Всполохи звезды. Часть первая: Явление Мадонны

Скорая

Я настолько люблю комфорт, что моей голубой мечтой было приобретение кресла с откидывающейся назад спинкой и выезжающей под ноги подставкой. И так, полулёжа, смотреть хороший фильм или читать отменную книгу!.. Представили себе, дорогие читатели?..

Удар за ухом остановил небо в его бесконечно холодной синеве. Боль, словно кара небесная, пронзила тело. В глазах она сверкнула вспышкой молнии. И кромешная тьма поглотила главного героя повествования липкой всеядностью и тотальным бесчувствием. Наступило время, когда мир становится мягким.

Он очнулся от холода. Ноги были сдавлены, в непроглядной тьме не разберёшь – чем, и только сверху пробивался робкий свет мутным, круглым пятном.

– Тяни! Тяни помалу. – услышал он сверху.

«Наверное, я умер, и ангел тащит меня наверх?» – мелькнула у мужчины мысль. Он знал, что, по заключениям мистиков прошлого, всех ждёт свет в конце тоннеля… Ему хотелось бы, чтобы лично его встретил ангел, похожий на актера Кристофера Уокена из клипа «Bad girl». Артист в этой роли выглядел заботливым и понимающим, что было бы сейчас как нельзя кстати. К небу тянулась некая связующая нить. Она потащила его вверх по узкой трубе, больно врезаясь в замёрзшие ноги. «Вознесение» было трудным, тело покачивало из стороны в сторону, и оно, обмякшее, непослушное, ударялось о твердую поверхность тоннеля или какие-то металлические перекладины…

«Тяжёл путь на небо. Мама, роди меня обратно!» – взмолился про себя мужчина.

Его вытаскивали из коллектора по трубе за верёвку, привязанную к лебёдке. Другой конец этой верёвки обвязали петлёй за ноги. Голова и руки безвольно болтались, а полы твидового пиджака тёмно-синего цвета раскинулись крыльями обречённой птицы. Черные брюки из полушерстяного габардина завернулись и обнажили волосатые ноги выше шелковых носков кофейного оттенка, на которые были надеты лакированные итальянские, темно-коричневые туфли. Белая сорочка вызывающе смотрелась на фоне серого неба, но и она выскочила их брюк и топорщилась, соответствуя ситуации. Небо застилала серая пелена, а невдалеке маячили миражами жидкие деревья. Возможно, это всё показалось, поскольку после тьмы беспощадный дневной свет резал глаза и доставлял дополнительные страдания?.. Пришлось зажмуриться…

– Ну, что – жмур? – спросил кто-то.

– Да нет, ещё дышит… – ответил другой голос.

Вытащенный на свет человек приоткрыл глаза, но из-за сухости во рту язык не шевелился и поэтому издать какой-то звук, а уж, тем более, что-то произнести у него не получалось. В ещё подвешенном состоянии он заметил машину скорой помощи и людей в медицинской форме: фельдшера – молодого человека с бульдожьим лицом и врача, здорово в возрасте, сероватого и «матёрого». Но его благополучно опустили на сырую землю. Врач подошел и, заметив вялые признаки жизни, произнёс:

– Бомжу скажи спасибо, он скорую вызвал.

Рядом стоял бомж – носитель всех запахов подземного мира канализации. Это был не такой импозантный бомж, который ему, герою повествования, повстречается позже, в Таиланде, но свой, российский и родной бомж… Тот, что повстречался позже, был англичанин, непонятным образом оказавшийся на улицах Паттайи. Носил затасканный клубный пиджак от мусорного ведра к помойке и собирал пустые алюминиевые банки. Грязноватый, но с прямой осанкой и не теряющий сомнительного достоинства туманного Альбиона… Наш герой никогда не критиковал человека за его выбор. Этот же, родной, бродяга вполне соответствовал образу жизни и занимаемой «должности». У всех людей России полное вживание в роль: чиновник, так чиновник, барин, так барин, а если бомж или нищий, то на все сто процентов.

