«Ты сильная, разберёшься». Женский роман доктора

Мы сели на нижнюю полку. Земфира посередине, между мной и Катей. Простыни сползли с плеч. Мы все сидели как сидели.

Минут пять не говорили. В парилке так и должно быть. Сначала тело должно принять жар, потом он начинает идти изнутри, а потом, где-то на третьей-четвертой минуте, человек выдыхает так, как не выдыхал нигде больше.

Когда мы все выдохнули, Земфира тихо сказала:

— Светлана, можно я вас одно спрошу?

— Конечно.

— Что вам сказал Сергей Михайлович неделю назад? Самое важное. Одно.

Я ответила не сразу. Подумала.

— Он сказал, что у того, что со мной, есть имя. И что от этого я перестаю быть виновата.

Земфира кивнула. Медленно. Как кивают, узнавая.

— Мне он то же самое сказал. Только другими словами. Он мне сказал: Земфира, у вас тридцать лет тело несло то, что вы пытались нести головой. Сейчас оно вам показывает, что больше так не может. И я тогда сидела у него в кресле и поняла, что я обиделась на собственное тело за то, что оно меня предало. А оно меня тридцать лет защищало. Это я его не слышала.

Катя подбросила воды на каменку. Раздалось шипение. Жар стал плотнее.

— Когда я это поняла, — продолжила Земфира, — то попросила у тела прощения. Прямо в его кабинете. Не вслух, конечно. Мысленно. Но это был самый странный поступок в моей жизни. Я никогда раньше не думала, что у тела можно попросить прощения.

Я смотрела на ее плечи в свете желтой лампочки. На капли пота на ключицах. На седые пряди, прилипшие ко лбу.

Подумала: вот эта женщина три года назад была примерно мной. А сейчас — она может попросить у тела прощения так спокойно, как я не могу попросить ни у кого. Это путь. И его можно пройти.

И впервые за все эти недели у меня появилось не я знаю, что мне плохо, а тонкое ощущение чего-то, к чему я могу идти.

Мы вышли из парилки. Сели в предбаннике на скамью, обмотались, дышали.

Катя протянула мне ковш с холодной водой.

— Пей.

Я пила медленно. Вода была сладкой — Катя добавляла в нее мед и мяту.

Земфира сказала, ни к кому особо не обращаясь:

— Раньше я думала, что климакс — это когда ты становишься старой. Сейчас я думаю, что климакс — это когда ты уже зрелая и становишься собой. Только сначала очень больно.

Катя:

— Я бы добавила: и долго.

— И долго, — согласилась Земфира.

Я слушала.

Парилка. Второй заход. Молоко в «Пятёрочке»

В парилке во второй раз заговорила Катя:

— Девочки, я вам одну вещь расскажу. В августе я чуть не упала в магазине. Стояла у холодильника с молочкой. Просто не помнила, что я там искала. Меня выключило секунд на десять. Я стояла, держа ручку тележки, и не помнила, как меня зовут.

Я застыла.

Земфира посмотрела на меня. Заметила.

— Светлана?

— У меня было то же самое, — сказала я. — В Пятёрочке. С молоком в руках.

Катя повернула голову.

— Расскажи.

И я рассказала. Про то, как стояла с пакетом молока. Про то, что не помнила, зачем мне молоко. Про то, что подумала: я не дойду до кассы. Про парковку, на которой потом сидела в машине и просила кого-то о помощи.

Земфира слушала, не двигаясь.

Когда я закончила, она тихо сказала:

— Светлана, со мной это случилось три раза. Самое страшное было за рулем, на МКАДе, я в правой полосе встала в потоке. За мной в тот раз приехал муж — он был еще жив. Приехал на такси, сел за руль, отвез меня домой и до утра сидел рядом со мной на кухне молча.

Помолчала.

— Через две недели он умер от инфаркта. Я ему так и не успела сказать спасибо.

Мы все замолчали.

Жар стоял. Капли пота падали с моих волос на простыню. У Кати по щеке текла слеза. Не от пара. Земфира сидела прямо, смотрела в пол.

Я сказала тихо:

— Земфира, то, что вы сейчас сказали, и то, что у меня в магазине, и Катина история, — это одно и то же?

— Да. «Одно и то же», — сказала Земфира. — У этого даже название есть. Когнитивный туман. Часть гормонального сдвига. И отчасти эффект кортизола. Сергей Михайлович вам объяснит. Он мне про это говорил почти час в первый раз.

