Народное дело. Распространение обществ трезвости

Из газетных известий оказалось, что в то самое время, когда общество трезвости образовалось в Ковенской губернии, то же самое начиналось в Сердобском уезде Саратовской губернии, на расстоянии с лишком полуторы тысячи верст от Ковно. Но там дело не пошло в ход: откуп на первый раз обманул и соблазнил крестьян уверением, что излишек цены, платимой ими за вино, идет на выкуп их от помещиков (что, как известно, действительно предлагаемо было г. Кокоревым){13}. Однако же на этом дело не остановилось: факт немилосердного возвышения цен и понижения качества вина, вместе с общим увеличением дороговизны на все предметы, не был местным явлением, а тяготел равно над всею Россией). Факт этот был уже слишком тяжел и беззаконен, чтобы не вызвать себе противодействия, и действительно вызвал его… В половине января узнали мы о зароке не пить вина, сделанном в Зарайском уезде Рязанской губернии («Указатель политико-экономический», № 3). В то же время получено известие из Нижнего – о том, как там крестьяне праздновали крещенье. Приведем об этом несколько строк из «Русского дневника» (№ 20):

На крещенском торгу нынешнего года приезжих из окрестных селений крестьян было, как уверяют, до 10 000 человек; но откупщики, всегда рассчитывавшие на этот день, как на день благостыни, на этот раз горько обманулись. Бывало, в эти дни к вечеру весь народ более или менее навеселе; теперь не то: трезвые приехали на торг, трезвые и уехали восвояси. Сходят в питейный дом, приценятся к водке, да, видя, что сильно вздорожала, тотчас и домой. И все тихо, спокойно, без шуму. Говорят, что откупщики терпят большой убыток. Народ это знает, и в деревнях и на базарах так толкует: «Так не будем же пить, – дадим зарок; пускай их откупщики да целовальники сами выпьют все вино, а мы не хотим, не станем». То же явление повторяется и по другим местам Нижегородской губернии и в соседних. Надо ожидать, что это заставит откупщиков понизить цены на вино. Слухи, расходящиеся по народу, о том, что там перестали пить, в другом месте перестали пить, – приветствуются с живою радостью и поддерживают решимость и бодрость юных зародышей обществ трезвости.

В этом известии очень ясно рисуется весь ход дела: мужики вовсе и не думают постничать – идут, по обыкновению, в питейный, но останавливаются тем, что вино очень дорого… И прежде оно им недешево обходилось, но все еще было сносно; теперь последняя капля перелила через край, невтерпеж стало… Мужикам бы приятней было заставить откупщика понизить цену, – как они и пытались в некоторых местах, узнав, что и начальство того же хочет.[2] Но тягаться с откупом трудно; мужик знает это и решается на самую крайнюю форму протеста, какая только осталась в его воле, – не покупать вина… Тут присоединяется и давно затаенная злоба к откупу, и сознание тех неприятностей и бед, какие, может быть, не раз пришлось испытать от кабака, и решение все крепнет. Слух о том, что и другие так делают, еще более убеждает мужика, что его намерение очень естественно и законно… И вот, даже без торжественного уговора, без составления общества, народ во многих местах отказывается от вина… Жалобы откупщиков на недобор слышались даже и в таких местностях, где вовсе не было обществ трезвости: Безмолвная, фактическая протестация против откупа обнаружилась почти повсеместно тотчас после Нового года, когда установилась новая цена водки (в некоторых местах еще и ранее); а общества трезвости стали организоваться в великорусских губерниях уже позже, хотя тоже довольно скоро. В половине января было уже известие о попытке образования общества трезвости в Курской губернии («Указатель политико-экономический», № 2); к концу января напечатано было известие о подписке не пить вина, предпринятой в Саратове; в начале февраля уведомляли об образовании общества в Балашове; в половине февраля писали о зароке, данном крестьянами села Хотуши в Тульской губернии. К концу февраля общества трезвости существовали уже во многих уездах губерний Владимирской, Пензенской, Екатеринославской, Тверской… Тут только самые неверующие убедились в прочной несомненности факта и перестали уверять, что это минутная вспышка, которая ничего не значит. Дело принимало слишком обширные размеры, и уже невозможно стало игнорировать его… Но как же объяснить такое непонятное явление? Ведь невозможно, чтоб народ решился противодействовать откупу просто потому, что почувствовал его тяжесть? Как же объяснить?

