Веронская насмешница

Глава 4

Итак, семья Монтекки собиралась во дворец на пресловутый ужин в тесном кругу. Такой формат предполагает романтический ореол, радостное возбуждение, музыку, угощение и вино.

Увы, все было не так.

Чуть раньше нянюшка помогла маме облачиться в скрывающее округлившийся живот просторное платье с завышенной талией. Как всегда, мама являла собой воплощение аристократичности, лоска и красоты, прямо-таки идеальная веронская мадонна.

Теперь она полулежала в моей спальне у меня на кровати, подсунув под плечи подушки и надзирала за тем, как нянюшка с женской прислугой помогают Катерине, Софии, Эмилии и мне слой за слоем натягивать на себя сорочки, чулки, нижние юбки, корсажи и платья.

В смежной спальне вызвавшийся добровольцем папа вместе со своим камердинером запихивали Чезарио в парадный костюмчик.

Сестры ради меня старались бодриться и подшучивали насчет дворцовых ужинов, которые, согласно свежим слухам, никуда не годились. Девочки предлагали мне захватить ножны от подаренного нянюшкой кинжала и набить их хлебом, сыром и финиками.

И все же, как мрачно отметила Эмилия, ничего смешного в этом нет, а идея кажется очень хорошей.

Конечно, у каждой из нас к поясу крепился ножик для еды, и оставить их дома было так же невозможно, как выйти на улицу босиком. Гость, явившийся к трапезе без ножа, скорее всего, отправится домой голодным и беззащитным.

Меня нарядили в ненадеванное шелковое платье, состоящее из лифа и юбки. Его пошили для мамы еще до того, как она забеременела. Насыщенный бирюзовый цвет, пожалуй, был слишком смелым для наивной девы, но мама сказала, что я слишком взрослая для такой роли, и князь не станет ожидать, чтобы я ей соответствовала, поскольку человек он здравомыслящий. Я унаследовала от мамы яркую внешность и потому выглядела в этом платье как жемчужная росинка в бархате. За ночь наши швеи под руководством нянюшки удлинили подол (я переросла маму), надставили лиф (мои плечи и грудная клетка шире маминых), сшили усыпанную жемчугами шапочку в тон, чтобы прикрыть мои длинные темные волосы, и приделали к платью подходящие по цвету рукава с бисерной отделкой.

Я чувствовала себя призовой свиньей на торгах.

– Мыслимо ли ей не взять кинжал? – Нянюшка была серьезна. – Она впервые отправляется во дворец как нареченная князя, это важная роль в наши неспокойные времена, когда коварный враг способен затаиться в темном углу или другом укрытии.

Никто не стал скептически фыркать. Моя недавняя схватка с первой в Вероне серийной убийцей оставила шрам не только у меня на груди, но и в душе. Мы на собственном горьком опыте убедились, что женщина, как бы хорошо ее ни защищали, может столкнуться с опасностью там, где меньше всего ожидает.

– Да! – София пылала боевым задором.

– Но только не кинжал Лисандра, – предупредила мама. – И не твой, моя добрая нянюшка. Вот кинжал князя подойдет.

Когда опасность впервые подняла голову, нянюшка и Лисандр подарили мне по кинжалу, которые крепились к рукам под рукавами.

Князь Эскал тоже подарил мне кинжал, стилет, его следовало носить в ножнах на лодыжке.

Всем им я нашла достойное применение. А стилет князя мне однажды пришлось вонзить между ребер убийце и проткнуть ее сердце. Этот кинжал спас мою бренную плоть, и по меньшей мере за это я была благодарна.

Нянюшка достала стилет из шкафчика, опустилась на колени и закрепила у меня на ноге потертый кожаный ремешок, а потом оправила льняную нижнюю и бархатную верхнюю юбки так, чтобы ничего не было заметно.

Уже одетые, мы, девочки, выстроились перед кроватью для маминого предварительного осмотра. Она прижала руки к сердцу:

– Мои прекрасные дочери!