И тут поняла: вот сейчас, в этой парилке, втроем, мы пережили одно и то же. Разное по времени, разное по обстоятельствам, разной интенсивности — но одно и то же. У трех разных женщин из трех разных жизней — один общий феномен, и у него было название, которого мы не знали.

И это было самое освобождающее открытие, сделанное мной с момента посещения доктора.

Я не одна.

Не одна не в том смысле, что у Кати был свой путь. Я не одна потому, что у миллионов женщин в мире прямо сейчас то же самое. И мы все молчим. Каждая со своим. Каждая думает, что она единственная, у которой так.

В голове промелькнуло что-то значимое, я это сразу почувствовала: мой дневник, который я пишу, — про это. Про то, что молчание — главное, что нас разделяет. И что любая из нас, которая первой произносит имя, освобождает других.

Когнитивный туман в перименопаузе — состояние, при котором женщина временно теряет способность к концентрации, иногда узнаванию слов или кратковременно утрачивает память. Это не деменция и не признак приближающейся деменции. Это разговор между эстрогеном, который уходит, и мозгом, который всю жизнь на него опирался. Эстроген — это, среди прочего, защитник нейрональных связей. Когда его становится меньше, мозг работает иначе. У большинства женщин это проходит за один-три года после менопаузы, по мере того как мозг адаптируется к новой химии. Часть симптомов хорошо отвечает на восстановление сна, снижение кортизола и, при показаниях, на гормональную поддержку. Но первое и самое важное — это знать, что у явления есть имя. Тогда оно перестает быть таким страшным.

Третий заход. Земфира говорит про прогестерон

Между вторым и третьим заходом мы пили чай. Я в первый раз попробовала Катин сбитень — горячий, медовый, с имбирем. Земфира объясняла, как правильно дышать в парилке во время прилива: ртом, мелко, не пытаться углубить.

— У вас приливы сейчас часто? — спросила я.

— Раз в день. Раньше двадцать. Теперь один.

— Что изменилось?

Земфира посмотрела на меня. Потом на Катю.

— Кать, можно я скажу?

— Скажи.

Земфира повернулась ко мне.

— Светлана, я уже больше двух лет принимаю прогестерон. Маленькую дозу. На ночь, перед сном. Это назначил мне Сергей Михайлович, после долгого разговора и после того, как мы с ним полгода работали с базой — сном, питанием, воспалением и стрессом. Когда стало ясно, что мне всё еще не хватает, мы попробовали прогестерон. И мне он подошел.

Помолчала.

— Я говорю об этом без рекомендации. Каждой женщине — свое, индивидуально. Но я говорю, потому что не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто гормонов надо бояться или будто без них всегда можно справиться. Иногда можно. Иногда нет. У всех бывает по-разному.

Я слушала.

— И еще одно. Прогестерон — не страшный. Это не настоящая ЗГТ, которой ваша мама боялась. Это возвращение того, что само ушло. У женщины он есть всегда, всю жизнь, но в какой-то момент его становится недостаточно. Маленькая доза вечером — это не лечение. Это подсказка телу, что оно может расслабиться.

Я молчала. Думала.

Думала о том, что мне про это никто никогда не говорил.

— А что он делает? — спросила я.

— У меня три вещи. Сон. Тревога. И, как вы заметили, приливы в десять раз реже. Сергей Михайлович говорит, что прогестерон у нас, женщин, — это дирижер спокойствия. Когда он есть, тело знает, что можно отдохнуть. Когда его мало, то тело двадцать четыре часа в сутки на работе. У меня было второе. Сейчас — первое.

Катя из угла:

— У меня нет прогестерона. У меня другое. У меня была работа с инсулином. И этого хватило. Каждой — свое.

Подумала: вот так, оказывается, это устроено. Не одна формула на всех. У каждой женщины свой персональный набор. У Кати — инсулин. У Земфиры — прогестерон. У меня пока непонятно что. Может быть, и то и другое. Может быть, что-то третье. Но впервые я поняла: это не лотерея. У каждой есть причина. У каждой есть возможность подобрать нужный инструмент.