В великой России нельзя было указывать на ту причину, которою объяснялось народное движение в литовских губерниях. Никакой систематической проповеди, никакого религиозного института для распространения трезвости у нас не было. Напротив, при нескольких случаях церковного участия в решимости крестьян не пить, – было несколько случаев и совершенно в другом роде. Например, из Крапивинского уезда Тульской губернии сообщали («Московские ведомости», № 97):

В селе Лапоткове согласились не пить вина под страхом 5 руб. сер. штрафа; одно духовное лицо этого села преступило нечаянно это положение и должно было, уплатить двойной штраф, то есть 10 руб.

За неимением одного объяснения стали приискивать другое, и нашли!.. В западных губерниях, видите ли, ксендзы действуют словесною проповедью, а в Великороссии – так как грамотность и любовь к чтению повсеместно распространены в народе, литература исправляет роль ксендзов… В прошлом году стали писать против откупов, – вот крестьяне-то и вразумились, да и отказались от водки… Совершенно понятное и естественное дело! Нам, впрочем, не пришло бы в голову такое открытие, если бы мы не отыскали его в двух весьма ученых и почтенных журналах – в «Отечественных записках» и в «Указателе политико-экономическом». «Отечественные записки» (№ 2, 1859 год) говорят:

Обличительные статьи подкопали авторитет многого, что прежде считалось чем-то непоколебимым, привели общественное мнение к сознанию… и пр. Мало этого: они в некоторых случаях вызвали даже демонстрацию со стороны общества. Возьмите, например, откупа. Откупная система введена не со вчерашнего дня, она существует многие десятки лет, и все и вся (остроумие?!) пили всякую бурду, какую угодно было, по какой угодно цене, давать откупщикам, созидавшим себе на этой бурде великолепные палаты, зимние сады и мильоны. Никому и в голову не приходило делать против таких порядков какие-нибудь фактические протестации. Но вот литература вывела на свежую воду разбавляющих водою водку откупщиков, указала на весь вред откупной системы, раскрыла хитрости и тонкости, употребляемые сильными (по деньгам) мира сего для спаивания своих меньших братий; заговорили о том в обществе, заговорили в простом народе, и этот говор не остался без последствий («Современная хроника», стр. 73).

Замечаете ли, как прекрасно понимают народ «Отечественные записки»? Он, видите, так глуп, что по необразованности своей не знает даже, что он пьет и ест: вкуса не имеет, значит – все по необразованности! Литераторы трудятся над тем, чтобы растолковать мужику, вкусно или нет для него то, что он пьет, – дорого или дешево обходится ему то, что он покупает! Сколько лет бедный мужик пил бурду, по какой угодно цене, и все молчал да пил! А заговорили об откупах в литературе – он сейчас и смекнул, что вино для него и дорого и не пьяно… Зато литераторы и решили, давно уж, впрочем, что русский народ отличается особенной понятливостью и переимчивостью!

Но кто же начал речь об откупах? Кому обязаны бедные мужички познанием добра и зла в откупной водке? Боже Мой! Как же вам не стыдно не знать этого! Вы знаете всех этих Кальцоляри, Дебассини{14}, – а не знаете нашего известного статистика и экономиста! По крайней мере теперь узнайте и почтите его – за то, что он «первый поднял вопрос о трезвости и был причиною распространения этого отрадного явления в разных областях великого отечества нашего». Так по крайней мере уверяет сам он, знаменитый г. И. В – ский{15}, доктор и статский советник, как расписывался он на «Экономическом указателе». Послушайте, что он говорит:

Мы первые подняли вопрос о трезвости, первые дали гласность замечательному факту, совершающемуся в западных губерниях наших, и полагаем, что отчасти (это отчасти – верно, из скромности?) были причиною распространения этого отрадного нравственного явления и в других областях великого отечества нашего («Указатель политико-экономический» 1859 года, № 22, стр. 495).

