только взялся на нашу голову… – выдохнул Тимофей Иванович, взял отложенный пирожок и сердито куснул.
– А кто его знает? Они же как мухи из земли повылазили. Я так поняла, что он по этой самой, по приватизации сработал, – пояснила Ираида Павловна, – Больно бойко он про нее рассказывал. Про то, как лихо с каким-то банком распродал несколько крупных заводов. Оттуда, видимо, и большие деньги. Как говориться, другим помог и сам хапнул. А мы все удивляемся, что у нас работать стало некому. Где же тут работать, если все заводы распроданы?
– И как только земля таких носит? Ни стыда у них нет, ни совести, – горько заметил старый рабочий и тихо выматерился.
– Время значит, сосед, такое пришло, чтобы старое все вон выносить. Оно может и правильно. Куда нам за ними угнаться? Вон они какие пошли теперь бойкие. Что адвокат этот, что зять мой. Не то, что мы в молодости. Нам чуточку дай, мы и рады. А им все подавай, все сразу и побольше. Я говорю им, молодым, участок продавать нельзя. Он же нас кормит. Давайте втроем возьмемся. Спасибо еще скажите. Не известно чем оно это новое время для нас обернется. По телевизору, одни гадости показывают. От них уже просто голова болит. А политики эти? Куда они нас своей говорильней заведут, одному богу известно. Все на одно лицо и все за Президента. Я, можно сказать, сюда отдыхать от них приезжаю. У меня здесь и телевизора нет. И не нужен он мне. Мне радио достаточно. Новости расскажет, прогноз погоды передаст и ладно. А они мне, не волнуйся. Все дачи – вчерашний день. Отдыхать надо на юг ездить. Не надо нам твоих соток. Продукты все и в магазинах купить можно. Это не экономно столько сил на них тратить. Но разве сравнишь свой огурчик с магазинным? Это же ни в какое сравнение не идет. У своего вкус, можно сказать, медовый. А морковка? А свекла? Из своей свеклы и борщ особенный вариться. Никакого ресторана не надо. Было бы, правда, кому варить. Себе здесь и чаем обходишься.
– Верно, – согласился Тимофей Иванович, все больше входя во вкус свежевыпеченного лакомства.
– Молодежь этого не понимает, – продолжала говорливая Ираида Павловна, – Им чем меньше забот, тем лучше. Зять говорит: сиди дома, за внуком смотри, денег мы заработаем. И верно. Правильно говорит. Это я с дочкой маялась, маялась. Что мне теперь с внуком маяться надо? Нет, хватит. У меня еще работа есть. Хочу старость здоровой встретить. Не долго осталось. Три года и я свободна. Для себя хочу пожить. Решила, найму им няньку, самую дорогую, а сама икебаной займусь. Давно мечтала, да все руки не доходили. Вот теперь у меня и время будет и деньги. Глядишь, еще на мои выставки, сосед, придете.
Ираида Павловна все говорила, Тимофей Иванович молчаливо кушал, согласно покачивая головой, пока на тарелке не остался один маленький пирожок.
– Что же это вы чая-то совсем не пили. У вас чай-то совсем остыл, – благодушно заметил радушный хозяин.
– Да бог с ним, с чаем. У меня весь день один чай, – махнула рукой соседка, и они впервые за долгие годы искренне улыбнулись друг другу.
В тот же вечер Ираида Павловна уехала в город. Отгулы закончились, и ей полагалось выходить на работу.
* * *
На следующий день Тимофея Ивановича посетила его законная супруга Екатерина Петровна.
– Ну, как тут у тебя дела идут? – сурово произнесла она, поблескивая на него стеклами своих очков.
