Жизнь как непрерывная череда чудес и ангелов. Роман, рассказы, повесть

Рассказ

Я вернулась в родной город после восемнадцатилетнего отсутствия. Нет, я, конечно, навещала его по разнообразным поводам – и радостным, и печальным, и самым заурядным. И отношения с единственной подругой – Галкой – с которой вместе росли и учились, мы поддерживали независимо от частоты встреч.

Мой город всегда был мне верным прибежищем, незыблемым и несокрушимым островом в бурном океане бытия. То ли потому, что моя жизнь с мужем, военным лётчиком, проходила на чемоданах – мы нигде не жили дольше двух лет. То ли потому, что с этим городом связаны детские воспоминания – а стабильней и надёжней детства не бывает потом уже ничего.

Я прилетела из Хабаровска. Муж – уже бывший – остался там. Сын поступил в Питерское военное училище – на радость папе, на огорчение мне. Ну да что поделаешь – это его жизнь, ему и выбирать.

Меня встретила Галка и привезла к себе.

– Поживёшь пока у нас, – сказала она. – Твою квартиру освободят на следующей неделе, сделаем ремонт, и заживёшь, как заново.

Галка была очень деятельной и энергичной женщиной. Всё у неё спорилось – и в семье, и на работе. Всем она помогала – и словом, и делом, но больше делом.

После смерти моих родителей, попрощавшись со мной в аэропорту – я тогда улетала с похорон папы в Ригу, где мы только-только обосновались – она сдала мою квартиру, а деньги складывала в чулок. Когда настали времена конвертируемых валют, она умело преобразовала деревянные в реальные и несколько раз пускала их в оборот, деля прибыль пополам. В итоге, благодаря её предприимчивости и практичности, я имела теперь и временнýю и материальную возможность на некоторый разбег в новой своей жизни.

* * *

Бездельничать долго мне не захотелось. И вот я уже работаю в нашем родном инъязе, который теперь именуется гордо Лингвистическим Университетом, и где Галка возглавляет кафедру – мою любимую кафедру литературоведения.

В родительской квартире полным ходом идёт ремонт, но у моей дорогой подруги остаётся невыполненным один пункт обязательств по благоустройству моей жизни: удачное замужество.

Мне не нужно удачное, мне нужно счастливое, говорила я.

Это одно и то же, отвечала она, – посмотри на нас с Петром.

Если посмотреть на них, то и вправду эти два понятия оказывались синонимичными.

Галка вышла за Петра на третьем курсе. На четвёртом они родили Инку. Благодаря обилию у новорожденной здравствующих бабушек и дедушек – и даже наличию двух прабабушек – её родители в срок защитили свои дипломы и тут же родили погодками Серёжку и Ваньку. У Инки уже своя семья, а мальчишки учатся – один в инъязе, другой в политехе. При этом Галка и Петр до сих пор целуются на пороге, как Ромео и Джульетта в саду в лунную ночь.

Мой брак тоже не был ни неудачным, ни несчастливым. Мы любили, дружили, растили сына. А потом что-то кончилось. Как у Хемингуэя.

Я стала замечать, как загорался порой взгляд моего мужа в компании новой женщины, не испытывая при этом ни малейших уколов ревности. Потом он изменил мне и рассказал об этом. А я поймала себя на мысли, что мне стало легко и свободно. Что, оказывается, мне надоело дружить с мужчиной, с которым нас давно не связывает ничего, кроме штампа в паспорте и общих забот о сыне, кстати, закончившихся с его отъездом на учёбу в Питер, надоело кочевать, надоело преподавать английский и французский таким же кочующим, как и их училка, детям.

Мы развелись, и я уехала домой.

Да, ещё оказалось, что домом для меня всегда оставался мой родной любимый город, а не бесконечная череда комнат и комнатушек в чужих городах и посёлках.