Не правда ли, как убедительно это скромное сознание собственных заслуг! Итак, г. Вернадский сделал в Великороссии то, что в Литве произвела проповедь ксендзов; г. Вернадский – наш Чаннинг{16} и патер Мэтью!{17} Преклонитесь пред г. Вернадским все вы, не читающие его «Указателя», не подвергающиеся изумительной силе его логики и вследствие того, может быть, еще до сих пор пьющие водку!

Итак, дело совершенно ясно: мужички наши начитались «Экономического указателя» и вследствие того перестали пить. Если бы знали это откупщики, – то-то бы задали «Указателю»!.. Не будь его, так обществ трезвости и по было бы вовсе или по крайней мере (принимая буквально скромное «отчасти» г. В – ского) были бы в гораздо меньшом количестве… Где же, в самом деле, было догадаться народу, что вино стало хуже и дороже, если бы благодетельная литература не вразумила его!.. Правда, литераторам и во сне не грезилась такая радикальная мера, на какую решился народ; правда, что они никогда не говорили ни одного слова о противодействии откупу со стороны самого народа, а всё возлагали свои надежды на посторонние силы… Но ведь мало ли о чем вовсе не думали литераторы, мало ли чего они не понимают! Все-таки они люди ученые, а иногда даже и чиновные, – и если в народе что-нибудь сделается, так уж это, верно, от них! В противном случае они будут протестовать, и если их не послушают, то они «возвысят свой голос» против народа; что тогда будет?

К удивлению нашему, повод к протестации представился «Экономическому указателю» и в деле трезвости, которой причиною он сам был, по крайней мере отчасти. Оказывается, что мужики слишком уж усердно взялись за дело и приняли даже то, чего вовсе не было в видах «Указателя». Они постановили штрафы и наказания тем, кто нарушит обязательство трезвости. Это значит, что они не совсем хорошо поняли тенденции доктора и статского советника И. Вернадского, который, как известно, всякое вмешательство общественной власти в дела граждан считает личною для себя обидою. Чтобы вразумить недогадливых мужиков, г. Вернадский счел долгом протестовать против принудительных мер, употребляемых ими в деле трезвости. «Нравственное улучшение, – говорит он, – происходит, по нашему мнению, только нравственным путем, и насилие, принуждение в деле трезвости, по нашему мнению, так же мало может истинно исправить народ, как и крепостное право… Восставая против всего насильственно искусственного и грубого и сочувствуя только тому, что истинно нравственно и чуждо всеубивающего страха, мы считаем своею обязанностью возвысить голос свой за добровольные общества трезвости и против насильственных мирских приговоров об этом предмете, подкрепляемых розочными ударами. Всякие штрафы запрещены».