Прогестерон у женщин после сорока — самый недооцененный гормон. В привычной женской медицине внимание обычно сосредоточено на эстрогене, потому что именно его уход дает самые заметные симптомы. Между тем прогестерон уходит первым, иногда уже после сорока. И его уход бьет по самым тонким системам — по сну, эмоциональной устойчивости, тревоге, ведет к приливам через гипоталамус. Биоидентичный прогестерон, в отличие от синтетических аналогов, не несет серьезных рисков, которых принято бояться. Он не повышает онкологические риски в молочной железе — напротив, есть данные о его защитном действии. Он мягко улучшает сон. Снижает тревогу. У многих женщин уменьшает приливы. Это не назначение и не общая рекомендация. Это инструмент, к которому приходят индивидуально, после расширенных анализов, оценки общего состояния, исключения противопоказаний и только после того, как проделана базовая работа: сон, инсулин, стресс, воспаление и дефициты. Решение всегда принимается совместно с врачом, который подходит индивидуально.

Третий заход. О том, что не говорят

В третий раз в парилке Земфира заговорила сама:

— Девочки, я вам еще одну вещь скажу. И, наверное, последнюю на сегодня. Это про то, о чем женщины не говорят даже в бане.

Я подняла глаза.

— Это про мужа. Если у кого-то еще есть.

Катя засмеялась тихо:

— У меня есть. И, кажется, я понимаю, о чем ты сейчас.

— Я не про секс. Я про другое. Я про то, что в какой-то момент, года в пятьдесят два, я заметила, что я перестала прикасаться к мужу. Не из злости. Не из обиды. Просто не получалось. Я мимо него ходила по квартире, и моя рука не поднималась его коснуться, хотя я двадцать восемь лет жила с ним и любила. Я думала, что разлюбила. Думала — это конец. Я плакала ночью в ванной.

Помолчала.

— А потом Сергей Михайлович мне сказал: Земфира, у вас просто нет сил на близость. Не на секс. На любое касание. У вас в день столько кортизола в крови, что ваше тело не может позволить себе расслабиться даже на полсекунды, чтобы кого-то коснуться. Это не разлюбила. Это тело экономит. Когда у вас будут силы — рука сама поднимется.

Катя кивала.

— У меня было это же. Я думала, что мы с Сашей развалились. А оказалось — я просто жила в напряжении. Когда инсулин выровнялся, я однажды утром на кухне подошла к нему сзади, обняла и сама удивилась. Думала: ой, я давно так не делала. А не делала я не потому, что не хотела. А потому что в моем теле не было места на этот жест.

Я слушала. И думала про Володю.

Я тридцать лет жила с Володей. И всю эту жизнь считала, что мы: устойчивая пара без особой страсти. Что у нас всё тихо. Что мы как брат и сестра по жизни. Никогда не задавалась вопросом, почему последние пять лет я не могу к нему просто подойти и положить руку на плечо. Я списывала на возраст. На то, что прошла страсть. На то, что у нас и не было особой страсти.

А может быть… Может быть, не разлюбила. Может быть, просто не было сил.

Я подумала: если так — то у меня впереди еще может быть возвращение к мужу, на которое я не рассчитывала.

И от этой мысли мне почему-то стало щемяще. Не радостно. Щемяще внутри моего тела.

Я не сказала ничего вслух. Я просто запомнила.

После

Мы вышли из бани в седьмом часу. Уже темнело.

Катя поставила стол в гостиной — печеная картошка, селедка, винегрет, домашний хлеб. Земфира принесла чак-чак. Я выставила варенье.

Мы сидели в халатах, мокрые волосы у всех заплетены в косы. Катя налила нам по маленькой рюмке вкусной, почти безалкогольной настойки на бруснике.

— За женщин, которые сегодня не молчали, — сказала она.

Мы выпили.

Земфира посмотрела на меня.

— Светлана, я еще одно скажу. Вы на втором приеме у Сергея Михайловича спросите его про щитовидку. У вас в анкете, я думаю, и так это всплывет. Но если он сам не начнет — спросите. Это очень тихая штука, она очень многих обманывает.

— Хорошо.

— И еще. Если будут плохие дни — а они будут, особенно сейчас, после первой встречи, — звоните. Кате или мне. Кать, дай ей мой номер.

Катя написала на бумажке цифры. Я сложила, положила в карман халата.

— Спасибо, — сказала я.

Земфира кивнула.

— Знаете, раньше я думала, что сильная женщина — это та, которая не плачет и не жалуется. Сейчас я думаю, что сильная женщина — это та, которая не одна. То есть та, которая нашла себе тех, рядом с кем не надо быть сильной.

Я смотрела на нее.

Помолчала. Сказала:

— Я записываю эти ваши слова.