– Тоже мне, скорая, часа три вас ждал, аж замёрз – капризно кочевряжился бомж.

– Не бузи, у нас забастовка намечалась. Могли вообще не приехать. – неожиданно заявил водитель скорой.

Бомж был грязным и вонючим, в рваной куртке, с всклоченными волосами ржавого цвета, спутанной и свалявшейся колтунами бородой с проседью, отупевшее лицо «украшал» шрам, тянувшийся через нос и щеку. Он смотрел куда-то мимо выцветшими глазами с пепельным оттенком, пританцовывал и щёлкал заскорузлыми пальцами в грязных трещинах вшей, что копошились в складках давно нестиранной одежды.

– Эй, лепилы, забирайте это говно быстрее отсюда. Лаврентия Павловича на вас, уродов, не хватает. Он бы вас, тунеядцев, давно к стенке поставил! А этот, – бомж ткнул пальцем в страдальца, – ишь, разлёгся! Не даёт людям отдыхать…

И полез обратно в люк канализационного коллектора.

– А почему «говно»? – поинтересовался водитель.

– Хорошую вещь в канализацию не выкинут. – безапелляционно отрезал тот и исчез в трубе коллектора.

И только уже откуда-то из утробы подземелья раздался инфернальный окрик:

– Уходя, закройте дверь!

– Что? – хором удивилась бригада скорой помощи.

– Чего-чего! Крышку на место верните. – потребовал подземный житель, после чего уже умолк насовсем. Но медики не откликнулись на его требование, а подняли пострадавшего на каталку, поудобнее зафиксировали, закатили её внутрь машины и помчались в путь. Фельдшер ловко приладил капельницу к руке транспортируемого и расположился рядом.

В полузабытьи мужчина услышал разговор врача с фельдшером.

– Что у него с сознанием? – спросил доктор.

– Оглушение. Довезём, наверное… Если извозчик не подведёт. Не подведёшь, Григорьевич?

– Постараюсь. – буркнул водитель.

– Послушай, Федя, давно собираюсь тебя спросить, – продолжал доктор, – а почему ты в институт не поступаешь? Ты же умный парень!

– Потому и не поступаю, что умный. Вы сколько лет учились, прежде чем профессию получили? Восемь? – поинтересовался, в свою очередь, фельдшер.

– Примерно, так. Шесть лет в институте, два года в ординатуре, и тогда уже дипломы на руках.

– А зачем?

– Так – профессия же, и престижно, вроде как… – высказался врач.

– Вот именно, что «вроде как». А что это даёт, кроме проблем?

– Нужную квалификацию, зарплату…

– Зарплату? – удивлённо выкатил глаза Фёдор. И что вы можете на свою зарплату? Вернее, спросим так: фрукты давно ели?

– Недавно. Тёща с дачи яблок и груш привезла.

– Это не в счёт! – не сдавался фельдшер, – А на свою зарплату давно покупали импортные товары, такие как ананасы там, киви, бананы?

– Ты чего издеваешься, Федя? Не знаешь нашу зарплату? На неё еле концы с концами сводятся, а к концу месяца и вовсе жить не на что! Потому и бастовать хотели, но чиновник из Горздрава пообещал прибавку.

– Вот о том и речь, что Ваша зарплата на воробьиный клюв больше моей, но у меня по факту раза в три больше набегает. Кручусь, особенно когда один на фельдшерской машине выезжаю. Здоровье – оно дорогого стоит!

И оскалился в самодовольной улыбке.

– Как же у тебя так получается, Федь? – ласково спросил доктор.