* * *

– Так, – сказала Галка в один из первых вечеров после моего возвращения, когда, отужинав, мы расселись поудобней, и Пётр предложил нам выкурить по ароматной самокрутке из отборного голландского табака.

– Так, – сказала она, – Пётр, ты должен в самое ближайшее время составить список всех возможных кандидатов в мужья нашей Мусе из числа твоих знакомых. А если получится, то и незнакомых. – Она с удовольствием вдохнула невозможно ароматный дым.

– Требования. – После некоторой паузы продолжила Галка. – Возраст от тридцати пяти до пятидесяти, красивый, умный, богатый, щедрый, сексапильный… Разумеется, свободный.

– М-да… Скромный образ. – Сказал Пётр. – Генератор идей ты наш неиссякаемый…

– Между прочим, ни одной невыполнимой идеи я ещё не сгенерировала. – Гордо провозгласила его жена.

– Надо отдать тебе должное. – Отдал ей должное муж.

* * *

В течение ближайшего месяца у Галки с Петром то и дело возникали поводы для небольших семейных вечеринок.

Но ни вдовец Лев Семёныч, замдиректора ювелирного магазина, давний приятель Петра, ни Юрий, коллега Галки по переводческому цеху, ни Виктор Петрович, сосед по дачному кооперативу, ни ещё два претендента не высекли из моей неблагодарной души ни подобия искры.

– А без искры нельзя, – сказал Пётр, когда мы проводили последнего гостя и, растянувшись в шезлонгах, млели на осеннем закатном солнышке, вдыхая запах перекопанных на зиму грядок.

– Искра, искра… – Передразнила его Галка. – Не пятнадцать лет, небось. Ладно, думай дальше. У меня в следующее воскресенье юбилей, так будь любезен, сделай мне подарок, найди мужа моей любимой подруге.

– Она и моя любимая подруга, между прочим. – Обиделся Пётр.

– В который раз я должна вам повторять, что не хочу замуж! – Сказала я. – Я уже давно превратилась в пустыню: сухую и голую.

– Ну, насчёт голой ты поосторожней, – сказала Галка, – тут живые мужчины, между прочим.

– Да,– сказал Пётр,– ещё какие живые!

Мы засмеялись. Нам было хорошо втроём. Никаких комплексов: у них двоих по поводу неприличности безоблачного семейного счастья, а у меня – по поводу неполноценности собственной жизни.

* * *

В субботу накануне Галкиного сорокалетия мы пошли "делать шоппинг". После завтрака Пётр вручил жене конверт с несколькими бумажками цвета еловой хвои и сказал:

– За долголетнюю безупречную службу. – И поцеловал её так, что я вдруг тоже захотела замуж.

– А это тебе. – Сказал он, прокашлявшись, и протянул мне такой же конверт. – Могу я посорить деньгами, когда они есть? – Он потупил взор.

– Конечно, дорогой. – Сказала его жена проморгавшись.

– Ладно, девочки, погуляйте, и ни в чём себе не отказывайте, – сказал Пётр. – Жду на ужин.

В моём конверте тоже оказался зелёный листочек.

Мы отправились в новый торговый центр с решимостью выполнить наказ Петра по полной программе.

Галка первым делом купила себе любимые мужем "Фиджи", а я себе – любимые мною "Клима". Мы тут же отправили по капле за оба ушка и присели в баре остудить восторг бокалом чёрного пива.

Потом Галка путём мучительного отбора приобрела комплект дорогого нижнего белья, оправдав эту трату тем, что в человеке всё должно быть прекрасно.

Выпив по чашечке кофе, мы совершили ещё одно серьёзное приобретение под тем же девизом, но уже в отделе бижутерии.

– Всё, – сказала Галка, – остальное на потом. Будут в жизни хмурые дни, когда захочется праздника.

В продовольственном отделе мы купили несколько банок, баночек и бутылок с разными деликатесами к завтрашнему столу и вышли на улицу.