Конечно, она была права. И никакой это не нарциссизм; если ты растешь, зная, что твои родители – самая красивая, романтичная и вызывающая во всем мире восхищение чета, следовательно, ты и сама прекрасна. У всех нас волосы цвета воронова крыла, разве что оттенки чуть-чуть отличаются, золотистая кожа и большие карие глаза, опушенные длинными ресницами. У нас с Катериной округлые формы, и у младших девочек, наверное, тоже будут роскошные фигуры. Поскольку меня окружали исключительно красотки, я не тратила время на самолюбование.

Но все же стоя здесь, в этом подобии шкатулки для драгоценностей, среди шелков и атласа, шитых золотом рукавов и мягких непальских шалей, мы знали, что хороши. Даже пугающе хороши.

Нянюшка помогла маме сесть прямо.

– Так, – скомандовала мама, – Эмилия, довольно в носу ковыряться! Катерина, выше подбородок! Никто не заметит прыщик у тебя на лбу.

– Как можно его не заметить? – огрызнулась Катерина. – Я с ним просто единорог какой-то!

Нянюшка вгляделась в прыщик и достала желтую мазь, которая должна уменьшать красноту.

– София, покажи руки. – Мама посмотрела на ногти сестренки и покачала головой. – Нянюшка, займись-ка ею с мылом и щеткой.

Пока няня тащила Софи прочь, та издавала протестующие вопли. А мама продолжала:

– Эмилия, вообще забудь, что у тебя есть нос. Рози, подойди. – Она протянула руку, я приблизилась и взяла ее ладонь. – Ты держишься настолько спокойно! Ты хорошо себя чувствуешь?

– Мама, если бы я думала, что это поможет, то ярилась бы и ревела, но приходится признать правоту твоих вчерашних слов. Я и правда должна держать ответ за свои действия. – Истина заключалась в том, что мой мир распался на куски, а испепеляющий гнев сменился парализующим ужасом. – Я приняла собственную участь.

Катерина хмыкнула. Я посмотрела на нее.

– Так оно и есть. Я выйду замуж за подесту. Буду купаться в богатстве, носить великолепные наряды, устраивать празднества, вся Верона станет мне завидовать…

– Можно подумать, тебе есть дело до всей этой чепухи! – запротестовала Эмилия.

– Нет, но теперь моя жизнь станет такой. Пока я не знала Лисандра, то собиралась остаться здесь, в сердце семьи Монтекки, стать незамужней тетушкой при всех ваших детишках. А потом, как ни удивительно, познакомилась с Лисандром и посмела мечтать, что наконец-то встретила любовь, достойную отпрыска Ромео и Джульетты. А потом… – Я в отчаянии воздела руку и позволила ей безвольно упасть.

Катерина была той дочерью, которая всегда задавала верные вопросы.

– Князь Эскал объяснил, почему явился в сад вместо Лисандра?

– Он много чего порассказал. Он хочет жену, которая соответствует определенным требованиям. Похоже, несмотря на мой буйный нрав и недооцененную способность кричать достаточно громко, чтобы меня услышали, он все же уважает во мне мастера дипломатии. – Я имела в виду свою способность уклоняться от нежелательных помолвок… ну, кроме последней, когда потенциального жениха закололи без какого бы то ни было моего участия: это уже упомянутая серийная убийца расстаралась.

Честное слово, так все и было.

– Дипломатичность – отличное качество для жены подесты, – кивнула Катерина.

Я испепелила ее быстрым взглядом, но потом вспомнила о своем решении стоически сносить невзгоды.

– Он сказал, что в восторге от моей милейшей семьи.

– Эмилия, да хватит в носу ковырять! – скомандовала мама.

– У меня там чешется! – запротестовала Эмилия.

– Иди сюда, деточка. – Мама потянулась к лицу младшей дочери с льняным полотенцем. – Сморкайся.

Эмилия трубно высморкалась.

– Его ждет серьезный шок, – сказала мне Катерина. – Что еще?