«Какой смысл имеет последняя фраза?» – спросите вы. Мы сами не доискались в ней смысла, тем более что она заканчивает статейку, – далее ничего уже нет. Кем запрещены, где, когда запрещены, – мы не могли добиться… Но как же г. В. говорит о запрещениях и возвышает голос против, когда он сам беспрестанно проповедует laissez faire? Да, конечно, laissez faire, дозволяйте делать что угодно, но только знайте, кому дозволить… Народу никак невозможно даровать этого права… Мы с доктором В. можем друг другу laissez faire; но ежели в народе составится общество, и члены этого общества, приняв на себя какие-нибудь обязанности, согласятся положить штраф или наказание за нарушение этих обязанностей, – то тут уже не laissez pas faire,[3] тут уже «всякие штрафы запрещены». Тут уж мужик с нами советуйся и соображайся с нашими гуманными воззрениями, потому что мы смотрим на предметы не просто, а возвышенно. «Для нас дорог не столько акт отказа от вина, сколько то нравственное побуждение к самоусовершенствованию, то сознание вреда от вина, которое служило поводом к этому акту». Так объявляет «Указатель политико-экономический», и как же, в самом деле, не подивиться идеальной чистоте и высоте его воззрений! По его мнению, народ не то чтоб испугался дороговизны, не то чтоб вышел из терпения от дурного качества вина, а просто-напросто проникся «стремлением к самоусовершенствованию и сознанием вреда от вина», – и все это, без всякого сомнения, вследствие изучения статеек «Указателя»! Так эти-то высокие нравственные причины и старается сохранить г. В., восставая против принудительных обязательств. Тут уж и lassez faire в сторону! Если бы «Указателю» дали власть в руки, то он, без всякого сомнения, сделал бы вот что. Он сочинил бы замысловатый циркулярчик, с красноречивыми фразами и гуманными взглядами, в таком смысле: «Трезвость, дескать, очень похвальна, и препятствовать ей не следует; но личность человека священна, и потому делать какие-нибудь обязательные постановления относительно трезвости не дозволяется; вследствие чего, дескать, и предлагается, кому следует, наблюдать за тем, чтобы распространение трезвости совершалось само собою, а не вследствие обязательных мирских приговоров, стесняющих и насилующих свободную волю человека». Бумажку эту «Указатель» разослал бы по всей России, как недавно рассылал он карту железных дорог, на которой (кстати заметим) Ярославль поставлен чуть не севернее Петербурга. А что сделали бы с этой бумажкой те, кому такое наблюдение принадлежит у нас, – до этого «Указателю», по-видимому, очень мало надобности… Хоты бы это вело к решительному уничтожению возможности обществ трезвости, – ему что за дело! Для него ведь дорог «не самый акт отказа от вина», а совершенно другие обстоятельства, изобретенные его высоконравственною фантазией.

Но, к несчастию, мужики внимали «Экономическому указателю» только до тех пор, пока у них не было трезвости. А как только трезвость явилась, советы «Указателя» потеряли всякое значение для крестьян. До сих пор газеты беспрестанно сообщают новые мирские приговоры, в которых полагается штраф и телесное наказание (почти везде – 25 ударов) нарушителю общего обета… Мало этого, почти во всех известиях причиною зарока выставляется непомерная дороговизна и дурное качество вина. Сам «Указатель» напечатал (№ 16) известие из Калуги, в котором корреспондент, между прочим, говорит следующее:

На днях случилось мне быть в одной из лучших в Калуге лавок, в которой продаются иностранные вина. Смотрю – входят человек пять крестьян и требуют сантуринского четвертями ведра и полуведрами. Это обстоятельство меня заинтересовало, и я вступил с крестьянами в разговор. Оказалось, что одни из них приехали из сельца Локачева, в 55 верстах от Калуги, а другие – из села Карамышева, в 25 верстах. На мой вопрос, почему они покупают сантуринское, а не водку, я получил в ответ, что от употребления хлебного вина, по причине его непомерной дороговизны и недоброкачественности, они отказались всем миром и что в случаях свадеб и пр. они покупают сантуринское. Расчет мужичков понятен: от нынешнего хлебного вина пьян не будешь, так же как и от сантуринского; но последнее не имеет по крайней мере вредного влияния на здоровье, а по цене сходнее водки: оно продается у нас в Калуге с небольшим 4 руб. сер. за ведро. Между прочим, я полюбопытствовал у помянутых крестьян спросить: долго ли же они не будут употреблять горячих напитков. «Мы сговорились не пить до сентября». – «А после?» – «После, если вино не подешевеет, мы снова порешим не употреблять его». Итак, и в нашем крае, как и в большей части мест, где народ решился не пить хлебного вина, побудительная причина к тому – дороговизна полугара и недоброкачественность его.

Так вот каковы «нравственные побуждения к самоусовершенствованию», которые так дороги г. доктору Вернадскому! На них указывает сам «Указатель», указывают и другие газеты. Выше мы привели из «Русского дневника» рассказ о нижегородских мужиках, приценивавшихся к водке и не купивших ее в крещенье. Приведем еще замечания одного помещика, г. Фролова, высказанные им в № 153 «Московских ведомостей» (30 июня). Г-н Фролов тоже не одобряет телесных наказаний, полагаемых крестьянами за невоздержание, и передает совершенно основательные убеждения свои на этот счет, высказанные им крестьянам. Но мотивы его чрезвычайно различны от мотивов г. В – ского: г. Фролов просто убежден в ненужности наказаний для успеха самого дела. По его словам, крестьяне его все очень обрадовались, когда открылась возможность всем отказаться от водки… Следовательно, тут нечего было и толковать о наказаниях за нарушение зарока. Вот что говорит г. Фролов:

И действительно, к чему все эти штрафы? Стоит только хорошенько вникнуть в причину, почему крестьяне с такою радостию целыми селениями отказываются от покупки вина; да это для них единственный способ, чтобы поправиться в денежных обстоятельствах; более тридцати лет я почти постоянно живу в деревне, знаю быт крестьян в совершенстве; в начале моего хозяйства крестьяне мои никогда в деньгах не нуждались; но с постепенным возвышением цены на вино постепенно начали чувствовать недостаток в деньгах и теперь нередко прибегают к моей помощи; причина ясная: в течение тридцати лет доходы их не увеличились, а расходы умножились, в здешних местах цены на коноплю, пеньку, извозы, плотничные работы и другие источники крестьянских доходов почти всё одни и те же; на хлеб же с некоторого времени возвысились, и редкий крестьянин обходится своим хлебом; но главное для них разорение – вино, не потому, чтобы они были к нему пристрастны, вовсе нет: людей, которые могут обходиться без него по нескольку недель и даже месяцев, грешно подвергать такому нареканию; но у них, по заведенному исстари обычаю, бывает несколько в году случаев, когда каждый из них поставлен в необходимость покупать вино, а именно: к рождеству, святой неделе, к масленой, престольным праздникам, сверх того на свадьбы, крестины и похороны; количество вина покупают они одно и то же теперь, какое покупали, когда оно было вполовину дешевле; сколько ни убеждал я их, чтобы покупали вполовину менее, все было напрасно, у них один ответ: невозможно, недостанет, лучше совсем не покупать, чем недостанет, а этого нельзя сделать без того, чтобы вся деревня не покупала; вот настоящая причина, почему целыми селениями отказываются от вина.

Нет никакой надобности доказывать, что причиною общего движения в пользу трезвости в разных концах России было не внезапное угрызение совести за многолетнее пьянство и даже не «желание встретить в трезвом виде зарю освобождения» (как предполагает г. Кошелев в № 99 «Московских ведомостей»), а просто дороговизна и дурное качество водки. Доказательство этого находим мы не только в известиях разных газетных корреспондентов, но даже и в самых приговорах, подписанных крестьянами. Письменные приговоры эти, впрочем, не должны быть принимаемы за крестьянское произведение: все они написаны, очевидно, рукою какого-нибудь грамотея-писаря или другого молодца, не жалеющего фраз. Тем не менее сущность их (то есть самый зарок, правила общества, меры против нарушителей, а отчасти и причины зарока) выработана прямо крестьянскими обществами вследствие предшествовавших фактов жизни, а никак не навязана им извне. Приведем для примера одно постановление, напечатанное в № 71 «Московских ведомостей». К сожалению, в нем не вполне обозначены имена деревень, составивших это определение. Что делать? Такова уж наша хваленая гласность!..

1859 года, марта 15-го дня, мы нижеподписавшиеся, избранные от мира старшины, рядовые крестьяне и дворовые села П – ва с деревнями Кр – ною и Пог – вою, быв на мирской сходке, по случаю возвышения содержателем волховского питейного откупа на хлебное вино цен, что мы для себя и семейств своих почитаем разорительным, во избежание чего, и для распространения в нас и детях наших доброй нравственности, и чтобы мы были исправными во всех своих обязанностях, сделали между себя сию добровольную подписку, которою сим обязуемся: вино отныне впредь в питейных домах не пить и на вынос в свои дома, кроме каких-либо необходимых случаев, не покупать, зачем обязуемся друг за другом смотреть и о нарушителях сего, чрез выбранных нами старшин, доносить вотчинному начальству для поступления с таковыми как с вредными для нашего общества, а именно: ослушников штрафовать в пользу приходской нашей церкви 10 руб. сер. за каждое взятое ведро и 5 руб. сер., если кто выпьет в питейном доме, а при безденежье наказывать розгами, согласно общему приговору старшин; в случае же, если откроется какая надобность купить вина, то испросить всякий раз на то разрешение избранных нами старшин и брать в количестве, ими дозволенном; разрешение одного старшины не есть действительное; необходимо общее дозволение всех старшин в присутствии вотчинной конторы, где имеется книга для записывания всякого приговора старшин. Старшина, имеющий надобность купить вино, обязан испросить разрешение мира и брать в количестве, определяемом мирским приговором. Все эти признанные нами условия для утверждения меж нами доброй нравственности обязательны и для всех посторонних, живущих в нашем селе. Подлинная подписана всеми крестьянами, бывшими на сходке.