Возвращаться решили пешком, но на полпути были застигнуты дождём, о вероятности которого нас никто не предупредил.

– Давай заскочим к братцу, переждём. – Предложила Галка.

– Это к Вовульке? – Вспомнила я Галкиного брата.

– К нему.

И мы заспешили в знакомый дом.

Нам открыл дверь высокий молодой мужчина в стильных очках.

– Привет, Малыш. Приютишь нас? – Галка отряхивала дождевые капли со своей причёски и с моего пиджака. – Вовуль, помнишь мою подругу, Мусю?

– Не очень, – честно признался он.

Когда я покидала город после института, отправляясь в длительное кочевье за своим мужем, Вовульке было что-то около девяти – он был поздним ребёнком Галкиных родителей – не мудрено, что он не помнил и не узнавал меня.

– Мария. – Я протянула ему руку.

– Владимир. – Он сжал мою ладонь.

Его рука была большой, тёплой и крепкой.

– Дай-ка нам горячего чайку, – сказала Галка, – не ровён час, простынем накануне торжества. Как мы пахнем?

– Вполне изысканно, – сказал Володя. – Запах дождя, приправленный французским шиком.

– Он у нас романтик и поэт, – сказала сестра про брата, который отправился на кухню готовить нам чай. – При этом учёный-физик. Уже одну диссертацию защитил. Вторую пишет.

Володя поставил на стол початую бутылку коньяка.

– По мензурочке, для профилактики, – сказал он.

Мы выпили.

– А я вспоминаю Вас. – Володя смотрел на меня из кресла напротив. – Вы были очень красивой. То есть… – спохватился он – Вы и сейчас красивая, но я помню, тогда я выделял Вас среди всех окружавших меня женщин.

– В детстве это бывает почти с каждым мальчиком. – Мудро заметила я.

Я была в смятении и ничего не могла с собой поделать. Но главное, я не понимала, в чём причина. Давление поднялось? Или упало? Или простуда начинается?

А он всё смотрел на меня – пристально, но мягко. Его светло-карие глаза за стёклами очков казались осколками тёплого янтаря.

Галка достала из сумочки духи, пакет с бельём и коробочку с бижутерией.

– Смотри, что я себе купила, Вовуль.

– Класс, – сказал Володя, скосив глаза на коробки и пакет, и снова поднял их на меня. – Вот Петру радости-то будет стаскивать всё это с тебя!

Галка засмеялась. Она любовалась на свои покупки, всё ещё не замечая того, что происходило у неё под носом, и чего не заметить было уже невозможно.

Я сосредоточенно пила чай, подливала и снова пила.

Галка встала, глянула в окно на сумеречное небо и сказала:

– Что там у нас с дождём? Кажется, кончился. – И вышла из комнаты.

Володя поднялся, обошёл моё кресло и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке.

– Вы не уйдёте? Ведь правда? – Сказал он.

Я мотнула головой.

Он прикоснулся к волосам и снова сел напротив.

В комнате стало как на вершине Джомолунгмы: не хватало воздуха и захватывало дух от высоты и опасности.

Вернулась Галка и стала собирать свои покупки.

– Ну что, двинем? – Она глянула на меня. Потом на брата. – Вов, я оставлю тебе сумку с банками и бутылками, завтра принесёшь. Мусь, а ты посиди, если хочешь.

Скорей всего, она сделала вид, что ничего не заметила.

Хлопнула дверь в прихожей. Володя вернулся в гостиную. Он был… я забыла замену слащавому слову "красивый". Широкие ссутуленные плечи и узкие бёдра, высокий лысеющий лоб и тёмные от отросшей к вечеру щетины подбородок и щёки, из-за ворота трикотажной футболки выбиваются волосы, руки тоже покрыты густой тёмной порослью. Да, мужественный… У него была утончённо-мужественная внешность.

