Пепел крестьянской Души

Глава девятая

На следующий день, как и после демобилизации, товарищи вместе добрались до деревни Рядовичи, а там, распрощавшись, разделились. «Ты, братуха, как только освободишься от полевых работ, приезжай к нам в Большое Пинигино. Втроём приезжайте! Девок красивых у нас на всех хватит. Погуляем от души, а то в последнее время только по указке властей собираемся», – пригласил Чикирев Пётр. «Готовь брагу. Обязательно к тебе нагрянем недельки через две, пока покос не начался», – ответил Суздальцев Егор.

Услыхав стук калитки, Евдокия Матвеевна выглянула в окно и всплеснула руками. «Наконец-то, Васеньку отпустили. И что же они, ироды окаянные, к нему пристали? Никакой жизни у него нет. Чем он уж так насолил новой власти, что ни дня ни ночи она ему покоя не даёт», – высказалась вслух она и пошла встречать своего любимого сына. А вскоре в избе появились и сёстры, узнав о возвращении брата от подруг. Обняв и поцеловав его, они принялись накрывать на стол. «А тятя где?» – заглянув в горницу, спросил Губин-младший. «А где он в это время может быть? Только на делянке. Осинник всё корчует да ждёт тебя, чтобы приступить к распашке целины», – тяжело вздохнула Евдокия Матвеевна. «Он на Воронко уехал или на Чалом?». «На Чалом. Воронко тебе оставил», – ответила за всех Мария. «Давно тятя уехал на делянку?». «Да уж вторая неделя пошла. Ждали его в субботу в баню, но почему-то не приехал», – озабоченно произнесла мать. «Ладно, я сейчас приведу себя в порядок после арестантской камеры, поем и поеду к тяте», – принял решение Василий и направился к умывальнику. Сёстры предлагали подтопить баню, но брат отказался, торопясь до темна попасть к отцу.

Иван Васильевич сына встретил с тёплой отцовской улыбкой на лице и с выступившими слезинками. Обнявшись с отцом, Василий спросил: «Ну, как ты здесь без меня? Справляешься? Чо в субботу в баню не приезжал? Маманя ждала тебя. Переживает, не заболел ли ты?». «Да, нет. Хворать мне сейчас не с руки. Делов много накопилось. Боялся, что без тебя не управлюсь. Теперь вот ты рядом, а вдвоём мы горы своротим», – ответил на часть вопросов Иван Васильевич. «Так пока я здесь, тебе, может, домой съездить, в бане помыться и отдохнуть немного?» – предложил сын. «Некогда по домам разъезжаться. Я на костре чугунок воды нагрел да и намылся как следует. Вот только с продуктами плоховато у меня. Особенно с хлебом», – ответил отец. «Продуктов-то я прихватил с собой достаточно. Маманя полный мешок всякого добра натолкала. Так что дней на десять нам еды хватит», – успокоил Василий отца. «Ну раз так, бери инструмент и пойдём вырубать мелкий кустарник. До темна-то ещё много времени», – скомандовал отец. Соскучившись за две с лишним недели по физическому труду, Василий взял с телеги два острых топора, пилу-двуручку и пошёл в сторону нераскорчёванного кустарника. О всех перипетиях, которые происходили с ним и его товарищами в последние дни, сын рассказал отцу во время вечернего короткого ужина. «Да, сын, нескоро от вас отстанет советская власть. Колчак-то со своими генералами убежал от неё, а вы – рядом. Вот и будут большевики на вас злость свою вымещать», – сделал неутешительный вывод Иван Васильевич и тяжело вздохнул. «К Варваре-то Авериной будем осенью сватов засылать? Совсем ядрёной девка стала. Смотри, протянешь – за другого выскочит». «Ну и пусть выскакивает, если уж замуж невтерпёж. А я такое решение ещё не готов принимать. Не до женитьбы, тятя, мне сейчас. Сам ведь говоришь, что советская власть от меня ещё долго не отвяжется. Посадят в тюрьму, а то и расстрелять могут, и с кем жена тогда останется. Да ещё, если вдруг ребёнок малый будет на руках. Нет, тятя, негоже мне торопиться с обзаведением семьи», – ответил Василий. Отец внимательно посмотрел на сына, ухмыльнулся и подумал: «Видно не зацепила твоё сердце Варвара. Если бы она тебе глянулась, то не такую бы песню ноне пел».

Домой мужики вернулись дней через девять после приезда Василия на деляну. За это время они расчистили от пней и кустарника не менее трёх десятин плодородной земли. Хотели было пахать, но Иван Васильевич решил перевернуть целинную дерновину осенью. Сыну своё решение он объяснил просто: «Мы с тобой ноне не смогли семь десятин пашни засеять из-за отсутствия семян, а что будет с семенами на будущий год, осень покажет». Поэтому важные весенние заботы закончились, появилась возможность немного передохнуть и набраться сил для сенокоса.

Почти в первый же день трудового затишья, Василий вспомнил о приглашении Петра. «А что, может и вправду съездить в Большое Пинигино? Сестру давно не видел, да чикирёвская родня будет рада моему приезду», – подумал он и высказал своё пожелание родителям. «Почему не съездить? Съезди на пару дней, повидайся с Лизаветой, родню навести. Они, поди, тоже переживали за вас с Петром», – согласился Иван Васильевич. Евдокия Матвеевна напутственных слов не говорила, но гостинцев родне напекла целый мешок. Приняв решение ехать в Большое Пинигино, Василий предложил присоединиться к нему и друзьям. Егор принял это предложение с готовностью, однако Степан категорически отказался. «Мне, други, сейчас не до увеселений. Тяжёлая обстановка у нас в семье. От Алексея ни слуха и ни духа до сих пор. Мы даже не знаем где сейчас он и жив ли. Батя уже два раза ездил в Ишим узнавать – всё безрезультатно. Ни в уездной милиции, ни в тюрьме с ним даже и разговаривать не стали. «Придёт время, мы вам сами сообщим о сыне», – твердят везде в ответ. А тут ещё средний брат, Егор, словно с ума сошёл – в тайне от отца уехал в Омск и поступил на службу в Красную армию. Мама даже захворала от переживаний. А батя только и твердит: «Было шесть мужиков в доме, а остались мы с тобой вдвоём». Вот такие у меня дела. Хозяйство-то наше хоть и потрепано колчаковцами, но всё ещё большое и требует заботы», – объяснил свой отказ Степан Аверин. «Может, помощь наша нужна? Ты говори, мы всегда поможем, чем сможем», – предложил Василий. «Пока сами справляемся, да и Варвара надёжная помощница», – ответил однополчанин и они расстались. А на следующее утро Василий и Егор выехали на Воронко, запряжённом в телегу, в сторону Большое Пинигино.

В этой красивой деревне их и в самом деле встретили с распростёртыми руками и хозяйским радушием. И вместо двух дней друзья пробыли в Большом Пинигино целых пять. Петр в среде молодёжи был уважаемым человеком. К нему неравнодушны были почти все деревенские девушки, но приличия блюли и явно своей симпатии не высказывали. Весёлый, разухабистый, он лихо наигрывал на русской гармошке и пел смешные, а иногда и сальные частушки. Под его гармошку плясали и стар и млад. Ну, а если гармошка оказывалась в других руках и издавала звуки плясовой, то равных в кругу Петру не было. Особенно он любил плясать «цыганочку» с выходом. Василий тоже был неплохой гармонист, однако сравниться со сродным братом не мог. Как только он появился на вечёрках, томные и любопытные взгляды девушек сопровождали его в течении всего весёлого мероприятия. Они вызывали Василия на танец, пели задорные куплеты, глядя ему в лицо, но растопить сердце этого красавца никто из них так и не сумел. А вот Егору повезло. Уже в первый вечер он познакомился со Стрельцовой Дарьей и последующие три от неё не отходил. Статная, белолицая, с длинными ресницами и бровями-крыльями, немногословная и серьёзная, она была словно создана для семейной жизни. «Ну, что? Понравилась Дарька? Хороша девка! Сам бы за ней приударил, да отца её боюсь. Уж больно он у неё крут», – предупредил Петр. Переведя взгляд на Василия, он спросил: «А тебе, братуха, неужели ни одна из деревенских красавиц не понравилась?». «В том-то и дело, что все понравились, но какую из них выбрать – никак не соображу. И потом, с тобой боюсь поссориться. Вдруг та, которую выберу, окажется твоей мечтой», – отшутился Василий. «Не бойся, братуха, не родилась ещё та, которая оказалась бы моей мечтой», – в таком же тоне ответил Петр и они вместе засмеялись.

Погостив у родственников, Василий с Егором засобирались домой. Прощаясь с братом, старшая сестра Елизавета с болью в голосе произнесла: «Береги себя. Без тебя отец с матерью долго не протянут. Ты у них единственная надежда на спокойную старость. Да и любят они тебя больше, чем меня с сёстрами». Посмотрев в голубые глаза Василия, она вдруг нежно улыбнулась и спросила: «Сердце-то никакая из пинигинских девушек не разбила? Здесь таких красавиц много. Не успеешь и глазом моргнуть, как в их сетях окажешься». «А ты почему за большесорокинского парня замуж не вышла? Неужели в нашем селе достойного жениха не нашлось?» – улыбнулся Василий. «Я, братик, другое дело. За меня тятя решил все семейные вопросы. А тебе я желаю, чтобы ты не торопился с женитьбой», – с грустью в голосе произнесла Лиза. «Ты несчастлива с Николаем?» – встревожился брат. «У нас с ним всё в порядке. Он меня в обиду никому не дает, помогает по дому и заботится обо мне. Но вот только детей у нас до сих пор нет», – ответила та. «Не переживай, сестрица. Будут ещё у вас дети. Тебе-то всего лишь двадцать четыре года отроду», – успокоил Лизу брат и они расстались.

Вернувшись в Большое Сорокине и рассказав родителям все пинигинские новости, Василий вновь «впрягся» в решение хозяйственных проблем. Подходила пора сенокоса и необходимо было подготовить весь инвентарь и конскую упряжь к работе. И хоть немудрёное это занятие, а времени на него уходило много. Единственное, что напрягало молодого мужчину, так это постоянный контроль за ним со стороны волостной милиции. Согласно предписанию, Василий и его товарищи должны были раз в десять дней обязательно приходить к Зайчикову в кабинет и расписываться в амбарном журнале. При виде них, он ехидно улыбался и выпятив толстую нижнюю губу вперёд, небрежно хрюкал: «Ну, что, каратели, пришли? А куда вы денетесь? Советская власть вас на краю земли найдёт и покарает». Не разу Василия руки чесались и требовали, чтобы хозяин врезал ими по оттопыренной губе этого борова. Но понимая, чем это может закончиться, их хозяин всеми силами сдерживал себя. Примерно такие же чувства к хаму в милицейской форме испытывали не только товарищи Василия, но и многие жители села.

Лето 1920 года оказалось непомерно жарким. Из-за засухи чернозём раскалился и превратился в толстый слой горячей пыли, по которой босиком даже невозможно было ходить. И только дети, не обращая внимания на обжигающий ноги жар, ватагой бежали к реке Ик, и часами плескались в обмелевшем русле. Набравшие было с весны силу стебли пшеницы, ржи и овса заметно снизили темп роста и всё сильнее стали зарастать разноцветными сорняками. Крестьяне, сколько было сил, боролись с ними, но не всегда выходили победителями. Не удалась в этом году и трава. И даже на пойменных участках она была низкорослой, вялой и редкой. Поэтому, как только наступило время покоса, все семьи в полном составе выехали на свои закреплённые угодья. Быстро окосив их и не заготовив необходимого количества корма для скота, они бросались в поиски новых участков. И вскоре уже все небольшие лесные и луговые полянки стали голыми, а на них красовались редкие одёнки сухого сена.

Губины, так же как и все остальные большесорокинские семьи, на покосе работали от темна до темна. Даже Евдокия Матвеевна, закончив готовку еды, брала в руки грабли и помогала собирать валки и метать копны. Учитывая, что в предстоящую зиму они решили увеличить количество лошадей, крупнорогатого скота и овец, потребность в корме значительно возросла. Трудиться пришлось с утроенным напряжением сил и с полной самоотдачей. Но не сено больше всего беспокоило Ивана Васильевича, а состояние хлебов. «Если такая погода постоит ещё дён десять – хлеба выгорят полностью. Даже не соберём зерна столько, сколько засеяли весной семян», – переживал он, глядя на увядание стеблей пшеницы. И не только Губиных волновала судьба урожая, а всё село засматривалось наверх и искало на небе вожделенную тучку. Однако их ожидания были напрасными. И даже тогда, когда толпа пожилых людей, взяв в руки иконы и обратив их ликами к небу, прошла с молитвами три раза вокруг ближайшего к селу поля – дождь так и не пошёл. «Видать прогневали мы Всевышнего нашего. Отвернулся он от нас», – роптали люди и продолжали молиться. И лишь в конце июля внезапно налетел с запада ветер, поднял столбом пыль и весь горизонт покрылся тучами. Засверкали молнии, загромыхал гром, просыпались первые крупные дождинки, которые испарились ещё в воздухе. А уже через мгновение, сплошной поток воды обрушился на землю. Ливень шумел всю ночь и весь следующий день. И только ближе к полуночи остановился. «Поздновато боженька решил помочь нам. Но и за эту помощь спасибо ему», – первой высказала своё мнение Евдокия Матвеевна. Во время дождя семья отсиживалась в шалаше, и как только он перестал, Иван Васильевич вылез из укрытия, посмотрел на край поля, на котором была посеяна озимая рожь, и спокойно сказал: «Стоит рожь. Не закрутило её, не помяло. Если бы был у неё стебель высокий – обязательно полегла бы от такого урагана».

Из официальной хроники

В то время, когда крестьян Ишимского уезда волновала судьба будущего урожая, в Москве решалась их личная судьба. Разрушив за годы революции и гражданской войны отлаженный механизм обеспечения жителей России продуктами питания, оторвав хлебопашцев от прямых обязанностей и заставив их штыками добывать им власть, коммунисты уже летом 1920 года поняли, что наступает час расплаты за принесённое стране и народу зло. Почти шесть лет, начиная с германской войны, крестьяне были вынуждены воевать, а не взращивать хлеба, в результате чего засеваемая ранее площадь сократилась почти наполовину. И если раньше Россия была главным мировым экспортёром зерна, то теперь сама испытывала продовольственный голод. Чтобы сохранить власть и не быть уничтоженными, большевики готовы были идти на любой обман, жестокость и даже жертвы простого народа. Собравшись 20 июля на экстренном расширенном совещании в Кремле и обсудив продовольственную ситуацию в стране, в порядке боевого приказа и во имя доведения до победного конца тяжкой борьбы трудящихся с их вековечными эксплуататорами и угнетателями, Совет народных комиссаров постановил:

«1. Обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех свободных излишков хлеба урожаев прошлых лет с доставлением их на станции железных дорог и пароходные пристани.

4. Виновных в уклонении от обмолота и от сдачи излишков граждан, ровно как и всех допустивших это уклонение ответственных представителей власти, карать конфискацией имущества и заключением в концентрационные лагеря как изменников делу рабоче-крестьянской революции.

7. В целях обеспечения полного обмолота и сдачи хлебных излишков вменяется в обязанности начальнику войск ВОХР выполнить в срочном порядке полностью предъявленное наркомпродом требование на вооружённую силу для Сибири (в количестве 9000 штыков и 300 сабель), причём отряды должны быть обмундированы и полностью укомплектованы и представлены не позднее 1 августа с.г.

8. Конечным сроком обмолота и сдачи всех излишков от урожаев прошлых лет установить 1 января 1921 года.

Председатель Совета народных комиссаров В. Ульянов (Ленин).

Управляющий делами В. Бонч-Бруевич.

Секретарь Л. Фотиева».

После выхода в свет этого документа в Сибирь пришёл и «военный коммунизм», искромсавший не только сердца человеческие, но и вырвавший из душ всё то, чем жил крестьянин и его страна Россия на протяжении веков. Уже 26 июля Наркомпрод своим постановлением объявил объёмы хлебофуражной развёрстки по губерниям и областям РСФСР в пользу государства. Всего по стране планировалось собрать 440 млн пудов, 110 из них должна была дать Сибирь. Чуть позже к этим объёмам добавили ещё 8 млн 177 тысяч пудов, который полностью приходился на Тюменскую губернию. 65,8 % этого объёма был удельный вес Ишимского уезда. В целях неукоснительного выполнения постановления Совета народных комиссаров «об изъятии хлебных излишков в Сибири», этим же постановлением обязали государственные учреждения осуществить ряд мероприятий. Военпродбюро Всероссийского центрального совета профессиональных союзов при содействии Главкомтруда должно было привлечь и направить для продработы в Сибири продовольственные отряды в составе 6000 рабочих, причём центральное управление снабжения обязали для обмундирования таковых выдать 6000 полных комплектов обмундирования и тёплой одежды. Было поручено наркомтруду мобилизовать и направить в распоряжение сибирских продорганов до 20000 человек голодающих крестьян и рабочих Европейской России на работы в течение осеннего и зимнего времени с допущением в состав дружин женщин в количестве 20 %. И процесс уничтожения сибирского крестьянства пошёл семимильными шагами.

Назначенный с 31 августа 1920 года губернским продовольственным комиссаром Гирш Самуилович Инденбаум сидел в своём уютном кабинете и задумчиво улыбался. Двадцатипятилетний комиссар вспоминал последнею встречу с Троцким, который давал ему наставления при назначении на этот высокий пост. «На тебя, товарищ Инденбаум, партия возлагает большие надежды. Мы знаем тебя как преданного, идейно подкованного и мужественного человека и непримиримого борца с врагами революции. От твоей деятельности зависит судьба советской власти. Отправляйся в Тюмень и своей железной рукой наведи там порядок в проведении госпродразвёрсток. Сибирские крестьяне – тёмные и упрямые люди, не исключено, что тебе придётся принимать самые суровые решения. Но ты не бойся этого. Партия и я – всегда встанем на твою защиту. А если справишься с заданием успешно, мы тебя введём в состав ЦК и назначим заместителем Наркомпрода».

«Я, товарищ Троцкий, уже приступил к своим обязанностям и активно включился в работу по выполнению поставленной передо мной задачи», – мысленно ответил буревестнику революции Гирш и его лицо сразу же посуровело. Уже 3 сентября он поставил свою подпись под постановлением Тюменского губисполкома советов и коллегии губпродкома «О развёрстке хлебофуража и маслосемян», который доводил план развёрстки до уездов губернии. А 7 сентября направил циркулярное письмо всем продработникам губернии, которое звучало так:

«Дорогие товарищи! В необычайно тяжёлый для советской республики момент пришлось мне стать во главе продовольственного дела в Тюменской губернии… Вам, комиссарам продкомов и продконтор, необходимо служить руководителями партийных организаций на местах. Это даст вам возможность выполнить возложенные на вас задачи. Эти задачи чрезвычайно велики и серьёзны. В своей работе вы должны быть как бы курком по отношению к волисполкомам. Ни одной минуты колебания по выполнению развёрстки в деревне. Терез вас должна осуществляться твёрдая рука рабоче-крестьянской власти. Вы, техники продовольственного фронта, выйдете победителями. Вперёд к исполнению боевой задачи. С товарищеским приветом, губернский комиссар по продовольствию Инденбаум».

К циркулярному письму прилагалась инструкция о товарной блокаде. А на следующий день Инденбаум и член губпродколлегии Шкворченко подписали инструкцию, устанавливающую годовую норму, которую необходимо оставлять при исчислении хлебной развёрстки. Она гласила: «Членам семьи -13 пудов 20 фунтов; на посев -12 пудов на десятину; рабочим лошадям -18 пудов; жеребятам – 5 пудов; коровам – 9 пудов; телятам – 5 пудов. При исчислении на отдельных лиц допускается оставлять норму для прокорма скота в хозяйстве: от одной до трёх десятин – на одну лошадь; от 4 до 6 десятин – на одну лошадь и одного жеребёнка; от 6 до 10 десятин – на 2 лошади и 2 жеребёнка; от 11 до 15 десятин – на 3 лошади и 3 жеребёнка и т. д. Норма скота при одном человеке не остается, 2–3 человекам – на одного телёнка, при 4–7 человек – одна корова и один телёнок, 8-11 человек – на 2 коровы и 2 телёнка, 12–15 человек – 3 коровы и 3 телёнка и т. д. Хлеб неимущему населению отпускается только на один месяц».

Все нормы потребления скоту и людям и на высев, а также валовой сбор не подлежали никакому оглашению. И это было началом конца существования традиционного крестьянства на земле сибирской, до которого оставалось чуть больше месяца.

Глава десятая

Работы по заготовке сена плавно переросли в уборочную страду. Но небольшой перерыв между этими занятиями всё-таки выдался. Особенно радовалась такому событию молодёжь. Прекратившиеся на время летних сельхозработ посиделки возобновились с новой силой. Своими гуляниями до утра, весёлым звонким девичьим смехом, песнями, частушками и переливами гармоней они не давали покоя степенным жителям села. Активное участие в них принимал и Василий. Но того задора и молодецкой удали что раньше он уже не проявлял, а вёл себя спокойно и достойно. Сельские девушки заметили это сразу и сделали вывод, что их гармонист, голубоглазый красавец и завидный жених, в кого-то влюблён и готовится к семейной жизни. Но им было невдомёк, что некогда весёлый и куражистый парень просто повзрослел и стал лучше понимать жизнь, которая в последние годы постоянно старалась подмять его под себя. Он смотрел на молоденьких красивых односельчанок и почему-то вспоминал своих сестёр, которых колчаковские каратели избили нагайками. «Неужели у них нет судьбы другой, как только быть битыми? И что же мы за мужики такие, если не можем постоять за себя и за своих родных! Над нами издеваются все кому не лень, а мы исповеди божественные блюдём. Тёмный и несчастный мы народ! Когда хоть поймём, что никто нас не защитит от издевательств, кроме самих», – рассуждал Василий и от этого на его душе становилось ещё тяжелее. И забавы молодых, ещё не испытавших настоящего горя парней и девушек, его не вдохновляли на поиски той единственной, которая стала бы женой и хозяйкой дома. Даже Аверина Варвара, заметив в Василие перемены, однажды сказала: «Знаю, что твои родители собираются породниться с моими и хотят, чтобы мы поженились. И я бы, непременно дала своё согласие, если бы знала, что тебе небезразлична. Но моё сердце чувствует другое, я ему верю. Так что не будем друг друга и родных обманывать и делать вид счастливой пары». Её слова в первую минуту расстроили парня, так как он знал настрой своего отца, но уже в следующий момент Василий с благодарностью посмотрел Варваре в глаза и тихо произнёс: «Спасибо, что ты правильно меня поняла». После этого объяснения их товарищеские отношения не изменились, а, наоборот, укрепились.

В самом начале августа, согласно предписанию надзорной службы, Василий в очередной раз направился в волостную милицию, чтобы отметиться и расписаться в амбарной книге. Не доходя до избы, в которой размещалась милиция, он заметил запряжённые дрожки, в которых спиной к нему сидела девушка. Не зная ещё, кто это и даже не видя её лица, Василий ощутил в себе неотвратимое желание подойти к ней ближе и внимательно рассмотреть. С его стороны это был не самый лучший поступок, но совладать со своим желанием он впервые в жизни не смог. Словно почувствовав спиной что к ней кто-то приближается, девушка резко повернула голову и их взгляды встретились. Василий остановился и как околдованный стал медленно погружаться в её бездонные, небесного цвета глаза. Чем глубже он в них тонул, тем сильнее ему хотелось продолжать путешествие по бездонному царству. В глазах этой девушки было всё – воздушная чистота, душевная грусть, сердечная теплота, таинственная чувственность и призывная любовь. В это мгновение Василий ни о чём не думал. Единственное, чего он хотел, так это чтобы волшебная сказка, в которой он оказался, как можно дольше не прерывалась.

Но, как известно, у сказки тоже бывает конец. Входная дверь открылась и на на крыльце появился молодой мужчина, одетый в форму красноармейского командира. Василий нехотя перевёл взгляд на него и признал в статном бойце своего бывшего однополчанина Пироженко. Тот тоже его узнал, но явной радости по этому случаю не проявил. Подойдя к дрожкам и не протягивая руку для приветствия, он сухо произнёс: «Значит, жив ещё Губин? Плохо кончишь, если не поймёшь, на чьей стороне тебе быть. Остальные-то однополчане тоже в волости живут? Вот что я вам скажу – заблудшие вы бараны, а не мужики». Его слова вернули Василия в реальность. Он повнимательней посмотрел на Фёдора и ровным голосом ответил: «Мы на стороне мужиков, которым нет разницы, какая власть в России. Главное, чтобы она людям жить по-человечески давала и не лезла в их дела. А мы уж как-нибудь прокормим её своим горбом, как это было при царе». Губин-младший хотел было продолжить свой путь дальше, но голос Пироженко его остановил: «Царя нет и больше не будет никогда. Советская власть во главе с большевиками-коммунистами теперь будет править Россией до скончания века. И мой совет – лучше не ссориться с ней. Благодаря моей помощи, вам простили пребывание в колчаковской армии, но если вы и впредь будете вставать поперёк советской власти, то защиты моей не ждите». Эти слова больно кольнули Василия: «Спасибо, конечно, что помог нам избежать тюрьмы, но ты и не мог поступить иначе, так как, благодаря мне дважды избежал смерти. Разве носил бы ты сейчас эти командирские шаровары, если бы оказался на том свете от пуль белоказаков? Да и жена тебе такая красивая не понадобилась бы. Так что не надо из себя благодетеля изображать и запугивать нас не надо. Мы, крестьяне, как выращивать хлеб знаем. А вот чем вы будете питаться, если всех хлеборобов перебьёте или посадите в тюрьмы, не знаю». По-видимому решив остановить спор двух бывших однополчан, девушка тихим грудным голосом перебила их: «Федя, пора ехать. Мама, наверное, уже заждалась нас на базаре». Пироженко повернул голову в её сторону и неожиданно для Василия произнёс: «Это не жена моя, а младшая сестра». И через некоторое время добавил: «Ладно, не будем ссориться и разбираться кто прав, а кто виноват. Время нас само рассудит. Главное, чтобы не поздно для некоторых было». Уловив в голосе Федьки нотки примирения, Василий смело взглянул на девушку и спросил: «Имя-то у твоей сестры есть?». «Полина», – немного покраснев ответила та. «А меня Василием родители назвали», – представился Губин. «Познакомились и довольно. Поехали, сестра, а то по нему Зайчиков давно соскучился», – сказал Пироженко, запрыгнул в дрожки и взял в руки вожжи. «До свидания, Полина. Береги своего брата, а то он дюже злой стал, на своих товарищей кидается», – попрощался Василий и вновь посмотрел в глаза девушки. «Омут! Видно попал я уже в его воронку!» – молнией пронеслась в его голове приятная и пугающая догадка.