Траур по человеку, которым не стал

– Всё верно, – с улыбкой сказал я, – мне посчастливилось не изменить себе. Я всё так же бережен к своим слабостям и не отпускаю их. Не уж то ты в свою очередь похвалишься сменой власти своих принципов?

– Все мы обречены на подобные перемены, приятель, – с тоской посмеялся он. – К добру ли, людям обычно чуждо твоё единство. Время течёт, оно и лечит, и калечит: всё вместе и по отдельности. Оставаться в прежнем строю многим представляется, как конец жизни, другим – как её умиротворённая кульминация. Всё же лично мне приятно осознавать, что хоть что-то в нашем с тобой мире неизменно. Твой взгляд, к примеру.

– Что ты имеешь в виду?

– Всё, что могу себе позволить: и глаза твои, и мировоззрение. К тебе возвращаться – то же, что и в отчий дом. Всё по-старому искренне и светло, скромно и уютно.

Пропустив лишь минутное молчание, казавшееся тогда целой вечностью, он, отведя резко поникнувший взгляд, добавил едва слышимым голосом:

– Я худшей завистью отношусь к твоему счастью от безумства. Хотя и, когда многие убивают себя своей печалью, ты не уступаешь им путём незнания.

– Уж не понимаю, что ты зовёшь незнанием. Никоим образом не стремлюсь я к смерти. Уверяли меня многие, будто я знаю больше некоторых стариков.

– Но живёшь так, будто вчера родился, – добавил он.

Сразу после сказанного собеседник мой неловко замолчал, и в глазах его читал я сожаления об озвученных словах. Я был уверен, что обвинения его неискренние и выдвинуты не с целью причинения зла, посему ответил:

– Да, Лемаль, я страдаю тем недугом, который люди зовут безрассудством, но, по-моему, это и есть высшее проявление рассудка, ведь смысл жизнь в том, чтоб его не искать.

В ответ мне он лишь рассмеялся. Наверняка Лемаль потешался моей глупостью, а я в свою очередь сей глупостью был доволен.

– Подобный ход мыслей заметно приукрашивает жизнь, имей в виду, – интригующе сказал я.

– Я вдоволь наблюдаю это по тебе.

– Ведь так оно и есть! Разве ты замечаешь постоянно сменяющийся вид из окна, различную интонацию музыкантов, день за днём играющих, казалось бы, одно и то же? Я лицезрю мелочи, довольствуюсь ими, но не рассуждаю о том, какой это по счёту сценарий, где же там сбилась матрица и сколько раз обезьяна пыталась созидать нашу вселенную.

– Это-то мне в тебе и нравится! Бесконечное восхищение! Хотя и, по сути, ты видишь тот же мир, что и самоубийцы.

– Здесь ты ошибаешься. Мы обитаем в совершенно разных мирах.

– Как же так? Вот они, за каждым углом!

– Верно, мы ходим по одной земле, дышим одним воздухом, имеем склонность болтать схожими словами, однако мой мир сильно отличен от принадлежащего им. Секрет в том, что я вижу лишь то, что хочу видеть.

– Так же, как и они?

– Разумеется, друг. Так же, как и они.

Уверен я был в том, что прошлое помню сам: я волен к счастью, встречаю его с широкими объятиями, не забывая о горестях, но считая их не последним уроком. Предпочитая подобный ход действий, однако, я чаще и чаще подвергался догадкам о собственных иллюзиях.

Люди видят худшие мысли кошмаром, хотя и в этом их истинный облик. Они бездумно бегут от самих себя, пытаясь себя иного найти, будучи порою не в силах разделять выбор и лишь желание того выбора.

Жажда добра и добродетель – отнюдь не схожие понятия. Играя роль святых, мы гордо заявляем, что сами избрали путь светлый, однако и заблуждаемся здесь в том, что предпочитаем, на самом-то деле, не свет, но отсутствие мрака.

Человек ненавидит себя, и в этом цель его. Он смеётся над прежним счастьем, считая его пылью, обрекая ценности на покой. Так тягостно в правду уверовать в солнце во всей окружающей мгле.

Не ведаю, делал я это или только желал так думать, но ведь и выбор говорит нам о том, что многое можно изменить одним отношением. Я выбрал счастье. Я выбрал свет. Мне действительно не хочется знать все законы и речи философов. Они навеяли бы тоску.

Простота многим кажется глупостью. Человек по их неисчислимым мнениям не достоин судьбы своей, не изучая, не познавая и не вкладывая. Я был таковым, но увидел здесь лишь заблуждения, ведущие к не менее лживым страданиям.