— Записывайте. Я их не сама придумала. Их мне моя бабушка в Казани в детстве говорила, только по-татарски. А я только сейчас поняла, что она имела в виду.

Мы досидели до девяти. Я уехала первой, мне дольше всех ехать. Катя проводила меня до калитки. Земфира помахала с крыльца, в халате, с косой через плечо.

— Светлана! — крикнула она через двор. — Передавайте Сергею Михайловичу привет. Скажите, что у Земфиры всё хорошо.

— Передам.

Я села в машину. Включила фары. Поехала.

Дома

Я приехала в одиннадцатом часу.

Открыла дверь, разделась в коридоре. Прежде чем пойти в комнаты — заглянула в кухню. Тетрадь была на месте. На столе, рядом с банкой кофе, на том же месте, где я ее утром оставила. Я улыбнулась ей, как улыбаются собаке, которая бежит к тебе, когда возвращаешься домой.

Володя ждал в зале. Чайник стоял на плите теплый. На столе — бутерброд с сыром и чашка.

— Ну что, помыли вас?

— Помыли.

— Хорошо посидели?

— Хорошо, Володь.

Я не торопилась рассказывать. И он не спрашивал. Теперь между нами это было так — он не спрашивал, я не торопилась. Я знала, что, когда захочу, расскажу. А он знал, что не нужно вытягивать.

Я выпила чашку, поцеловала его в висок. Впервые за много недель по своей воле, не из вежливости, и пошла на кухню.

Открыла тетрадь.

И стала писать:

Суббота. Поздно вечером.

Сегодня я была в бане у Кати. С Катей и с Земфирой. Земфира — соседка Кати. Татарка, родом из Казани, вдова, дочь в Лондоне. Больше двух лет на прогестероне. Тихая женщина с прямой спиной, которая прошла туда, куда я только иду.

Сегодня в парилке мы были втроем: три разные женщины с разными судьбами, разными гормонами. Оказалось, что рассказали друг другу про одно и то же. Магазин. Туман в голове. Молоко, которое не помнишь зачем. Лицо, которое горит на улице. Муж, которого не можешь коснуться.

У всего этого есть названия. Прилив. Когнитивный туман. Падение прогестерона. Кортизол, не дающий расслабиться. Земфира эти имена знает уже три года. Я узнаю сейчас. Катя — со своей стороны, через инсулин.

Но не имена сегодня были главным.

Главным было то, что нас три. Что одно и то же мы прожили — каждая отдельно, каждая молча, каждая, думая, что с ней одной что-то не так. И вот сегодня в парилке мы это вытащили на поверхность, и оказалось, что мы не три отдельные больные женщины. Мы три обычные женщины, у которых одно и то же тело и один и тот же возраст и которым про это не сказали вовремя.

Кто не сказал, я не знаю. Никто. А кто должен сказать? Не было такого голоса.

Я думаю, может быть, это и есть моя книга. Не про меня. Про этот голос. Про то, чтобы он наконец появился.

Земфира сегодня сказала: сильная женщина — это та, которая не одна.

Я тридцать лет была сильной в другом смысле. Была одна. Тянула. Не звала. И когда у меня в «Пятёрочке» закружилось, я первый раз в жизни сказала «помоги». И с этого, видимо, началось.

Земфира — это мое возможное будущее. Я смотрю на нее и понимаю, что через два-три года могу быть такой же спокойной. Может быть, не радостной. Спокойной. С прямой спиной. С чак-чаком на блюде. С номером телефона, которым я могу делиться с другой женщиной, если ей тяжело.

Это, наверное, и есть выздоровление. Не когда тебе хорошо. А когда ты можешь сидеть рядом с другой женщиной и спокойно говорить ей то, что тебе кто-то когда-то сказал.

Это передача. Связь. От одной к другой.

Моя книга, может быть, тоже передача. От меня — той, которая прочтет.

Я положила ручку.

Закрыла тетрадь.

Володя в спальне уже погасил свет. Я разделась в темноте. Легла рядом с ним.

Он во сне пошевелился, повернулся ко мне. Положил руку мне на живот. Не нарочно. Он во сне всегда так делает. Я к этому привыкла за тридцать лет. Раньше я снимала эту руку, потому что мне было жарко или неудобно.

Сегодня я ее не сняла.

Я положила свою ладонь поверх его. И долго лежала так, с этой двойной тяжестью на животе, в темноте, где наконец ничего не звенело. Это было новое то, как не звенит.

Глава 5. Тихий дирижер

Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.