– Вот так и получается, доктор Птицын, что многие знания – многие печали, особенно в наше время. Меня друг из психушки таблеточками разными снабжает, а я ими обеспечиваю старичков и старушек с бессонницей. Для их возраста отсутствие сна – самое вредное: сердечко шалит, артериальное давление скачет, хандра нападает. Так они пьют и меня благодарят. Или кто-то в больницу после пищевого отравления ехать не хочет – капельницу ставлю. Народ у нас отзывчивый, если ему правильно политику разъяснить. А запои? Это же – золотое дно!

– И что с ним – с «дном» этим?

– Приезжаю на вызов, и если вижу человечка бледненького, до синевы, с трясущимися руками, и от которого разит перегаром, то вопрошаю: «Как лечиться будем: бесплатно или за вознаграждение?» Тот, конечно, сначала говорит: «Бесплатно». Тогда я ему говорю по-доброму: «До свидания. Вызывай наркологов, они с тебя в три раза больше возьмут». А если он ерепенится и на советскую трактовку клятвы Гиппократа уповает, то я не имею принципиальных возражений. Пускай прочитает первоисточники или задаст свои вопросы самому Гиппократу, который только в исключительных случаях лечил бесплатно, а учеников своих назидал брать плату за свой труд вперёд… Многие соглашаются на мои условия, у меня даже постоянная клиентура сформировалась.

– Федя, а как же так: брать деньги с больного?

– Вы меня поражаете, Афанасий Всеволодович. Не надо с совестью советского врача носиться- это уже вещь просроченная. На дворе несколько лет капитализм, рыночные отношения: деньги-товар-деньги. И за услугу надо платить. И труд должен быть оплачен. Вы как свободное время проводите?

– Дома, с семьёй.

– А я весело тусуюсь. У меня есть друг- негр…

На этом месте уже перебил врач:

– Негр?!

– Негр!

– А он не обижается?

– На что?!

– Что ты его «негром» называешь.

– Но он же негр!

– Это нетолерантно. Надо его как-то по-другому называть. – наставлял врач.

– Черный? – спросил фельдшер.

– Черных и без черных очень много.

– А они, точно, черные?

– Кто?

– Ну, люди не местные?

– Они ещё и попрошайки?

– Почему?

– Ты попрошаек не видел?

– Видел. А что?..

– Так у них же первая фраза: «Мы сами люди не местные».

– Вот, чёрт неумытый… – расстроился Фёдор.

И, подумав, добавил:

– Ненавижу негров и расовую дискриминацию.

– А негров – за что?

– Слишком многого хотят. А как же его звать?! Не Лумумбыч же?

– Лумумба – имя собственное, на всех не распространяется.

– И что теперь делать с другом? —

Фёдор после тягостного раздумья неожиданно заявил:

– Всё. Не друг он мне… Правда, звал завтра на вечеринку. Девок приведёт – они на него клюют, как на экзотику. Ну и мне перепадает… Водки выпьем.

– Только паленую не пейте.

– С ним невозможно, у него нюх, как у добермана: на течку и контрафакт. – фельдшер продолжил, немного подумав:

– Нет, он хороший человек. Буду с ним дружить.

– Так зови его афрос – африканец российский, ну, как афроамериканец, по аналогии.– придумал Афанасий Всеволодович.

– Ав, аф, рос. Афрос – подходяще! – радостно согласился фельдшер.

Скорая домчалась до больницы, словно правительственный автомобиль с проблесковым маячком и сиреной, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Ибо задача их не лечить, а доставить тело теплым в лечебное учреждение, а там разберутся.

Доставленного вытащили из реанимобиля, хлопнула дверь приемного покоя, каталку вкатили в отдельную комнату изношенной больницы. Там, без особой нежности, переложили уже на другую, холодную, металлическую каталку. Пострадавший должен был ощущать себя бревном, застывшим на морозе: невозможно было пошевелиться – так застыли все члены. Тут раздался голос:

– Ну, что, старатели, показывайте, что нарыли? Ой, какой синенький и уже холодненький! Вот, ироды, со своим телом подпортили нашему замечательному лечебному учреждению прекрасную статистику выживаемости.