– Он хочет, чтобы у княжны Изабеллы была старшая сестра, которая о ней заботится.

– Для этого у тебя все есть. – Катерина обычно старалась везде видеть светлую сторону, но сейчас горько добавила: – Но лучше бы ты осталась здесь и была старшей сестрой для нас.

Я обняла ее.

– Я всегда буду рядом, когда тебе это понадобится.

– Не кривляйся! – Нянюшкин голос донесся из умывальной, где она оттирала ногти Софии.

Мы быстро разомкнули объятия.

– По его словам, я доказала, что умело справляюсь с хозяйством. – Это чистая правда. Мама – великая женщина, но дела дома Монтекки вела катастрофически плохо, и я давно перехватила у нее бразды правления. – А поскольку я из плодовитого рода, то наверняка подарю ему сонм сильных сыновей, которые станут грести на его барке, и выводок очаровательных дочерей, чтобы снова и снова слушали батюшкины рассказы о былых триумфах.

Последнее было своего рода шуткой: за обеденным столом наш папа с большим удовольствием потчевал нас повторяющимися историями своей юности, пока мы не начинали хором требовать: «Хватит», хотя это никоим образом его не останавливало.

– Он ведь князь. Конечно, он хочет наследников, – буднично сказала мама.

– Он упомянул это, – заметила я. – Ему явно неймется заполнить пустые гулкие коридоры замка оравой потомков.

– А-ах, – вздохнув в унисон, расчувствовались мама и Катерина, – до чего мило!

Я закрыла лицо руками. Мне известны мои светские обязанности, но переход от роли старой девы к роли матери народов я все же нахожу чересчур внезапным, резким и – учитывая супружеские обязанности, необходимые, чтобы сыграть эту роль, и человека, навязавшегося мне в мужья, – требующим слишком много усилий ради нескольких минут того, что предположительно следует считать удовольствием.

Кто-то подергал меня за руку. Я опустила взгляд и увидела расширившиеся глаза Эмилии.

– Гадость, – сказала она.

– Спасибо, Эмилия. Не могу с тобой не согласиться. – Я воззрилась на остальных. – Затем он упомянул, что я доверилась ему, чтобы он снял с меня обвинения в убийстве.

– Он и вправду это сделал, – заметила Катерина.

– При участии еще множества людей, – отрезала я. – Он сказал, что я его поддразнивала. Похоже, его просто на этом зациклило.

Мамино чувствительное сердце определенно екнуло.

– Так, никаких насмешек, никаких поддразниваний. После насильственной смерти отца, Эскала-старшего, и дорогой Элеаноры, которая ушла, едва только дав жизнь княжне Изабелле, князь Эскал лишился нормальной семьи.

– Он не такой, как мы, – подытожила Эмилия, и это не было комплиментом.

– Еще он что-то говорил о моей храбрости, – тут я соврала. – Вот и все.

Вернулась София. Свои исключительно чистые руки она держала на отлете, будто они принадлежат кому-то другому, кому-то, кто ей либо незнаком, либо неприятен.

Нянюшка, которая шла за ней по пятам, сразу взялась язвить:

– Вот и все? Неужели? А как насчет того, что он тебе подарил?

Эта женщина вынянчила и мою мать, и меня и присматривала за всеми детьми в семье. Она спала у меня в комнате, командовала всеми нами, а теперь вот вмешалась в разговор, когда мне меньше всего этого хотелось. Я зыркнула на нее, без слов выражая свое недовольство.

– Он не дарил мне ничего. – Именно этой версии я хотела придерживаться.

Но нянюшка по своему обыкновению просто проигнорировала этот жирный намек.

– После встречи с ним ты держала что-то в кулаке, а кулак прижимала к сердцу.

Мама и сестры заулыбались.

– Дай-ка я освежу твою девичью память, – сказала нянюшка. – Когда я спросила тебя об этом, ты сказала, что он дал тебе кое-что, над чем нужно подумать.