Он подошёл ко мне, я поднялась навстречу. Он снова коснулся моего лица. Я тронула его приоткрытые губы – они были сухие и горячие, как в лихорадке. Он снял очки и поцеловал меня.

В одиннадцать раздался звонок.

Володя поднял трубку и сказал после паузы:

– Не волнуйся. – Снова пауза. – Она не может. До завтра. – Он повернулся ко мне. – Ведь ты не можешь сейчас говорить с моей сестрой?

– Нет. – Сказала я, и мы снова вцепились друг в друга.

Его двадцать семь и мои сорок были на равных. И мы оба были одинаково голодны. И одинаково страстны и неистово нежны.

* * *

Когда мы появились на пороге Галкиного дома, вопросов нам не задавали, поинтересовались только, где сумка с банками и бутылками.

Она осталась там, где вчера её оставила Галка – на расстоянии трёх троллейбусных остановок.

У двери своей квартиры Володя так сжал мою ладонь, что хрустнули чьи-то пальцы, а ключ в его руке исполнял пляску святого Витта и не желал попадать в скважину.

Мы вернулись через полтора часа, едва не оставив сумку на прежнем месте.

* * *

Я сидела на кухне и что-то вяло резала или чистила. Галка летала вокруг, гремя, шурша и журча разными предметами.

– Не будь дурой, – говорила она, – не уподобляйся серости.

– Но пятнадцать лет… – Возражала я.

– Тринадцать. – Поправляла она. – К тому же, на лбу у вас не написано. А догадаться никто не сумеет даже под расстрелом. И вообще – кому какое дело!?

В закрытую дверь кто-то заскрёбся.

– Да! Войдите! – Галка была деловита и возбуждена.

Появился Пётр с двумя высокими стаканами.

– Девочки, маленький аперитив.

Галка взяла стаканы и захлопнула дверь.

– За любовь. – Сказала она и мы отпили.

Это был джин с тоником. Довольно крепко, но меня сразу отпустило.

– А на Востоке считают, что любовь начинается после свадьбы, – сказала я, – и расцветает только к концу жизни.

– Ну, мы не на Востоке, к счастью, поэтому давай наслаждаться расцветающей любовью, пока способны что-либо ощущать. – Сказала Галка и вылетела по какому-то делу.

Тут же в кухню вошёл Володя. Мы прижались друг к другу, словно нас вот-вот собирались разлучить навеки.

Вернулась хозяйка.

– Тихо, тихо, ребята! Сейчас перегорит вся бытовая техника и полопается посуда!

Володя вышел.

– А если он захочет детей? – Ныла я.

– Захочет – родишь, – просто сказала Галка. – Если ты забыла, как это делается, я напомню.

– В сорок-то лет? – Сказала я.

– Так! – сурово глянула она на меня. – Мы с тобой ровесники?

– Ровесники. – Ответила я.

– Ну вот! А мне сегодня – двадцать пять! И баста про свои сорок!

Мы выпили за двадцать пять, и мне стало ещё немного легче.

Снова появился Пётр.

– Можно? – Спросил он.

– Только быстро и по делу, – сказала его жена.

– Что делать с Африкановым?

Это был очередной кандидат на мои руку и сердце.

– С Африкановым… – Задумалась Галка. – Пожалуй, приглашу Любку, соседку с пятого этажа, от неё муж недавно ушёл.

* * *

Жизнь как непрерывная череда чудес и ангелов

Роман

Ваша боль оттого, что ломается оболочка,

скрывавшая вас от понимания вещей.

Джебран Халиль

Мы все друг другу ангелы.

Н.Д.Уолш

1.