– Михалыч, не разводи демагогию. Принимай неизвестного, как говорят американцы, Джона До. Видишь: сердце ещё бьётся. Документов при нем не нашли, но одет прилично.

– Ох, какой пульс реденький, и наполнение слабенькое. Бьётся – это слабо сказано. Шевелится – не иначе! Ладно, добрый я сегодня. Давай бумажку, подмахну.

Зашелестела бумага, по которой мягко прошуршала авторучка.

– Ладно, валите, скоропомощные, с глаз моих долой – и чтобы они, глаза мои, сегодня вас больше не видели!

Хлопнула дверь и послышался звук отъезжающей машины.

Последнее, что помнил доставленный, это как принимающий врач положил свои пальцы ему на лоб и стал ими мерно перебирать, постукивая одним за другим. И его задумчивый голос:

– Что же мне с тобой, бедолага, делать? Ладно, вызову для тебя реаниматолога.

И тут снова наступила тьма, но уже ледяная, и привезенный потерял сознание.

Реанимация

Он очнулся в комнате цвета какао неоднородной консистенции с разводами и пятнами – наподобие того, которое ему давали на завтраках в советской школе. Такой окрас ещё называли «цветом детской неожиданности».

Первое, что увидел пострадавший – была грудь. Округлая, пышная, проступающая через белый, немного прозрачный халат розовыми ореолами с крупными, твёрдыми сосками- словно чайными розами в утренней росе. Грудь была такая соблазнительная, что простыню приподняла спонтанная эрекция, а мужчина неосознанно потянулся к ней губами, но резкий голос остановил:

– О, очнулся! Сиську захотел, что ли? И, вижу, не только сиську?.. (посмотрела вниз). А ты живчик! Мы уж и не чаяли, что выкарабкаешься. Но тебе ещё рано, кровь от головы отливает.

И больно ударила щелчком указательного пальца по возвышению под простынёй. Все вожделение моментально улетучилось и простыня выровнялась. Мужчина хотел сказать что-то нецензурное, но язык его не слушался, каждая попытка пошевелить им вызывало боль – рот пересох, язык и губы потрескались… Руки затряслись от негодования, но он поймал на себе острый взгляд стальных, синих глаз пышущей здоровьем медсестры и возбуждение стало спадать. Всплыла картина из детства, когда Гай проснулся ночью от скрипа родительской кровати. Спросонок он подобрался к двери комнаты, где спали папа и мама, и через щель приоткрытой двери наблюдал такую картину: мама нежно обнимала отца со спины и целовала его в шею. Страстно шептала:

– Ну, Юленька, дорогой мой, хотя бы разочек.

Отец раздражённо заявил:

– Я не такой! И у меня голова болит. Отстань! Завтра рано на работу вставать!

Мама напирала, но отец стал отбрыкиваться ногами и с раздражением отбросил от себя её страстные руки. Раздосадованная мама резко отвернулась и обиженно засопела. Вот только теперь, по прошествии ряда лет, когда уже нет его заботливых родителей, до человека дошло, что облом – это слово болезненное…

Напоследок посмотрел на тот предмет, что вызвал в его теле такой фурор. Грудь – эта первая часть женского организма, доступная рукам и губам каждого мальчика. Говорят, есть несчастные, что были лишены этой прелести и сразу перешли на силиконовые предметы- бутылочки с искусственной смесью. И таких становится всё больше…

Про советское прошлое с его резиновой и прочей промышленностью вспоминать не хотелось – не вкусно. Вся эта промышленность была жёстко милитаризированная и на гражданские вещи, как правило, у государства не хватало ресурсов. А одними танками, самолётами и ракетами сыт и одет не будешь, не говоря уже о капризах и потаённых желаниях…

Он вспомнил момент, когда ему приснилась Мадонна из клипа «Cherish». Её мокрая одежда прилипла к телу, отрывая осмотру соблазнительные изгибы тела и проступающие контуры умопомрачительной груди. Тогда он проснулся с кончиком одеяла во рту и поллюцией.