– La merda[6], женщина, ты что, не можешь заткнуться? – выпалила я в раздражении.

– Не будь вульгарной, Розалина, – машинально велела мама.

Нянюшка сделала невинное лицо.

– Заткнуться, когда мне известна правда, было бы грехом умолчания.

Три мои сестры закружились вьюнами, демонстрируя свою истинную сущность несносных маленьких проказниц.

– Что он дал тебе, Рози? Кольцо? Он подарил тебе поцелуй? Или свое сердце?

– Уж точно не сердце! – Признайся он в любви, я бы, пожалуй, и не ответила на его чувство, но не злилась бы так сильно.

– Никакого кольца мы не видели, – сказала София, – значит…

Катерина и Эмилия принялись скандировать:

– О-о-о, это поцелуй. Это поцелуй. Это поцелуй. Это…

– Хватит, девочки, – проговорила мама твердо, но с улыбкой. – Мы должны дать Рози шанс сохранить свою тайну.

– Гм-м. – Как будто такое возможно в этом доме!

В комнату ввалился потный и измученный папа, подталкивая перед собой Чезарио. Томмазо, молодой лакей, недавно повышенный до должности папиного камердинера, держался позади, и вид у него тоже был измочаленный.

– Узрите же моего сына, превосходно одетого. А теперь я сам должен еще раз переодеться. Только смотрите, чтобы он не испачкался и ничего не порвал. Я быстро. – С этими словами папа выскочил из моей спальни и помчался по коридору в родительскую комнату. Верный Томмазо не отставал от него ни на шаг.

Чезарио, развеселый бесенок, улыбнулся и принял красивую позу.

– Княжна Изабелла увидит, какой я красивый, и полюбит сильнее прежнего.

– Да ты – прыщ на заднице человечества! – Выбирая между дипломатичностью и оскорблениями, Эмилия всегда останавливалась на втором варианте. – И княжна Изабелла это знает.

– Никакой я не прыщ! – Чезарио толкнул сестру. – Вот и нет!

– Вот и да! – Та толкнула его в ответ.

– Она так не думает! – Новый толчок.

– Думает-думает! – Эмилия всем телом врезалась в брата.

Нянюшка схватила обоих детей шкирки и растащила в разные стороны.

– Вы оба останетесь чистенькими и аккуратненькими, пока не доберетесь до дворца, или я лично простирну и проглажу вашу одежду прямо на вас.

Брат с сестрой вдруг обмякли так, что повалились на пол, и оставались там, пока не вернулся папа, облаченный в другой костюм.

– Подумать только, раньше, чтобы одеться, у меня уходил час, – недоумевал он.

– У детей есть неожиданное свойство совершенно менять приоритеты. – Мама положила руку на живот и полуприкрыла глаза. – Этот ребенок куда спокойнее Чезарио. Наверное, девочка.

– Нет, мама, это мальчик. – София произнесла это, будто изрекая общеизвестную истину. – Он похож на дедушку Монтекки и станет прославленным виноделом.

Все уставились на нее. У Софии имелась поразительная способность предсказывать будущее, которая никого не волновала бы, если бы сестренка ошибалась, но такого не случалось никогда.

Надо сменить тему, пока кто-нибудь не заговорил о колдовстве.

– Так вот, насчет предстоящего визита, – провозгласила я, старательно и неискренне изображая жизнерадостную уверенность. – Все наверняка будет вовсе не так плохо, как мы боимся.

Глава 5

– В центральном атриуме дворца есть экзотические деревья и другие растения из дальних стран, таких как Персия и Аксум. Вот это дерево, обычно называемое пальмирой, можно узнать по продолговатым свисающим листьям и грубой шершавой коре. – Князь Эскал указал семейству Монтекки своими длинными перстами на упомянутые листья, и мы в унисон кивнули, изо всех сил тараща глаза, чтобы нечаянно не задремать. – Говорят, далеко на востоке, в теплых краях Джамбудвы, они достигают гигантской высоты.