При чтении этого приговора нетрудно видеть, как фразы в нем перемешаны с делом, добрая нравственность приплетена к дороговизне и пр. Но сущность дела остается та же: крестьяне отказываются покупать хлебное вино… Какая бы ни была причина этого, факт имеет важное значение в том отношении, что доказывает способность парода к противодействию незаконным притеснениям и к единодушию в действиях. Приятнее, конечно, было бы, если бы мужики наши побуждены были к отречению от водки не внешним обстоятельством – бессовестностью откупа, а внутренним, нравственным сознанием. Но внезапные нравственные перерождения бывают только в раздирательных романах, и от русского мужика, живущего в действительности, а не в мечте, неестественно было бы требовать такой нелепости. Ни с того ни с сего не мог он вдруг переменить свои наклонности. А тут дело происходило очень просто: мужик любил выпить, но не до такой крайней степени, как уверяли многие; прежде он покупал вино потому, что хотя оно и было дорогонько, но все еще можно было выносить; а тут вдруг поднялась цена до того безобразная, что мужик махнул рукой да и сказал себе: «Нет, лучше не стану пить; дорога больно, окаянная». Сказал да и сделал – не стал пить; потому что он – не то что мы, образованные господа, – не станет тратить слов по-пустому.

Мы убеждены, что газетные известия не сообщили и четвертой доли всего числа обществ трезвости, образовавшихся у крестьян. Но и по тому, что обнародовано, можно насчитать уже сотни тысяч крестьян, отказавшихся от водки. У нас очень плохо следят за судьбою этих обществ и большею частию, известивши об их образовании, не заботятся более о сообщении известий, как исполняются зароки, данные крестьянами. Поэтому только о западных губерниях мы имеем сведения, продолжающиеся спустя уже довольно значительное время после первых проявлений трезвости. В великорусских губерниях почти все известия относятся только к первому образованию обществ, почему и до сих пор еще нередко можно услышать в обществе мнение, что все это движение непродолжительно и непрочно. Разумеется, оно и не должно быть слишком продолжительно; этого даже и желать не нужно: будучи порождено дикими отношениями откупа к народу, оно должно прекратиться вместе с уничтожением этих отношений. И сами крестьяне не дают вечных зароков: большею частию уговариваются не пить в течение года, а в некоторых местах – до осени, до весны, иные – на неопределенное время. Мы считаем нелишним представить здесь подробный перечень всех местностей, о которых мы нашли в газетных известиях, что в них распространяется трезвость.

Началось движение в пользу трезвости в Ковенской губернии и оттуда разошлось по Виленской и Гродненской. Вскоре потом одновременно обнаружилось движение в пользу трезвости в Поволжье и в центральных замосковных губерниях. Вслед за известиями о трезвости в Зарайском уезде, Рязанской губернии, получены были сведения о распространении трезвости в губерниях: Тульской, Владимирской, Московской, Орловской и Калужской. С другой стороны, трезвость, принявшаяся в Балашовском уезде, Саратовской губернии, распространилась вверх по Волге, в разных местностях Самарской, Рязанской, Нижегородской, Костромской, Ярославской и Тверской губерний. Несколько позже получены известия об образовании обществ трезвости в четвертом краю России, в губерниях Харьковской, Курской, Воронежской. Таким образом, в настоящее время трезвость завладела многими пунктами, и можно думать, что ее распространение пойдет теперь еще быстрее, чем шло до сих пор (предполагая, разумеется, что она не встретит каких-нибудь особенных препятствий).