Медсестра заботливо напоила его, протерла губы и смазала их каким-то кремом. Язык задвигался легче и его шевеление больше не вызывало страданий.

Подошел врач:

– Очнулся? Хорошо, очень хорошо. Так, давление держим, пульс ровный, одышки нет. Великолепно! Ну, и как Вы дошли до жизни такой?

Пациент молча пожал плечами.

– Ну-с, молодой человек, как вас звать-величать? – спросил доктор.

– Гай. – тихо просипел пострадавший.

– Как- как? – переспросил доктор.– Хайль, Хайм, гей, хай?

– Гай. – повторил чётче больной.

– Скажите ещё, что Гай Юлий, и я Вам консультацию психиатра обеспечу.

Гай помотал головой в стороны и сказал чётче:

– Гай Юлианович Дронин.

– А я уж, грешным делом, хотел тебя к «Наполеону» пристроить. Марина, помнишь «Наполеона»? – обратился к медсестре.

– Такое разве забудешь, Семёныч? Мы после «Ватерлоо», что он нам устроил, два дня палату отмывали, вспоминая его всеми «добрыми» словами.

– Да, он нам тут сожжение Москвы чуть не устроил! Ну, ладно, болезный, отдыхайте. Я пока милицию проинформирую, что вы очнулись и себя вспомнили.

Медсестра поставила капельницу, сделала какой-то укол в бедро и Гай стал чувствовать, что его тело оживает – возвращается способность им управлять. Несмотря на заложенность в груди, он почувствовал себя живее. Веки налились тяжёлой теплотой и наступил естественный сон в полупустой реанимационной палате.

Пробудился Дронин тёмной ночью, глядящей в окна реанимации, от интенсивного скрежета кровати слева, которая ранее пустовала. Блекло мерцал ночник, а под простынёй соседней койки кто-то шевелился и дёргался.

Голос из темноты медленно загромыхал:

– Ну что, тварь, заблудилась? Имя тебе шесть, шесть и шесть! Шесть ножек, шесть глазок и шесть крыльев.

И навзрыд завизжал:

– Ты мне всю душу истоптала, сил моих больше нет! Я тебе голову откушу!

А затем застонал, подвывая. Гай заметил в пятне света, где-то на уровне груди страдальца, ползущую маленькую мошку.

Подошли дежурные врач и медсестра. Врач сказал:

– Похоже, опять «белку» привезли. Мариша, сделай ему…

Медсестра набрала шприц и по катетеру ввела стонущему какое-то лекарство. Он стал затихать, бормоча себе под нос что-то невнятное и вскоре уснул. В тишине Гай тоже провалился в сон.

Рано утром к соседу слева пришёл на консультацию доктор с бородкой, в очочках на прямом носу, с внимательными карими глазами, ну, словом – вылитый писатель Чехов в высоком, белом, накрахмаленном колпаке. «Чехов» наклонился над ним внимательно:

– Как вы думаете, дорогой Сергей, где Вы сейчас находитесь?

Больной стал дико озираться по сторонам и надрывно произнёс:

– В чистилище!

Врач задал второй вопрос:

– Очень хорошо. А кто тогда я?

Больной стал всматриваться ему в лицо и вдруг его затуманенный до этой минуты взгляд немного прояснился:

– Вергилий, ты? – с робкой надеждой в голосе пациент потянулся навстречу врачу.

– «Вот и сам увожу я в печали, отпрыск богов дорогой…» – пробормотал доктор цитатой из «Энеиды» и, уже обращаясь к дежурному реаниматологу, – Что же, дело ясное: алкогольный психоз. Наш клиент. Сейчас вызову для него специализированную перевозку, и поедет по месту назначения. Там его и почистят, и полечат.