«Как я могла забыть телефон?.. Это же… это же мой орган… я ж без него никуда… и, как всегда это бывает, в самый неподходящий момент – когда я почти опаздываю, когда меня ждут! Он сказал, что припарковался за углом, мест нет, и там штрафуют, я знаю… а мне сейчас нужно до низу доехать, потом снова подняться на двадцать второй этаж, открыть дверь двумя ключами, отыскать телефон, закрыть дверь двумя ключами, вызвать лифт – в час пик!.. дождаться… спуститься вниз, обежать огромное здание, отыскать в стаде железных скакунов неброский синий форд… Хотя неброский как раз в этом стаде отыскать будет раз плюнуть, там паркуются исключительно свои, а у всех наших лошадки, естественно, одна другой краше… всё больше светлый металлик да чёрный лак… да сияют так, что сразу понятно: не под окном хрущёвки ночку провели, а в тёпленьких стойлах со всеми удо… Приехали, слава Богу…»

Она выждала, пока все вышли. Затем выждала, пока направившийся было в кабину мужчина решил сперва выпустить её, потом понял, что выходить она не желает, полуулыбнулся ей, вошёл, нажал на кнопку двадцать четвёртого этажа – куда это он в конце рабочего дня, подумала она, – потом нажал кнопку запуска снаряда, а она протянула руку и нажала свой этаж, а он снова полуулыбнулся, извиняясь, и они рванули ввысь.

Он стоял спиной к ней. Она прямо за ним. Поэтому не видела его лица в зеркальных дверях и смотрела на его ладную спину в тёмно-сером плаще. Из-за ворота на полсантиметра выглядывает шёлковое кашне классической расцветки в тон плаща: с тёмно-синими мелкими загогулинами вроде турецких огурцов и крапинами жёлто-бежевого и светло-серого. Волосы волнистые с едва заметной сединой. Опрятные. Стрижка грамотная. Длиннее, чем обычно носят клерки. Стоит свободно, руки в карманы, ни признака нетерпения или просто деловитости. Лучится какой-то лёгкостью, свободой, игривостью даже… Да, лучится – прямо в пространство. Спиной.

Это рассматривание его ею ровным счётом ничего не значило. Так – любовь… даже можно сказать, страсть к наблюдениям любого рода и гипертрофированное эстетическое восприятие мира и всех его представителей…

Из сумки на плече раздалось «Lui pazzo di lei…» – тем самым голосом, который до нутра пробирает… женщин, во всяком случае. Живых, конечно, женщин… племянник качнул позавчера, когда она заикнулась, что подсела на днях на эту песенку…

Вовка нервничает:

– Ну где ты?.. Меня сейчас убивать будут! Или припрут, потом не выберемся…

– Я телефон забыла в кабинете… – И она как рассмеётся…

Вовка ничего не понял:

– Какой телефон?.. А я куда попал?.. Скоро ты?

– Скоро, скоро…

Лифт тренькнул хрустальными бокалами, полными красного – почему красного?.. – вина, остановился и распахнул свои широкоформатные зеркала.

Мужчина отошёл, пропуская даму.

Дама зашлась смехом.

– Спасибо, я не… мне не сюда… мне вниз…

Она протянула руку к кнопкам. Но джентльмен уже нажимал на пуск, и дама зацепилась за рукав его плаща своим громадным кольцом на среднем пальце – это был оправленный в серебро зелёный шлифованный булыжник с вкраплениями рубинов – Вовка из Индии привёз в подарок.

– Извините… ради бога, извините…

– Пожалуйста…

«А голос, как у этого… ну, который, собака, с ума по ней сходит… нет, не по ней, а по какой-то там другой… в ящике её не показали – кружились вокруг какие-то, но, похоже, ему они до лампочки… а та за кадром осталась… ну и правильно, зачем нам она, мы лучше будем думать, что это по нам с ума сходит вот этот… собака, как хорош… в смысле, этот как хорош… и тот, хорош, конечно… но тот далеко, в ящике… в Италии… а этот – вот он, даже тронуть можно…»

Снова стон бокалов. Остановка.

Джентльмен полуобернулся к даме, ещё раз полуулыбнулся:

– Всего доброго. – Такой голос… чуть… самую малость в нос… словно вчера только насморк закончился…

– Вам тоже… – Она всё ещё смеялась.