По большому счету его разглагольствования всего лишь доставляли нам мимолетный дискомфорт, но… это моя вина. Это я виновата в том, что моя нежно любимая семья скучает чуть ли не до зевоты. Причем все мы знали, что нам еще предстоит пережить множество мгновений такой вот мучительной скуки. Мгновения сложатся в часы, а часы – в годы…

Ведь это я помолвлена с князем Эскалом и вскоре за него выйду. Я обрекла себя и родных на бесконечное выслушивание пафосных речей о его экстравагантных увлечениях. Можно подумать, они кого-то интересуют!

Я испустила мрачный стон.

Князь Эскал прервался и вопросительно воззрился на меня. Мама и Катерина удостоили меня предостерегающими взглядами. Чезарио пискнул:

– Рози, мама точно так же делает. У тебя что, животик болит, как у нее?

Я положила ладонь на живот:

– Господи Иисусе, нет!

Папа бросил быстрый взгляд на мою ладонь. Я опустила руку и выдавила фальшивую улыбку:

– Князь Эскал, будучи ученицей аптекаря, я восхищаюсь вашей увлеченностью садом. У вас так много садовников!

До этого я успела заметить с дюжину мужчин и женщин, полускрытых кустами. Они стояли на коленях и копали грунт совками или возились с растениями в горшках.

Князь Эскал оглянулся по сторонам.

– Сад дорог моему сердцу.

– Это очевидно.

– Как ученицу аптекаря вас, возможно, заинтересуют лекарственные травы? – Он сделал жест в сторону стены, отделяющей экзотические растения от привычных для наших широт.

– Нет, благодарю вас! – Боже сохрани от такой экскурсии! – Боюсь, мои родные не разделяют моего энтузиазма относительно составления травяных сборов. Поскольку у нас с вами впереди вся жизнь, чтобы наслаждаться этим замечательным садом, сейчас я надеюсь узнать побольше о произведениях искусства. – Конечно, отговорка вышла неважная, и мои брат с сестричками дружно закатили глаза, но подозрения, будто я жду ребенка, всяко гораздо хуже.

Князь Эскал подошел, навис надо мной (я уже знала, что он умеет весьма успешно использовать этот прием) и заглянул мне в глаза.

– Я собирался рассказать вам вот об этом растении, которое цветет весной и известно в обиходе как рододендрон, но любое желание невесты для меня закон.

София за нашими спинами сделала вид, будто сует два пальца в рот. Мама отвесила ей легкий подзатыльник. Я улыбнулась.

Уголок рта князя Эскала приподнялся. Думаю, это была улыбка, но кто может точно знать такие вещи, когда дело касается настолько меланхоличного типа?

И в любом случае с чего бы ему улыбаться? Он же не видел всей этой пантомимы.

Слово «меланхоличный» подходило князю, как отлично сшитый костюм. Он никогда не был красавчиком и, помнится, в отрочестве, еще до всех битв, держался как важная персона, зная, что имеет на это право. Сын подесты, наследник правителя Вероны – такой образованный, такой блистательный, такой начальственный! Это сквозило в каждом его слове и движении. Даже будучи малявкой, я его чуралась. Но ему не было до того никакого дела, он не удостаивал девчонок своим вниманием.

Потом, одиннадцать лет назад, его жизнь разделилась на две части. Дом Аквасассо попытался хитростью, насилием и обманом сделать подестой своего главу. Князь Эскал-старший, прославленный воин, подавил восстание, но впоследствии и сам был убит. Убийца так и не найден по сей день.