А затем пристально уставился на Дронина.

– Как Вы говорите его зовут? Гай Юлианович? Подозрительно! Не говорил, что с галлами сражался? – нахмурился почти Чехов.

– Нет, ведёт себя тихо, адекватно. Не всё, конечно, помнит, ну, для его состояния это нормально. Только…

– Так, так! С этого места поподробнее. – заинтересовался психиатр.

– Пугает персонал своим калибром! – ответил дежурный врач и согнул руку с сжатым кулаком в области локтевого сустава.

– Ага, очень интересно! Демонстративно?

– Вроде, как случайно. Маринка над ним низко наклонилась, а он в этот момент в сознание пришёл.

Психиатр внимательно всмотрелся в медсестру и стал применять эмпатию, вдумчиво и мечтательно проговаривая тихим голосом:

– Марина… наклонилась… низко. Оум… Да, мог…

После такого прочувствования лицо Марины густо покраснело, а консультант стал всматриваться в Гая неприятным, проникающим внутрь, взглядом. У Дронина заболела голова и он закрыл глаза.

Психиатр добавил громче:

– Ну, ладно, пусть у вас лечится. Задержался я тут, пошёл перевозку вызывать. Ждите спецов.

Где-то через полчаса в палату зашёл невзрачный доктор с красным лицом в сопровождении двух санитаров: жилистого, среднего роста, и высокого, худого, но с большими ладонями. Они катили за собой собственную каталку. Сосед, которого, как оказалось, звали Сергеем, заметался по кровати, которая гулко отзывалась всем его попыткам вырваться, скрипела и пела. Но Сергей был крепко привязан к металлическому её каркасу и вырваться никуда не мог. Тогда он беспомощно заорал:

– Помогите! Демоны за мной пришли! Сам князь ада, Вельзевул, пожаловал со своими подручными!..

Доктор спокойно обернулся к сопровождающим и сказал:

– Дорогие мои, как неустойчива врачебная репутация в нашем мире. До этого больной нас за ангелов принимал. А этот – так уронил! Пали мы, как есть, пали. Пакуем. Только…

Он подошёл к кровати и большим пальцем левой руки раздавил с неприятным хрустом мушку, что пригрелась на груди у больного. Санитары быстро развязал узлы фиксации. Сергей попытался сопротивляться, но был быстро схвачен, скручен, и переложен на каталку, где его тут же крепко пристегнули широкими ремнями. И, не обращая внимания на вопли, вывезли из палаты. Крик смолк уже где-то вдалеке…

Пожилая санитарка сняла бельё с постели слева и бросила его на пол. Затем протерла ветошью с чем-то неприятно пахнущим матрас, покрытый клеёнкой, и застелила койку чистым, местами потёртым бельём с единичными жёлтыми разводами. Реанимационное место пусто не бывает, и уже в течение следующего часа привезли молодого человека без сознания с перебинтованной головой. Дежурный врач из другой смены заинтубировал больного. К трубке, торчащей изо рта парня, был подключен аппарат искусственной вентиляции лёгких. Как понял Гай из разговора персонала, это был мотоциклист, который попал в аварию. «Всадники смерти» – так называют байкеров в больницах, куда они часто поступают битые-перебитые. Но у всех свои проблемы, Гай же стал вспоминать – как он сам «дошёл до жизни такой»?..

Семья

Память, словно призраки прошлого, иногда терзает человека. И самое душещипательное в памяти – это лица родных, любимых и близких людей, друзей. В критические моменты человек вспоминает своих родителей, способствовавших его становлению на самостоятельный путь в жизни. Он взывает к ним, надеясь на жизненный опыт предков и потустороннюю помощь. Так и Дронин, пребывая в слабости телесной, сомневаясь в достоверности свой ушибленной памяти, стал вспоминать отчий дом и своих заботливых родителей.