Сверхчеловек не являлся моим идолом. За многими школьными уроками литературы, затем за лекциями в университете о трудах Ницше и Эйлера я считал, что стремлюсь к какому-либо образованию. Знание теорем и их доказательств, однако, никогда не спасёт вам жизнь.

Я также достаточно читал: читал в надеждах, что сумею прожить несколько судеб и выбрать из всех для себя одну идеальную. К несчастью, она вышла лишь подобием моих прежних черновиков.

Я не научился жить. Ни из книг, ни из бесконечно повторяющихся нотаций и драматичных протестов. Казалось, я учу лишь теорию параллельного мира. Когда меня спрашивали: «Дорогой, славный Эспер! Для чего же все наши страдания?», я без доли раздумий уверял их: «Вскоре всё встанет на свои места». С течением времени я осознал, что ничего из моих прежних наставлений не являлось правдой. По крайней мере, в обыденных реалиях подобное не работает безукоризненно.

Ложь одолевала меня. Оказалось, я и не был человеком, приближённым к мудрости, но только в моменты мне чудилось, что всё это имеет толк. Я бессовестно обманывал людей. Хотя и должен ли я спасать абсолютно всех?

Иллюзии разрушали мой ранее трезвый мир. Правда обернулась лицемерием, а долгие годы попыток для значимости впредь виделись бессмысленной тратой времени.

Я был столь глуп и оттого сбегал с ума. Какой же из меня герой, если я не умею спасать даже самого себя? Люди благодарили меня, говорили, что я здорово им помог. Это ложь, но пока они этого не знают. Разве кто из них поможет теперь мне?

«Познать мир невозможно!», – говорил я день ото дня, – «Вы все убиваете себя в поиске ответов, но после раскаетесь в том, что их отсутствие убило вас больше всего прочего!».

Злость на гуманитарность мира парализовала меня. Он действительно не подчинялся никаким законам. Всё это не под силу осознать, принять обычному человеку, а потому и существование наше заранее обречено.

Здесь я вспомнил слова отца: «Жизнь подвластна лишь одному твоему желанию». Тогда началось возрождение.

Я долгие годы плутал в вопросе судьбы и выбора. Предрешено ли бытие? Является ли оно чистым холстом творца? Имеют ли значение мои решения или вся жизнь – продуманный ход действий?

Кажется, желанный вами вариант ответа – и есть результат выбора. Фатализм и волюнтаризм – лишь предпочтения, однако яро ли вы уверены в том, что сей выбор не был, на самом деле, вашей судьбой?

По подобной безысходности я и перестал быть учителем. В итогах пройденной жизни я оказался ребёнком, не смыслящим самого главного: что определяет мой путь. Из бессмысленной суматохи нужно было искать выход. Я вынужден был сделать выбор.

Обвинять ли мне себя или некую «судьбу» во всех неудачах? Взять ответственность или навсегда её лишиться?

Я зарядил пистолет. Без пуль. Тогда я и предпочёл верить в собственную волю.

Меня не пугали мысли об обмане. Даже в случае, где сей выбор не был моим, но чьим-то ещё, я ясно осознавал, что совсем ничего не смогу с этим поделать. Единственный раз я поклялся не винить себя за принятое решение. Отныне я властен, и, поверьте, заблуждение того ещё ярче раздувало пожар.

Порой я представлял себя Богом, создающим миры ради себя самого. Я пробуждал их щелчком пальца, воображая то полную мглы вселенную, то бесконечную радугу меж облаков. Мне нравилось быть тем художником, что сам выбирает своё бытие, свои взгляды и мировоззрение.

Творил я верой. Я не страдал личностными расстройствами, ввиду которых видел несуществующие миры: я только лицезрел одни и те же картины в разных красках.

Хотелось мне побыть жертвой, жалующейся и пишущей романсы – я был ей. Желал я быть гением, птицей и Богом, великим мудрецом, разрывающимся о своих принципах – я столь же искренне играл и эту роль.

Меня не устраивали человеческие домыслы о великом творце, создавшем всё и вся. Принимая то, что внутри всякого из нас химия, королева наук и поведения, я ещё настойчивее пытался понять ходы её реакций.

Склонялся я больше к энергии, так называемым «ракурсам» [точкам зрения] и собственным выборам. Разумеется, оттолкнуться от чувств, унизить их перед разумом было нелёгкой задачей. Я всё ещё был человеком – тем ходячим, больным телом, что плакало, скулило и выло от мелодрам, однако и я научился над ними смеяться.

Несовместимые с жизнью мечты мои порождали столь мощный двигатель, что я лишь бежал от одной цели к другой, сожалея о том, что не сумею выполнить их всех за нехваткой времени. Я бы только творил и жил, вечно прощал, продлевал моменты радости, громко пел и писал этюды. Ввек не удалось бы найти того, кто посмел бы обогнать меня в сей гонке.

Уверен, не придётся рассказывать вам о смысле моей жизни, ведь он заключался в том, что я совсем перестал его искать. Я запутался в попытках, разных способах, реваншах и достаточно проиграл своих собственных революций, но с первого до последнего дня всё, что я видел перед тем, как уснуть – это надежда.

Надежда – не сестра фатализма. Здесь я надеялся не на расположение судьбы, но на собственные силы. Я мечтал одолеть начатую игру.

Определив власть выбора, я нацелился на подсознание. Разумеется, не одним лишь возгласом меняется мир вокруг человека, но тот влияет на окружение сам путём долгой, неоправданной веры. Я, казалось, выбирал, но выбирал ли мой разум?

Предпочтение волюнтаризма никогда не было удачей. Придаёт сил то, что надеешься ты лишь на собственную поддержку, однако и всякий проступок – непременно твой личный проигрыш. Ты думаешь, что решаешь сам, тогда зачем выбрал это?

«Время лечит», – бездумно пел я долгие годы. Мне чудилось, будто оно уносит с собой, позволяет забыть; но ведь одно его течение не сумеет стать лекарством. Тогда я искал терапию в своей голове.

Мне легче в крайностях было перед другими винить себя. «Ведь я, на самом-то деле, не виновен», – ошибался я раз за разом, ибо думал, что имею на то право.

Я не хочу болеть оттого, что мне больно. Человек не должен заливать книгу кислотой, когда может вырвать оттуда лишь один лист. Моя книга сгорала, но надежда не уставала шептать: «Из пепла вновь зародится жизнь».

Выбор и награждал, и корил меня. Все действия отныне лежали на моей ответственности. Я не прекращал улыбаться. Пускай же будет и свет, и тьма!

Что-то во мне стремилось принять невзгоды. Раньше я видел их препятствием, запущенной опухолью, однако с тех пор я решил любить это, а не убивать. Бесконечные ошибки привели меня к тому, что я стал ими гордиться. Пустил бы я на одну слезу меньше – быть может, не сумел бы признать все остальные.

Мои крылья перестали прятаться. Я был благодарен то ли себе, то ли судьбе, что такой выбор состоялся. Отпустив прежние познания, ведущие к мукам, я наслаждался неведением. Пускай мир обречённо исследуется дальше, я же спою реквием на ваших похоронах!

Горести я всё так же помнил и хранил, наконец покончив с их отрицанием. «Всё это действительно было, Эспер», – говорю сам себе я. «Но все победы затмят тысячи поражений», – мечтал я, чтоб сказал мне это кто-нибудь ещё.

Давно осточертел уже белый поднятый флаг. Я не сдаюсь! Я буду бороться! Я хочу бороться!

Любовь подарила мне весь мир. Увы, я так и не нашёл той светлой, мудрой женщины, какая разделит со мной мой путь. Мне и не нужна была великая церемония, белая фата и сотни незнакомых приглашённых гостей. Мне вообще не нужны были люди.

В былое время я цеплялся за них жёсткой хваткой, кричал о своих законах и молил навеки остаться. Случалось так, что уходил всегда я: уходил не потому, что не желал боле жить этим, а потому, что, живя, я только и уходил от себя. Избыток любви всегда обещает её скорую гибель. Так я и отдалялся, всей душой мечтая остаться ещё хотя бы на пару минут.

Меня не привлекала смерть, но куда боле я надеялся прожить назначенное достойно. Потому и я, несмотря на нескончаемую череду ошибок, гнался совершать их одну за другой. Я был идиотом, но идиотом, желавшим жить.

Боль не ушла с моей памяти. Моё бытие ныне длилось не ею, но из-за неё. Пускай я и достаточно винил самого себя за содеянное и несовершённое, я так же верил, что обвиню себя куда хуже, но теперь во имя чего-либо грандиозного.

Потому, что я выбирал жить, дорогие читатели. Вопреки и благодаря всему.

Каждый вдох приобретал новые краски, каждая человеческая улыбка впредь имела для меня значение. Природа ещё никогда не была столь прекрасна. Почему же я не замечал этого раньше?

Я готов был работать, умирать и воевать, дабы спасти весь мир. Он ведь настолько верит в собственную обречённость, что не сумеет даже поднять глаз! Всё выглядит прелестью, если только искренне захотеть видеть это так.

Всё вокруг казалось иным. Птицы поют песни о счастье, листья спадают, чтобы позже вырасти вновь, незнакомец убивает себя, чтобы его дети были лучше, чем он. Мир полон жизни, а не смерти. Здесь люди мечтают о лучшем.

Засыпая, я воплощал фантазии. Во снах не лицезрел я заблуждений, но считал их не менее истинными, чем существование вне. Творчество способствовало мне, и я просыпался, понимая, что грёзы бытуют всюду.

День за днём были сказкой. В моих мыслях даже не мелькал обман. Сия ложь сладка, и я бы отдал всё, лишь бы не жить без неё – без моей прекрасной, живой лжи.

Я творил и раздавал чудеса. Даже дождь не потушил бы мой горящий факел. Не ведаю, в чём причина столь мгновенного изменения. Предположу, что дело в моей ранее не осуществлённой цели. Я желал этого так долго, что, осознав возможность, сразу вернулся в родной дом.

Если это – фальшь, я хочу жить в ней вечно. Здесь моя правда.

Причины, по каким я мог бы выбрать иной путь, не отпускали меня. Мне всё так же казалось, что в моей власти все права сгнить во мраке и подлости. Думая об этом, я только пуще гнался в бой. Ничего, кроме тьмы, не вдохновляло меня творить так сильно. Я не хотел умирать и делал всё, дабы погибнуть в собственной постели с исполнившимися мечтами. Сожаления разрушали. Вина калечила. Свет подавал надежды.

В один из дней я создал рай в обыкновенном уличном закоулке. Люди не искали никого, даже звуки едва ли добирались. Я никогда не видел большей пустоты.

Вскоре эта пустота стала для меня домом. Царили лишь мои собственные мысли и идеи. Чистота сего места особо завораживала. Ни один не навеял грязные разговоры и сплетни, лицемерие и обман. Я выбрал зародить счастье и быть в нём когда угодно. Без прочих лиц и целей. Без разврата и мнений о давно наболевшем.

– Я заметил, вы часто приходите сюда, – вдруг сказал мне незнакомец.

Опешив, я не осознавал, где нахожусь, будто меня только разбудили из многолетней спячки.

– Вы правы, мистер, – закончил я фразу вопросительно, пытаясь выведать имя собеседника.

– Довольно имён, вам это ни к чему, однако я уже многое успел узнать о вас.

– Что же?

– Не ведаю, что вы находите. Здесь пусто: ни звуков, ни даже запахов. Такое любят то ли одиночки, то ли настоящие творцы.

– Что вы! Во мне сочетается это всё.

– Знаю, – пропустив паузу, – ведь это одно и то же.

Он ушёл, а я, вопреки осуждаемому мною фатализму, решил, что этот минутный разговор был судьбоносным. Одиночки и творцы – одно и то же? Что за безумие?

III

Дорогие читатели, вы не впадаете в муки, зная, насколько всё-таки одиноки?

Однако, будь оно так, спешу вас заверить, что одиноки мы все. Само по себе одиночество – не проблема бедных, идиотов и гениев. Оно – неизбежное испытание каждого, далёкое от своего привычного толкования в качестве «несчастного», «необычного» случая. Различается одиночество лишь тем, одни вы в пустом доме или сердцем, ведь порой наедине с собой мы как можно менее одиноки.

Обычно я причисляю к дуракам тех, кто этого уединения избегает. Разве может не придавать наслаждения компания достойного человека? Я отнюдь не подразумеваю возведение вокруг себя стен, намеренное, ограничивающее одиночество – то, где мы скалимся на прохожих и начинаем разговаривать на выдуманном языке. Я имею в виду единство души, не распространяющееся ни на кого постороннего – спокойствие, истинность и искренность. Намного более счастливым я ощущаю себя в окружающем меня покое, чем в скоплении людей, и не вижу в таком признании ни капли повода для жалости.

Пустота не лжёт, не предаёт и не осуждает, ибо, будь это игнорирование общества или предпочтение ему общества сотен своих личностей, она сводит нас к первородному, настоящему началу – к уединению. Разве что так мы в силах найти ответы на все гложущие нас вопросы.

Одиночество не о боли, не о тоске и страданиях [хотя, быть может, об их последствиях]. Оно стирает границы, снимает маски и выводит парад душ на карнавал. Какими бы вы ни были безумными и сумасшедшими, искренне принять это сумеете лишь вы и вакуум вокруг вас. Проблема в том, что мы всё-таки стали безумными, ведь одиночество явно никогда не любят от большой радости.

Одиночество означает не бег к мукам, но бег от них вокруг этого одиночества. Вы – либо непризнанный гений, не понятый всеми, либо тот, кому есть, чего опасаться снаружи, раз уж решились предпринять подобные меры. Дом – не четыре стены, но люди рядом или внутри вас, ибо часто мы сами себе отчее гнездо.

Я выбирал оставаться один, имея в арсенале на то тысячи причин, в числе которых и избегание общества вокруг, и предпочтение общества внутри. Мне не было досадно, не было паршиво: я выбирал это, зная, что лишь во мраке сумею лицезреть звёзды. Незыблемая моя надежда всё ещё искала выход, хотя и не было понятно, к чему он мог привести.

Глубочайше извиняюсь я перед теми критиками, для которых серьёзной проблемой является сокрытие всего списка моих причин «почему». Не столь ведь важно знать, что послужило поводом. Моя история была б похожа на перечень дат и имён, не имеющих для вас никакого смысла. Предпосылки не послужили бы ничем, кроме страшных историй одного ребёнка, какого вы никогда не имели несчастье знать. Хотя и так трудно вам придётся о моём прошлом помечтать?

Мне было больно всю сознательную жизнь, но в этом не видел я обречённости. Казалось это лишь вдохновением для пущего развития. У меня была вера и надежда в непреднамеренность бытия, в том числе и его жестокости. Я знал, что разорву горы и сотру кулаки в песок, дабы обеспечить себе светлый финал.

В этом были мои правила жизни: райский путь, мне предназначенный, и сладкая цель, какую я заслуживаю. Совсем не взирал я на прошлое, а лишь считал его причинами своей нынешней силы. Ввиду прежних мук я видел достоинство перед счастьем, верил, что стою его и непременно получу.

Разумеется, вера моя подтверждалась поступками. Я дарил цветы прохожим, подписывал благотворительные чеки и довольствовался своей хоть и малой ролью в жизни окружения. Улыбаясь, приветливо общаясь с каждым невзрачным рядом лицом, я чувствовал себя ангелом, купидоном – кем угодно, кто отражает свет с небес на тёмную часть Земли.

Подпевая уличным музыкантам, танцуя с неописуемо красивыми девушками, оставляя огромные чаевые, я позволял своей душе петь. Я действительно ощущал себя Богом, пытался спасти в людях то, от чего сам в былое время страдал. Меньше всего мечтал я о том, что хоть раз замечу свой опыт в чужих глазах. Мне бы пришлось метать, кричать и приказывать, дабы предостеречь невинного от худшего сценария. Так ведь и поступают ангелы?

Движущей во мне силой была жажда помочь каждому. Я не был добровольным учителем, а лишь желал спасти тех, кто считает, что выхода нет. Все мы порой принимаем это за истину, но главное – вовремя понять её заблуждение.

Эгоизм в жизни проявляется нежеланием делиться полученными знаниями. Хотя и часто они вовсе не универсальны, даже теория, отдалённая от практики, даёт возможность взглянуть на всё издалека.

Погрязнув в мечтах, я всё же вернулся к первобытному своему состоянию. Будучи одним среди толпы, я не находил ничего, кроме единственно принимающего меня уединения. Оно не осуждает, не лжёт и не вынуждает ошибаться. Здесь я чувствовал наивысшее своё превосходство.

Выдумывая разнообразные вселенные, казалось, я заменял реальность. Под всеми эмоциями от снов стремился я приучить к ним мир за окном. Мне приходилось заблуждаться в осознании невозможности этого. Люди живут привычно для себя в восприятии, поглощающем уже многие поколения. Вне зависимости от течения времени внутренне человек никогда не меняется.

Мы лишь ошибаемся ровно так же, как и эпохи до нас, оправдывая это то ли единственным в нас общим человеческим началом, то ли бездействием. Так годы сменяют друг друга лишь в аспекте чисел.

Одинокие люди успешнее своим наблюдением. Якобы проживая жизнь за жизнью, мы наивно уверены в том, что теорией своей знаем больше прочих; однако и суть жизни заметить внешне невозможно, да и чувствами мы ни на кого ввек похожи не будем. Отречённый от общества человек лишь видит многие проявления поведения, реакций и восприятия. Он считает их правилами контакта с людьми. Замечая мелочи, он бережёт их непонятно для какого будущего.

Одиночество также страшно мнимой объективностью. Существование только в собственном мнении обрекает на потерю самого себя. Сходить с ума ведь легче, когда на это никто не может повлиять. Никто не заметит разложения, не протянет уважительную руку помощи. Ты видишь себя правильным, путаясь в личностях внутри, забывая о том, у какой из них какой совет просил. Тебя называют безумцем, если ты предпочитаешь себя, обуславливая это худшим, наименее интересным выбором.