Тимофей Иванович всегда побаивался своей излишне энергичной жены, сумевшей выбиться из простых работниц в старшие счетоводы. За долгие прожитые с ним годы она прочно утвердила за собой главенствующую роль в семье. Да и стоит ли с ней спорить из-за этого? Нравится ей командовать, так и пускай командует, решил для себя мужик, одной головной болью меньше. Не будет лишний раз из-за пустяков дергать. Тем более, что дети ей ближе, ей ими и заниматься. Да и привычнее так, на работе одни начальники и дома перестраиваться не нужно. Делай, что скажут и спи спокойно.
Так у них и повелось. Екатерина Петровна располагала, а Тимофей Иванович сдавал зарплату, носил сумки по выходным и прибивал все, что отваливалось.
Когда выросли дети супруга переключилась на общественную работу и даже обрела некий авторитет во дворе своего дома, а с приходом демократии приняла активное участие в работе участковой избирательной комиссии. Тем более что к этому периоду она вполне освободилась от семейных забот и трудовой повинности, выйдя на заслуженный отдых. Правда, здоровье ее теперь часто давало сбои, но привычная к преодолению трудностей женщина находила в себе силы не привлекать к данному обстоятельству повышенного внимания близких.
Новое семейное обретение в виде шести соток Екатерина Петровна сразу же невзлюбила. Как исконно городской житель она брезгливо относилась к земледельческому труду и не горела желанием пачкать чистые руки в коровьем навозе. Их детям тоже не улыбалось горбатиться под солнцем на отдаленной плантации. Близость к природе в их представлении ограничивалась ярким костром посреди темного леса. Поэтому Тимофею Ивановичу пришлось поднимать землю и возводить постройки практически одному, зачастую питаясь всухомятку. Да еще под постоянным обстрелом колких замечаний и прямых упреков в чрезмерном расходовании семейного бюджета на посторонние глупости.
Впрочем, вскоре после первого хорошего урожая практично мыслящая супруга, трезво оценив новое увлечение мужа, сменила гнев на милость и здраво рассудила, что пусть лучше муж в земле копается, чем водку на рыбалке пьет, и дала Тимофею Ивановичу зеленый свет на решение продовольственной программы в отдельно взятой городской семье. «Твое дело взрастить, а мое сохранить,» – заявила она, направив всю мощь своей неуемной энергии на сбор и сохранение плодов упрямого земледельца.
И хотя по ее расчетам самоокупаемость данного проекта составляла двадцать пять лет при условии получения стабильного урожая, она с нескрываемым удовольствием в редкие дни своих посещений дачного участка наслаждалась в шезлонге под яблоней ароматами летнего сада.
Неожиданный визит супруги несколько удивил Тимофея Ивановича. Позавчера в городе виделись.
– Чего это ты вдруг приехала? – осторожно осведомился он.
– Я тоже рада тебя видеть, – взметнула Екатерина Петровна свои густые брови, – Захотелось, вот и приехала. Могу и уехать.
– Да нет. Оставайся. Мне что… – пожал плечами Тимофей Иванович. Конечно, он мог бы ответить ей, что для того он, собственно говоря, и построил дачу, чтобы она могла приезжать сюда в любой день, когда пожелает. Что лично ему много не надо. Вполне спокойно мог бы обойтись и домиком гораздо меньших размеров. Что все удобства главным образом сделаны для нее: и вода в доме, и свет в парнике, и банька с парилкой, и уж, тем более, цветы вокруг дома. Не говоря уже об облепихе, что густо посажена исключительно исходя из полезности ягод для ее больного язвой желудка. И что он, конечно, рад, что она, наконец, приехала. И надеется, что она сможет остаться здесь подольше, хотя бы на неделю, а лучше до конца лета, чтобы, оставшись, безусловно признать, как здесь восхитительно, и какой он молодец, что все это своими руками создал. Но ничего этого вслух сказать он не мог. Да и так, без слов, вроде бы, все было понятно.
– Не прогнал и на том, спасибо, – резко констатировала она, – Ну, долго ты тут еще сидеть будешь?
– Так только вчера приехал. Самая пора. Поливать надо. И так два дня не был, – стал вдруг оправдываться он.