Вовка был зол. Ну, насколько он умеет это. А он не умеет. Поэтому просто чмокнул её, а потом буркнул:

– Опаздываем, милочка…

– Подождут! – Она всё ещё веселилась по поводу приключения в лифте с телефоном. И с джентльменом.

– Нам ещё в два места завернуть нужно, за двумя коробками…

– Не бухти, успеем!

«Хм… Если б не Вовка и его неуместная парковка, я бы выследила, куда это он и к кому…»

2.

«Как было бы здорово, если бы пришлось ждать… Долго. Долго-долго… Чтобы опоздать с концами. Конечно, это выход только на сегодня… А потом?.. А потом – всё сначала… каждый раз одно и тоже… Оправдываться, объясняя каждый свой шаг, словно школяр, выкручиваться из подозрений… Надо кончать. Лучше уж одному. Вообще одному. Да я и так знал это…

Коридор длинный – хорошо. Вот бы ещё ждать пришлось…»

Но ждать ему не пришлось. Ждали его. Учтиво демонстрируя каждый листок, вложили аккуратные красивые бумажки в прозрачные папочки, прозрачные папочки подшили в непрозрачную тёмно-синюю папочку – они запомнили мой плащ, подумал мимоходом он, или у них других не бывает? – и вручили ему весь пакет документов с милой улыбкой.

Он поблагодарил, вышел в коридор – совершенно пустой, длинный, как бесконечное отражение самого себя в пространстве, застеленный сине-серым ковролином, – и направился к лифту.

Мелкие досады последних дней… недель, пожалуй даже… как тараканы, почуявшие остатки роскошной трапезы и уверенные в том, что некому будет им помешать устроить теперь своё пиршество, ибо свет погашен – воля отключена – выбирались из уголков души и сознания. Да, помешать будет некому. Он больше не может себя сдерживать. Он устал. Он, в конце концов, должен позволить и себе расслабиться. Не всё же ей спускать себе с рук.

«Нервы!.. У неё нервы!.. У неё, видите ли, наследственное. Да ещё ранена в детстве – папы не стало в её нежном возрасте. А как папа маму бьёт, тебе не доводилось видеть?..»

Он твёрдо решил опоздать, сославшись на очередь, на отсутствие кого-то нужного и важного… решил дать себе послабление и сел в рекреации в глубокое кресло. Он смотрел в окно на небо.

«И что меня толкнуло?.. Молодая, весёлая… фигня! Ну вот не дура – это да. Вот на этом и повёлся. Поговорить, типа, есть о чём. Ребёнок, типа, взрослый, одиннадцать лет, самостоятельная, рассудительная девочка, без мамы встаёт, без мамы ложится, уроки без мамы… Бабушку обременять не хочет, будет жить дома… – вот такие нынче дети бывают… Хотя, я сам таким был.

Да. Детей, значит, рожать не будем. Это хорошо. Карьера увлекает – хорошо. Умная – хорошо… Что там ещё?.. А, веселиться умеет – тоже неплохо. Истеричная – плохо. Все плюсы враз замазались одним большим минусом…

Ладно, это всё о ней. А ты-то сам – что? Ты что, сразу не разглядел?.. Зачем приручал?.. Зачем увязал в этом во всём? Польстило её благоговейное отношение к тебе, взрослому, стоящему на всех четырёх ногах мужику? Папу ей напомнил!.. Да, ты, кажется, едва ли не ровесник её папы… Она, вероятно, решила, что ты и капризы её и истерики, как папа терпеть будешь… умиляючись…

Пятница убита в зародыше… А погода какая! Так и шепчет… Сейчас бы куда-нибудь за город, в чей-нибудь большой дом, в гудящую компанию полунезнакомых людей. Надраться… Кого-нибудь подцепить…»

Он передёрнулся, словно от отвращения. И пришёл в себя. Усмехнулся.