Князь Эскал-младший, которому тогда едва исполнилось тринадцать, пережил заключение и пытки. Он вырвался из застенков, принял управление городом и теперь стал действительно важной персоной, точь-в-точь таким, каким видел себя прежде. Однако страдания оставили свою отметину на его прежде непримечательном лице, причем князя это не красило. Хотя ныне ему было всего двадцать четыре года, он носил черное, черное и почти исключительно черное, лишь изредка добавляя к наряду что-нибудь темно-синее, болотно-зеленое или мрачно-коричневое. В его черных волосах до плеч появились седые пряди, смуглая кожа приобрела в подземелье сероватый оттенок, а на лице навсегда остались шрамы от ножа и каленого железа. Он чуть прихрамывал, потому что кости его правой ноги были переломаны металлическим прутом, но, несмотря на это, заслужил грозную репутацию отличного фехтовальщика. Правда, я никогда не видела, как он сражается.

Иными словами, князь Эскал был полной противоположностью моего Единственного и Неповторимого Лисандра из дома Маркетти.

Чезарио, которому пришлось терпеть слишком долго, не сдержался и выпалил:

– Князь Эскал, где княжна Изабелла? Я люблю княжну Изабеллу. Я хочу ее видеть!

Князь озадаченно огляделся по сторонам.

– Не знаю. Я так понимаю, она должна была присоединиться к нам во время этой части экскурсии. Мне казалось, ее весьма интересует мой сад.

Другими словами, княжна постаралась сбежать к черту на куличики, лишь бы не слоняться по саду.

– Наверняка двенадцатилетней девочке трудно организовать торжественный ужин. – Мама уже зарекомендовала себя как подобие приемной матери для сиротки княжны Изабеллы. – Возможно, мне следует предложить ей помощь.

– И мне! – сказала Катерина.

– И мне! – сказала София.

– И мне! – сказала Эмилия.

– И мне! – сказал Чезарио.

Папа положил руку ему на плечо.

– Сынок, мужчины не вмешиваются в женские дела.

– Это несправедливо! – запротестовал Чезарио. – Это ведь я о ней спросил!

– Княжна Изабелла на диво хорошо справляется с такими вещами, – заверил нас князь Эскал, – и не нуждается в помощи.

– Особенно если у гостей вкус отшибло, – уголком рта шепнула мне Катерина.

Чтобы не хихикнуть, я выпучила глаза. А князь продолжил:

– Если мы пройдем в эту дверь, то окажемся в парадной галерее.

Как и большинство богатых домов Вероны, дворец представлял собой территорию, полностью отгороженную высокими каменными стенами, которые не пускали внутрь непрошеных визитеров и защищали его обитателей. Немудрено, ведь среди веронских семей не утихала борьба за власть, к тому же в любой момент сюда могли явиться с захватническими целями войска какого-нибудь соседнего города-государства. Притом что стены дворца были самыми высокими и укрепленными, со специальными башнями для дозорных и лучников, внутреннее убранство говорило о богатстве с комфортом обитающей тут семьи. Я нигде не видела такого большого атриума, таких красивых балконов, лестниц и резных деревянных дверей, которые вели непосредственно в дом. Несмотря на унижение, недавно нанесенное мне князем, интерьеры дворца меня ужасно интересовали. Князь вел нас за собой.

– В большой галерее у нас выставлены произведения искусства, предназначенные для публичного показа.

– Вы позволяете людям приходить и смотреть на них? – Папа прекрасно знал, что это не так. После бунта князь ввел серьезные меры безопасности, и никто не мог попасть во дворец иначе как для приватной беседы с его хозяином. Такие встречи устраивали исключительно в специальном кабинете, который очень хорошо охранялся.

– Нет, – коротко, резко и прямолинейно бросил князь. – Лучшие художественные произведения находятся наверху, в спальнях, исключительно для услаждения взоров членов семьи. – Он обернулся и, вроде бы даже не приближаясь, снова навис надо мной. – Предвкушаю, когда смогу показать вам свою личную коллекцию, Рози.

Благосклонный читатель, что я должна была на это ответить? «Я тоже это предвкушаю»?

Хоть я и не самый проницательный человек на свете, тут даже мне стало понятно, что его личная коллекция не имеет никакого отношения к искусству.

Папа издал низкий раскатистый рык.

Мама, благослови ее Боже, вмешалась. Она крепко сжала папин локоть и выдала учтивую отповедь: