- -
- 100%
- +
Глава 1
Полина
В Москве дождь — мелкий, противный, совсем не июньский. Катюша прижимается носом к окну такси и разглядывает мокрые улицы с таким восторгом, будто мы приехали не в столицу, а как минимум на Марс.
— Мам, а это Кремль? — спрашивает она, тыча пальцем в какое-то здание с башенкой.
— Нет, это жилой дом.
— А это?
— Торговый центр.
— А Кремль когда будет?
— Завтра сходим.
Она вздыхает, будто я пообещала ей Кремль не на следующий же день, а через сто лет, и снова прилипает к стеклу. Я откидываюсь на спинку сиденья и думаю о том, какого чёрта я вообще согласилась на эту поездку.
Катюша уговаривала меня два месяца. Каждый день, без перерывов на выходные и праздники. «Мама, я ни разу не была в Москве! Мне уже шесть лет, а я не видела столицу своей родины! Это же культурная катастрофа!»
Культурная катастрофа — это она от бабушки нахваталась, которая разговаривает так, будто круглосуточно ведёт передачу на канале «Культура». Моя мать всю жизнь мечтала о дочери в кружевных платьях и балетных тапочках, а получила меня — вечно в джинсах и с гаечным ключом в руках. Катя, к её ужасу, пошла в меня, но словарный запас унаследовала бабушкин. Гремучая смесь.
Я согласилась на Москву, потому что просто устала спорить. И ещё потому, что... ладно, я могу признаться хотя бы себе. Мне хотелось увидеть его ресторан. Его - это Вовы Бабаева, моего бывшего, от которого я родила дочь.
Про ресторан мне рассказала Васька на вечеринке у меня дома два месяца назад: «Бабаев открыл ресторан-галерею! Представляешь, картины на стенах, всё как в музее, только с едой! Говорят, это заведение пользуется огромной популярностью, столик надо заказывать за неделю, иначе не попадёшь!» Она рассказала мне это после третьего бокала вина, и я тогда только отмахнулась — какое мне дело до Бабаева и его ресторанов? Вова поступил со мной по-свински и кроме дочери, о которой он не знает, у нас ничего общего нет и быть не может.
Но дочь, оказывается, это услышала! У Катюши всегда ушки на макушке и соображалка на максимуме. Мы, кончено, потом еще с девочками пообсуждали Бабаева и единогласно решили, что он - свинья.
О том, что Катя слышала наш разговор и поняла, кем ему приходится Бабаев, я узнаю позже. А пока мы едем по мокрой Москве, и я думаю о Льве, который остался в Питере и ждёт моего ответа. Лев — хороший человек. Даже очень хороший. Надёжный, спокойный, из приличной семьи. Два года он рядом, два года терпеливо ждёт, пока я решусь. Мама от него в восторге, папа одобрительно кивает, даже Кирилл из своей Австралии написал: «Сеструха, вроде, нормальный мужик, соглашайся». Все за Льва. Все, кроме Кати, которая смотрит на него как на таракана в супе — вроде и не кусается, но аппетит портит.
А да, еще Васька - моя лучшая подруга – при каждой встрече закатывает глаза и говорит: «Полинка, ну он же такой пресный! Ты с ним со скуки помрёшь!»
Такси останавливается у ресторана, Катя тут же выпрыгивает на тротуар и задирает голову, разглядывая вывеску.
— «Галерея вкуса», — читает она вслух. — Красивое название. Пойдём скорее!
Да, она уже умеет читать и да, я забронировала тут столик заранее. Не знаю зачем. Сделала и все. Давайте назовем это отвальной? Вот посмотрю на его ресторан и… соглашусь выйти за Льва.
Внутри и правда красиво. Высокие потолки, кирпичные стены, огромные окна, а на стенах — картины. Яркие, живые, какие-то очень настоящие. Москва на закате, Москва под дождём, Москва ночью — огни в окнах, как маленькие тёплые истории.
— Ух ты, — выдыхает Катя и тянет меня за руку. — Мам, смотри, как красиво!
Нас усаживают за столик у окна и приносят меню. Катя листает его с серьёзным видом, будто ей не шесть лет, а как минимум тридцать, и она каждый день обедает в таких вот местах.
— Я буду пасту с курицей, — объявляет она официанту. — И лимонад. Без газа, пожалуйста, газированное вредно для детского организма.
Официант еле сдерживает улыбку, записывает заказ и уходит. Я смотрю на дочь и думаю о том, какая она всё-таки странная. Странная и прекрасная. Моя маленькая Катюша, которая рассуждает как взрослая, ненавидит театр так же яростно, как я, и почему-то упорно хотела приехать в Москву, хотя прекрасна дожила до шести лет и никогда меня об этом не просила.
Почему именно она хотела увидеть Москву — я пойму через десять минут.
Мы уже едим, когда в зал заходит мужчина. Высокий, тёмные волосы, уверенная походка. На нём джинсы и простая рубашка, но видно, что он тут хозяин — по тому, как официанты выпрямляются, как кивают ему, как расступаются.
Я не видела этого мужчину семь лет, но узнаю мгновенно, и сердце делает что-то странное — не останавливается, нет, скорее спотыкается, как на ухабе.
Володя Бабаев. Собственной персоной.
Он проходит мимо нашего столика, потом вдруг останавливается и оборачивается. Совершенно точно сразу узнаёт меня — хотя, казалось бы, как? Я сегодня совсем не похожа на себя обычную. Никаких джинсов и маек-алкоголичек — вместо этого красное платье, которое я купила специально для этой поездки и теперь весь день чувствую себя ряженой. Мама была бы в восторге, если бы увидела: каблуки, помада, даже серьги в ушах. Настоящая леди, как она всегда мечтала. Надела всё это, сама не знаю зачем — может, хотела доказать себе, что изменилась? Что больше не та девчонка с мотоциклом, которую он бросил семь лет назад?
Глупость, конечно. Платье не меняет человека. Я всё та же Полина Завьялова, которая ненавидит театр и может разобрать движок с закрытыми глазами. Просто сегодня — в красном платье, которое давит мне под мышками и, чую, не даст хорошо поесть.
Впрочем, до “поесть” ещё надо добраться.
Володя смотрит на меня. Его брови ползут вверх, а на лице появляется то самое выражение — удивление пополам с восхищением.
— Полина? — приветствует он. — Вот это встреча! Никогда не видел тебя в платье!
Я открываю рот, чтобы ответить что-нибудь колкое, но не успеваю. Катюша вмешивается и спрашивает:
— Мам, он флиртует с тобой?
Бабаев смеется и немного наклоняется к дочке?
— А это кто у нас такая умная?
— Катя, – дочь протягивает ему ладошку. – Твоя дочь, папочка!
Володя замирает. Я вообще столбенею, и даже официант у соседнего столика на три секунды останавливается с тарелкой в руках.
— Чт-то? — выдавливает Володя.
— Мам, ты что, правда думала, я совсем дурочка и не узнаю, кто мой папа? — Катя смотрит на меня снисходительно, как на глупого ребёнка. — Владимир Викторович Бабаев, тысяча девятьсот девяностого года рождения, владеет тремя ресторанами в Москве, любит отдыхать на Бали, в прошлом году ездил в Австралию. Я подписана на твой аккаунт, между прочим! Па-поч-ка!
— Где подписана?! — мой голос звучит как-то сдавленно, я практически пищу. — Я разрешаю тебе планшет, чтобы смотреть мультики!
— Мультики скучные, — пожимает плечами Катюша. — А папина страничка интересная. Он красиво фотографирует еду.
Володя переводит взгляд с неё на меня, и в его глазах такой шок, что в другой ситуации я бы, наверное, рассмеялась, но сейчас мне не до смеха.
Глава 2
Володя
Шестилетняя девочка с хитрющими глазами только что назвала меня папочкой, и я стою посреди собственного ресторана как идиот, не в силах выдавить ни слова. Официанты делают вид, что ничего не происходит, но я вижу, как они переглядываются — завтра вся Москва будет знать, что у Бабаева объявилась внебрачная дочь.
Нужно срочно уводить их отсюда.
— Пойдёмте ко мне в кабинет, — прошу я, и голос звучит почти нормально, хотя внутри всё переворачивается. — Там поговорим спокойно.
— А мороженое? — тут же спрашивает Катя. — Мы ещё десерт не ели.
— Тебе принесут в кабинет. Любое, какое захочешь.
— Фисташковое, — она поднимает вверх указательный палец, — три шарика, без сиропа, но с тёртым шоколадом сверху. И вишенку, если есть. Консервированную, не свежую, свежие слишком кислые.
Я моргаю, пытаясь переварить этот заказ. Шесть лет, а разговаривает так, будто каждый день даёт интервью для гастрономического журнала.
— Будет тебе фисташковое, — обещаю я и смотрю на Полину. — Пойдём?
Она встаёт из-за стола с таким выражением лица, будто идёт на казнь, но молча берёт Катю за руку и следует за мной. Мы проходим через зал, и я чувствую спиной взгляды всех присутствующих — персонала, гостей. Даже картины на стенах, кажется, теперь смотрят осуждающе.
Кабинет у меня небольшой, но уютный — кожаный диван, письменный стол, панорамное окно с видом на внутренний дворик. Катя немедленно забирается на диван с ногами, оглядывается по сторонам и выносит вердикт:
— Ничего так. Стильненько. Хотя я бы добавила фиалок, а то совсем официально.
— Учту, — отвечаю я на полном серьёзе и ловлю себя на мысли, что разговариваю с шестилетним ребёнком как с бизнес-партнёром.
Полина садится рядом с дочерью, скрещивает руки на груди и смотрит на меня взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. Семь лет назад она смотрела на меня совсем иначе.
— Итак, — начинаю я, присаживаясь в кресло напротив. — Полина, ты могла бы...
— Нет, — перебивает она. — Я не «могла бы». Ты сам сказал, что не создан для семьи. Уехал и не вернулся. Что я должна была делать — бегать за тобой по всей Москве с тестом на беременность?
— Ты могла хотя бы позвонить!
— Я звонила. Целую неделю. Ты не брал трубку.
Крыть нечем. Действительно не брал. Думал, что так будет лучше для всех — чистый разрыв, никаких соплей и выяснений отношений.
— Так, — вмешивается Катя, — а вы можете ругаться потом, без меня? Предлагаю сейчас поговорить о важном.
— О чём? — спрашиваем мы с Полиной одновременно.
— О том, где мы будем праздновать день рождения в этом году. Потому что если у меня теперь есть крутой папа, то, полагаю, праздник должен соответствовать.
Полина закрывает лицо руками и бормочет что-то невнятное. Мне кажется, она сказала «господи, за что».
— А ещё, — продолжает Катя, — хотелось бы обсудить вопрос карманных денег. Мама даёт мне сто рублей в день, и это, мягко говоря, не соответствует обстановке. Я что, цен не вижу?
— Катерина! — Полина опускает руки, и её щёки пылают. — Мы не за этим сюда пришли!
— А зачем? — искренне удивляется дочь. — Я думала, мы приехали познакомиться с папой и… обсудить условия. Ругаться можно и потом, и через год, а это – дело важное.
Я не выдерживаю и начинаю смеяться. Просто не могу удержаться — эта девочка говорит как маленький юрист, который ведёт переговоры по слиянию корпораций.
— Что я сказала смешного? — Катя смотрит на меня с достоинством. — Я задаю вполне разумные вопросы.
Во взгляде читается – не то что вы, взрослые. Действительно, какая теперь разница, кто что делал семь лет назад!
— Ничего, — отвечаю я, вытирая глаза. — Просто ты очень... своеобразная.
— Знаю. Бабушка говорит, что я её наказание за грехи молодости. Хотя какие у бабушки грехи, непонятно. Она же ба-а-абушка.
В дверь стучат, и появляется официант с подносом — три шарика фисташкового мороженого, тёртый шоколад, консервированная вишенка сверху. Всё услышал и запомнил. Катя принимает вазочку с видом королевы, которой подали утренний кофе, благодарит и принимается за еду, аккуратно держа маленькую ложечку.
— Откуда она такая? — тихо спрашиваю я у Полины.
— Понятия не имею, — так же тихо отвечает та. — Явно не в меня. Я в её возрасте ела руками и дралась с мальчишками во дворе.
— Это гены бабушки, — вставляет Катя, не отрываясь от мороженого. — Она — искусствовед, если ты не знал. Очень культурный человек. Правда, она хотела, чтобы мама была балериной, но из этого ничего не вышло, потому что мама уронила контрабас на ногу учителю.
— Это было один раз! — возмущается Полина.
— Но ногу он сломал.
— Не сломал, а вывихнул!
— Мама, это детали. Суть в том, что балерины из тебя не получилось, и бабушка до сих пор страдает.
Я слушаю этот диалог и понимаю, что пропустил очень много. Целую жизнь пропустил — эту девочку, которая спорит с матерью голосом нотариуса, этот странный мир, в котором есть контрабас, сломанные ноги и бабушка-искусствовед.
— Катя, — прошу я, когда она доедает последний шарик, — можешь дать нам с мамой поговорить наедине? Минут пятнадцать.
— Могу, — соглашается она. — Но мне нужен доступ к вай-фаю и ещё один шарик мороженого. Ванильный на этот раз.
— Договорились.
— И пожалуйста, без криков! Я не люблю, когда кричат.
— Постараемся.
Она слезает с дивана, одёргивает платьице и выходит из кабинета с достоинством маленькой принцессы. Дверь за ней закрывается, и мы с Полиной остаёмся одни.
Тишина давит на уши. Полина смотрит в окно, я смотрю на неё, и семь лет молчания висят между нами, как стена.
— Она удивительная, — говорю я, наконец.
— Знаю.
— Почему ты не сказала мне, Полина?
Она медленно поворачивается, и в её глазах столько всего — злость, боль и, увы, усталость.
— Потому что ты сам сказал, что не хочешь ничего серьёзного. Потому что уехал и не вернулся. Потому что не отвечал на звонки. А я не собиралась унижаться и умолять тебя быть отцом ребёнку, который тебе не нужен.
— Откуда ты знаешь, что не нужен?
— Ты, по-моему, дал это понять предельно ясно.
Она права, и это больнее всего. Я действительно дал это понять — своим молчанием, своим бегством, своим трусливым решением не брать трубку, потому что так проще.
— Я был идиотом, — говорю я.
— Был? — она приподнимает бровь. — Тут точно прошедшее время нужно?
— Полина...
— Нет, Вова. Ты не можешь просто появиться через семь лет, сказать «я был идиотом», и ждать, что всё станет хорошо. У Кати есть жизнь, у меня есть жизнь. Ты туда не вписывался шесть лет и прекрасно не впишешься ещё столько же.
— Но теперь я знаю, что она есть. И я хочу быть её отцом.
— С чего вдруг? — её голос звенит от сдерживаемой злости. — Потому что она нашла тебя в соцсетях? Если бы не это, ты бы так и жил своей весёлой жизнью, менял женщин как перчатки и катался по Бали. Мы просто приехали посмотреть Москву, это всё.
— Но она нашла. И я узнал. И теперь всё изменилось.
— Для тебя — может быть. Для меня — ничего не изменилось. Мне надо возвращаться в Питер, там работа, у Кати садик, а у меня... — она запинается, и я вижу, что она до странного не хочет говорить то, что собирается сказать.
— Что у тебя?
— Жених, — выдавливает она. — Вернее, мужчина, который ждёт моего ответа.
Мужчина у нее! Который ждёт её ответа. Это не должно меня касаться, прошло семь лет, я сам её бросил, но почему-то внутри что-то неприятно сжимается.
— То есть ты выходишь замуж?
— Скорей всего, да.
Повисает пауза, и где-то за дверью слышно, как Катя разговаривает с официантом, объясняя ему разницу между ванильным мороженым и пломбиром.
— Полина, — говорю я тихо. — Я не прошу тебя простить меня. Не прошу дать мне второй шанс. Я только прошу позволить мне узнать дочь и быть частью её жизни. Хотя бы немного.
Она молчит долго, целую вечность. Потом говорит:
— Мы в Москве до воскресенья. У тебя три дня. Можешь попробовать и понять, действительно ли тебе это нужно.
— Спасибо.
— Не благодари. Я делаю это для Кати, не для тебя. Она хотела найти отца — она его нашла. Теперь посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Она встаёт и идёт к двери. На пороге оборачивается и добавляет:
— И если ты её разочаруешь — я тебя убью. Это не метафора.
Дверь закрывается, и я остаюсь один в кабинете, глядя на пустую тарелку из-под мороженого.
Итак, всего три дня, чтобы доказать, что я могу быть отцом, и лучше мне не облажаться.
Глава 3
Полина
Мы едем в отель на такси. Катюша сидит рядом со мной и смотрит в окно с таким невинным видом, будто не она полчаса назад устроила мне самый большой сюрприз в жизни. Я несколько раз открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле.
Только когда мы заходим в номер и дочь скидывает туфельки, я, наконец, обретаю дар речи.
— Катерина, — начинаю я тем самым голосом, который обычно использует мама, когда хочет сказать что-то очень серьёзное. — Ты можешь объяснить, что это было?
— Знакомство с папой, — невозмутимо отвечает дочь, забираясь на кровать с ногами. — По-моему, всё прошло неплохо.
— Неплохо?! Ты назвала его папочкой посреди ресторана!
— А кем я должна была его назвать? Дядей Вовой? Это было бы странно, учитывая, что он мой биологический отец.
Я сажусь на край кровати и пытаюсь собрать мысли в кучу. Это сложно, потому что мысли разбегаются.
— Катя, — говорю я уже спокойнее, — как ты вообще узнала? Я никогда не говорила тебе его имя.
— Надо контролировать свои разговоры с подружками, — дочь смотрит на меня с искренним удивлением. — Два месяца назад к тебе приходили тётя Вася и её подружки. Вы пили вино и громко разговаривали на кухне, а я – ну, якобы сидела в детской.
— Якобы?
— Ну да. Я стояла за дверью и все слышала. Это называется сбор информации. Очень полезный навык, как говорит наша бабуля.
Я закрываю глаза и вспоминаю тот вечер. Васька пришла с девчонками, мы открыли бутылку, потом вторую, разговор зашёл о мужчинах, и кто-то — кажется, Ленка — спросил: «А как там твой Бабаев поживает?» И Васька, которая уже была изрядно навеселе, начала кричать: «Бабаев! Бабаев! Он же ресторан открыл с картинами! Полинка, ты видела?» А я отмахнулась и сказала, что мне нет дела до Бабаева, что он свинья и пусть катится со своими ресторанами куда подальше. Потом мы обсудили, что все равно отец с него никакой, и поэтому я ему так и не сообщила, что беременна.
— И ты запомнила фамилию? — спрашиваю я обречённо.
— Конечно. Бабаев — это же легко. Как конфеты, только с другой буквой. Потом я нашла его в интернете. Он есть в Википедии даже! Так что я посмотрела фотографии и сразу поняла, что это он.
— Как поняла?
— Мам, ну у нас же с ним глаза одинаковые. И нос. И ещё вот эта штука, — она показывает на подбородок, — ямочка. У тебя нет, у бабушки нет, у дедушки нет. А у него есть и у меня есть. Элементарная генетика.
Дочь права. У Кати действительно Вовины глаза — тёмные, с хитринкой. И ямочка на подбородке, которая появляется, когда она улыбается. Я старалась не замечать этого шесть лет, но теперь, после сегодняшней встречи, сходство кажется очевидным.
— И поэтому ты уговорила меня поехать в Москву, — продолжаю я. — Два месяца ныла про столицу, про культурную катастрофу...
— Ну надо же было как-то тебя вытащить, — Катя пожимает плечами. — Ты бы сама никогда не поехала. А мне нужно было его увидеть.
— Зачем?
— Потому что у всех в садике есть какие-нибудь папы, — говорит она тихо, и в её голосе впервые за весь вечер слышится что-то детское, уязвимое. — У Маши есть папа. У Сони приходит по воскресеньям. Даже у Димки, хотя его отец живёт в другом городе. А у меня — только фотографии в интернете и твое «потом расскажу».
У меня сжимается сердце. Я знала, что этот разговор когда-нибудь случится, но надеялась, что не так скоро. Что у меня будет время подготовиться, придумать правильные слова. А вместо этого моя шестилетняя дочь сама нашла отца и организовала встречу, потому что я упустила момент.
Да ладно, к чему прикрываться словами – я была слишком трусливой, чтобы сделать это за неё.
— Катюш, — я обнимаю её и прижимаю к себе. — Прости меня. Я должна была...
— Да все нормально, — она обнимает меня в ответ. — Ты хорошая мама. Просто иногда… ну, немножко упрямая.
Она ставит пальчики рядом, мол, чуть-чуть. Это выглядит совершенно умилительно.
— Это у нас семейное.
— Знаю. Бабушка говорит, что мы с тобой — две упёртые козы.
Мы сидим так несколько минут, обнявшись, и я думаю о том, какая Катя всё-таки взрослая для своих шести лет. Слишком взрослая. Может, потому что росла без отца и привыкла всё решать сама? Или потому что моя мама с её искусствоведческими речами повлияла больше, чем я думала?
— Мам, — говорит Катя мне в плечо, — а он хороший?
— Кто?
— Папа. Ну, в смысле, Владимир Викторович Бабаев. Он хороший человек?
Я думаю о Вове — о том, каким он был семь лет назад, и о том, каким я увидела его сегодня. Тогда он был весёлым, безответственным, легкомысленным. Сейчас — кажется, повзрослел. В глазах появилось что-то новое, какая-то глубина, которой раньше не было.
— Не знаю, — отвечаю я честно. — Когда-то я думала, что да. Потом решила, что нет. А теперь... теперь ни в чем не уверена.
— Но ты дала ему три дня, — напоминает Катя. — Значит, веришь, что он может быть хорошим?
Надо бы посмотреть на неё строго, но у меня уже ничего не выходит.
— Ты опять всё слышала? Я дала ему три дня, потому что ты этого хотела.
— Неправда, — она отстраняется и смотрит на меня серьёзно. — Ты дала ему три дня, потому что сама хотела это проверить. А то просто сказала бы «нет» и увезла меня домой в Питер.
Иногда мне кажется, что моя дочь читает мысли. Или просто слишком хорошо меня знает.
— Ладно, — я встаю и потягиваюсь. — Тебе пора спать. Завтра у нас насыщенный день.
— Мы увидим Кремль?
— Увидим.
— И папу?
— Да.
Катя ложится под одеяло, и я выключаю верхний свет, оставив только маленький ночник на тумбочке. Она закрывает глаза, но я знаю, что не спит — слишком взволнована после сегодняшних событий.
Выхожу на балкон и достаю телефон. Мне нужно с кем-то поговорить, и я знаю, с кем именно.
Васька берёт трубку после второго гудка.
— Полинка! Как Москва? Видела Красную площадь?
— Вась, — говорю я, — это ты виновата.
— В чём? — она искренне удивляется.
— В том, что на той вечеринке орала на весь дом «Бабаев, Бабаев». Катя услышала, нашла его в интернете и сегодня назвала папочкой прямо посреди ресторана.
Несколько секунд в трубке единовластно царит тишина, а потом Васька начинает хохотать — громко, заливисто, так, что мне приходится отодвинуть телефон от уха.
— Это не смешно! — шиплю я.
— Это очень смешно! — возражает она сквозь смех. — Катька — гений! Моя крестница — просто гений! Подожди, то есть вы реально встретились с Бабаевым?
— Реально. Он подошёл к нашему столику, а Катя выдала: «О, папочка!”
Васька снова смеётся, и я невольно улыбаюсь, потому что со стороны это, наверное, действительно выглядит комично.
— И что он? — спрашивает она, отсмеявшись.
— Был в шоке. Отвёл нас в кабинет, заказал Кате мороженое, мы поговорили. А потом он сказал, что хочет быть частью её жизни.
Это я, к своему удивлению, выговариваю даже без вздоха.
— А ты?
— А я дала ему три дня, чтобы доказать, что он серьёзно.
— Полинка, — голос Васьки становится серьёзным, — это же хорошо. Катька, наконец, узнает отца, ты перестанешь тащить всё одна...
— У меня есть Лев, — напоминаю я.
— Ой, прекрати, — она фыркает. — Лев — это не мужчина, это ходячий театральный абонемент. Ты с ним со скуки помрёшь на третий год брака.
— Он хороший человек.
— Хороший, кто спорит. Но ты его не любишь. А Бабаева любила. Может, ещё любишь, откуда я знаю.
— Не люблю, — говорю я слишком быстро.
— Ага, конечно. Именно поэтому ты потащилась в его ресторан в платье.
— Откуда ты знаешь про платье?!
— Полина, я знаю тебя двадцать лет. Ты надеваешь платья только в двух случаях — на похороны и когда хочешь произвести впечатление. Похорон, вроде, не намечалось.
Я молчу, потому что крыть нечем. Васька права — я надела это дурацкое платье, потому что хотела, чтобы он увидел, какой я стала. Сильной, уверенной, успешной. Чтобы пожалел, что бросил меня тогда.
— Ладно, — говорю я. — Мне пора. Завтра тяжёлый день.
— Удачи, Полинка. И передай Катьке, что она умничка. Я ею горжусь.
— Она и сама знает. Но я передам.
Я отключаюсь и ещё несколько минут стою на балконе, глядя на ночную Москву. Где-то там, в этом огромном городе, Вова Бабаев сейчас наверняка тоже не спит и думает о том, что у него есть дочь.
А я думаю о том, что моя жизнь, которая только-только начала складываться в понятную картинку — Лев, свадьба, стабильность — снова рассыпалась на кусочки.
И самое страшное, что часть меня этому даже рада.
Глава 4
Володя
Ночь я провожу в обнимку с бутылкой виски, которую зову Марго — она француженка, неплохо выдержанная и единственная женщина, которая никогда меня не разочаровывала. К трём часам ночи Марго уже ничего не может мне дать, а сон так и не приходит, потому что в голове крутится одна и та же мысль: у меня есть дочь. Дочь, которая называет меня папочкой и смотрит глазами, в которых я узнаю свои собственные.