«Надраться… подцепить… Не смеши, чувак! Ты ж всегда на невышибаемом предохранителе. У тебя ж всё под контролем…»

Телефон в кармане плаща тижо тренькнул. Она – кто же ещё! Можно попробовать угадать её настроение. Но это всё равно, что в рулетку ставить на чёт или нечет, на красное или чёрное – шансы один к одному. И никогда по-другому. На чём бы ни расстались, когда бы ни расстались, что бы ни ждало, куда бы ни собирались – всегда один к одному. Так что, можно не напрягаться: неожиданностей не будет – или съехавшая с катушек стерва, или беззащитный котёнок… Бррр… Он же терпеть не может кошек! Стерв тоже…

Он подержал в руке телефон. Отключить? Знает, что по делам пошёл, занят. Пусть разозлится посильней, он тогда тоже позволит себе…

– Да?

3.

– Ты что злой? Из-за меня, раззявы?

– Я не злой.

– Рассказывай!..

Вовка явно был не в духе. И пробки уже обозначились – не успели за кольцо выскочить, теперь протолкаемся, пока до воли доберёмся…

– Давай, я поведу?

– Сиди!

– Сижу.

Она решила расслабиться и попредвкушать.

Но что-то покалывало, поцарапывало и мешало, как крошечная заноза, к которой не подступиться ни с какого боку… Оно мешало ещё до того, как она села в машину, до того, как вошла в лифт, до того, как попрощалась с последним коллегой, до того, как… Да, звонок дочери.

«Мамуль, я сегодня ухожу… Ты не могла бы?.. – Я сама ухожу. – Ну ты же не до утра! – До утра понедельника. – Ты что, нарочно!? – Доча, я не нарочно. У Вовика с Олей сегодня… – Я тебя часто прошу о чём-то? Часто?! Нет, ты скажи, я тебя часто собой обременяю? Твоей внучкой? Часто? Скажи!..»

Всё. Сюда уже не впишешься… Не вставишь ни слова. Говорить ей о том, что можно было бы заранее предупредить… вопрос несложный, решаемый, и не за час до конца рабочего дня его поднимать надо… Понятно, всякие неожиданности случаются, можно было бы…

Закончилось всё криком, бросанием трубки… Сейчас, правда, трубки не бросают – дороговато обходится… это вам не советского образца телефон, об который хрястнешь, а ему хоть бы что – словно рассчитан исключительно на выражение зашкаливающих эмоций…

Ладно. Милочка – девочка замечательная. Как советский телефонный аппарат. Крепкая. Закалённая. Всё всегда понимающая…

«Ну вот, теперь по Милочке плакать будем… Тогда уж с мамочки её начинать нужно…»

– Что?..

– Что грустишь, говорю.

– Да так.

4.

– Почему ты решила сказать мне это по телефону? Мы же встречаемся через час.

Он не находил в себе силы – и не хотел находить! – на деликатный тон.

– Меня распирало! А ты что, не рад?

– Как долго тебя распирало? Ты же не сегодня об этом узнала.

– Не сегодня… – Она всё ещё ласковая мурмурочка. – Так ты рад?

– Ты же знаешь моё отношение к таким делам.

– К таким делам?! Ребёнок – это не такие дела! Это новая жизнь! Это… это наше с тобой продолжение!

Всё. Вопросов больше нет. Можно только замолчать и слушать. Или не слушать.

– Что!? Что ты молчишь?! Что ты молчишь, я спрашиваю!

– Дай мне подумать.

Он спокоен, как ни странно. Просто отстранённо спокоен, словно не его это касается. Как в детстве бывало: что-то с кем-то или у кого-то случилось, все в ажиотаже, по потолку бегают, а тебя словно отключили… и надо бы влиться в общий фон, но не получается, и стоишь-сидишь-идёшь, ругаешь себя за бесчувствие…