Нас утро встречает прохладой. Маленькая повесть

Вот идиоты! И кто это только придумал?!

Разбавив коньяк борматенью, мы почему-то оказались на Финбане. И как это мы умудрились? Видимо, коньяк с бормотухой сделали свое дело. Финляндский вокзал предполагал северное направление.

Мы сидели на скамейке под памятником Ленину.

– Ну что? едем?

– Едем-то едем.., только вон Ильич, смотри, куда показывает – на юг!

– А мы пойдем другим путем! И вообще, подумай: нас искать будут там, на югах, а мы – на север, понял?

«За… бал ты своей логикой! Пусть уж лучше сразу найдут!». Хмель выветривался, настроение у меня угасало. Куда едем?! Зачем?..

…в той посылке были не только марокканские сардины. Ни бразильский кофе, ни немецкие консервы, ни французская парфюмерия, которую с восторгом рассматривали мама с сестрой, меня не интересовали. Был там сверточек, неброский такой, с надписью «Алеше».

Когда я открыл его и достал эту рубашку, я понял, что вся жизнь моя до сегодняшнего дня, была никчемным глупым идиотизмом.

Сорочка была голубого цвета с тончайшими темно-зелеными продольными полосками. Цвет её был… не васильковый, нет, не бирюзовый, не морской… он был, вообще, какой-то неземной. Такого цвета, наверное, глаза у ангелов.

Воротник был на пуговицах! На закругленных манжетах их было по паре! А сзади, на воротнике красовалась еще одна!

И все эти пуговки были с четырьмя дырками!

Лэйбл внутри говорил о том, что это Made in France. Остальной текст хотелось просто повесить на стенку. Как картину.

На кармане с левой стороны тонкой шелковой нитью черного цвета какими-то рыцарскими вензелями была вышита буква А.

Вообще-то, она не была модной для того времени – широченные клеша, длинный воротник рубашки и штиблеты-платформы невообразимых цветов были визитной карточкой. В этом ходили все.

Но был еще и высший пилотаж: такая вот скромная рубашечка с воротником на пуговках, брюки простые – никаких клешей! И ботинки, желательно, замшевые. Не фабрики «Скороход», разумеется. Хотя бы румынские. Про итальянские я уж молчу.

Но это для тех, кто понимает. А я – понимал.

– Какая красивая! – сказала мама, – давай-ка я её уберу, не на каждый день, ведь!

Папа не сказал ничего. Он только вздохнул.

* * *

Мы сидели в электричке.

За окном неслась страна.

Солнце скрылось. Мелькали невзрачные домики, кривые заборы, бурые лужи на перекрестках, серые лица… Здесь, за городом, снегу еще было полно – грязного, унылого, обсыпанного черной гарью.

Амбал достал «фугас». Мы по очереди приложились к бутылке.

– Леха, давай-ка пойдем покурим, эти мрачные пейзажи не настраивают меня на философский лад.

– А чего ты хотел? Пальмы с вишнями?

– А почему бы и нет? Ты, что, их видел?

– Ну, не знаю. Думал в море каком-нибудь искупаемся… теплом. А вот едем хер знает куда, там же одни леса, на Карельском, чего там ловить-то?

– Ладно, не ной, пошли!

Я уже достаточно забалдел от выпитого.

В голове роились картинки: мама хватается за сердце, отец сидит на телефоне по своим милицейским делам… в воздух поднимаются веролеты, нас ищут… Фотографии расклеены. Все на поиск пропавших!. Тьфу ты, черт! Совсем рехнулся!

– Вовка, как думаешь, нас уже ищут?

– A что, уже хочешь..?!

– Да нет, я просто…

– Ну и молчи тогда. Только не ссать, понял, да?! Пошли…

В тамбуре курил мужик лет сорока. Он посмотрел на нас коротко, но внимательно.

– Дядя, извини, можно пару сигарет стрельнуть у тебя? – Вовка не стеснялся в общении. Курево у нас было, но, почему бы не добавить?

– Держи, племянничек, этого добра не жалко.

БИЧ – подумал я. Весь какой-то застиранный, в заплатах и поношенных одеждах, но в то же время – чистый и аккуратный.

– Махнешь с нами?

– Спасибо, ребята, я больше по водке упражняюсь, у меня есть. Можем чокнуться за компанию.

Он вытащил «маленькую».

Мы хором выпили.

– Куда путь держим, земляки? Хотя… хотя, думаю, и так всё понятно – оставили родительский кров и пустились в странствия?

– Да не, мы это… по делу в общем…

– Ладно, не гони, на вас и так всё нарисовано, не вчера родился.

– Ну да, вот решили. Надоело всё!

– Понятно. Думаю, что понял… только школу бы закончили, вы в десятом, наверное?..

Мы разговорились.

Стучали колеса. Табачный дым витал в тамбуре. Собственно, говорили в основном Амбал с незнакомцем.

– Ну, хорошо, Сергеич, вот ты говоришь – там лучше. А что именно? Там же безработица, нищие… вон Леха, красный агитатор, каждую неделю про ужасы капитализма рассказывает, я вот тоже читал, что…

– А ты не читай это. Я же не говорю, что там – лучше. Ещё не был, не знаю. Но там уважают человека, личность. Вы бы почитали то, чего нет в газетах… хотя, не найдете вы этого, а у меня нет с собой… И потом, понимаете, ребята…

Он разговорился, стал мерить шагами узкий вагонный тамбур, звучало – «права человека».., «свобода слова».., «демократия»…

Я слушал эти разговоры и думал как мне исправить двойки по алгебре. В алгебре я ничего не понимал, но светила пара в четверти, а четверть эта последняя, выпускная. Что, со справкой, что-ли, из школы? Не хотелось бы.

А рубаху – жалко! Она-то здесь при чем? Отец порвал её в клочья. Я надел этот небесный подарок всего пару раз – в университет на курсы да на школьный вечер с танцульками. Тогда и углядел меня Колька Граф, известный в наших дворах, фарцовщик. Не меня углядел, конечно, – рубашку. «Леха, – говорит, – тебе этот прикид ни в пи..ду, ни в Красную армию. Пошли в спортзал, переоденешься. Тебе – свою отдаю, бесплатно. А эта – моя. Тебе «чирик» Он говорил так, как будто все давно уже было решено.

Я отказался. Тогда я уже научился говорить «нет».

Мы бухнули с ребятами, потом появились какие-то девки. Одну я пошел провожать, долго терлись в парадной, и я приплелся домой чуть ли не в час ночи. Отец ждал меня. Конечно, он усек, что я бухой – слишком громко раздевался.