Вечный двигатель маразма

Я открыла самую последнюю страницу.

– Здесь не указано издательство «Элефант», которому принадлежат права на мои произведения. Нет даты подписания книги в печать. Все сделано не так, как надо, и главное, это написала не я! Не затруднит вас пересказать сюжет?

Любовь с шумом выдохнула.

– Вначале идет краткое предисловие, где написано: «Я, известная писательница, впервые решила издать любовно-историческую книгу, рассказать о тех, кто называл себя Гаскониными и выдавал за потомственных аристократов. Я верила своей близкой подруге Любе, и все остальные не сомневались…»

У меня в мозгу словно молния сверкнула.

– Люба Гасконина?

– Здрассти, приехали, – устало произнесла посетительница, – спасибо, что перестала прикидываться и призналась, что ты прекрасно меня знаешь.

– Но ты назвалась Рамкиной, – только и смогла сказать я, – мне и в голову не пришло, что я вижу свою бывшую одноклассницу.

– Пожалуйста, перестань прикидываться, – попросила Люба. – Как ты могла не знать о книге? За что ты мне мстишь? За хорошее отношение? За нашу детскую дружбу?

Я встала и направилась к окну, в комнате определенно не хватало свежего воздуха.

– Молчишь? – крикнула мне в спину гостья.

Не оборачиваясь, я сказала:

– Ты никогда со мной не дружила, близко общалась с другими девочками, которые надо мной и моим единственным выходным платьем потешались. Давай честно. Нас нельзя назвать даже приятельницами. Я никогда не приходила к тебе домой, а ты не заглядывала ко мне, мы просто учились в одном классе.

– Что плохого в содержании книги? – спросил Степан.

Я распахнула окно и встала к нему боком.

– Там написано, что моя фамилия не Гасконина, а Гасконская, – всхлипнула Любовь, – что мои предки служили у князей Гаскониных, а те давали такое прозвище своим верным слугам. И фотографии!

– Какие? – поинтересовалась я.

Люба открыла книгу.

– Вот.

Я вернулась к столу и увидела два снимка. На левом была запечатлена пара. Мужчина лет сорока с хорошенькой девушкой. «Сергей и Ксения Гасконские в день свадьбы» – гласила подпись. На соседнем фото двое уже не молодых людей. Несмотря на возраст, в мужчине легко узнавался Сергей. Он сохранил стройность, буйную шевелюру и манеру смотреть слегка прищурившись. Волосы у него поседели, но это не делало его непохожим на себя. А вот его спутница оказалась другой. Высокая, почти вровень с кавалером дама, очень худая, с продолговатым лицом. Я продолжала читать текст: «Сергей и Ксения Гасконские на вечеринке у дирижера Фролова. Кое-кто может подумать, что мало кому известный горе-дирижер опять женился, и опять на женщине по имени Ксения. Нет, нет. Брак Гасконских, которые всегда представлялись Гаскониными, потомками князей, никогда не рушился. Но! Сергей Николаевич на снимке – это Сергей Николаевич. А Ксения Петровна – это не Ксения Петровна. Пластическая операция? Дама прекрасно выглядит. Подтяжка – не уникальная операция, она давно поставлена на поток. Давайте внимательно изучим балерину. Глаза ее теперь не расставлены широко, они сдвинуты к носу, у которого тоже другая форма. Овал лица из квадратного стал продолговатым. Лоб вытянулся вверх. Прибавился рост. Это, господа, уже не подтяжка, а кардинальное изменение внешности. Как сделать лоб выше? Подбрить линию роста волос? Так поступали красавицы времен Средневековья. Но зачем это делать? Сейчас Ксения ростом почти вровень с мужем. В день свадьбы она ему едва до плеча достигала. Конечно, с возрастом рост человека меняется, да только он… уменьшается. Не увеличивается. Связано это со старческими изменениями позвоночника, сокращается расстояние между дисками. Увеличить рост можно лишь одним способом – сломать голени, надеть аппараты Илизарова и растягивать нижние конечности. Это процесс долгий, займет ни один год. Если мы пороемся в гламурной прессе, то увидим там фото бывшей балерины Гаскониной, она, несмотря на возраст, слыла заядлой тусовщицей. Ксения, наплевав на дресс-код, приличия и свои годы, всегда ходила в коротких платьях и прозрачных колготках. Фигуру она сохранила, да и утягивающее белье помогло. На ногах небось есть варикоз, но дама заштукатуривает его тональным кремом. Вспоминается великий Гойя и его «Капричос» «До самой смерти»[2]. Смешно наблюдать за молодящейся старухой, которая одной ногой стоит в могиле. Потом вдруг парочка престарелых весельчаков исчезает, и спустя пару лет Сергей появляется с этой жердью. Вопросец: у Гасконского одна и та же женушка? Да или нет? Если да, то почему так нечеловечески изменилась. Если нет, то куда делась первая Ксения? По какой причине они утверждают, что брак у них один? Мы проверили, развод не зарегистрирован».

Я отложила книгу.

– На мой взгляд, очень зло написано. Мне такие тексты несвойственны.

– Брехня полная, – отрезала Люба, – мои родители никогда не разводились. Страшная баба на втором снимке – это…

– Маришка Ландау, – перебил ее Степан, – певица из Польши. Она победила в Международном конкурсе, который проходил в Праге. Этот же снимок есть в Википедии, только подпись другая: «Дирижер Сергей Гасконин и Маришка Ландау, первое место на конкурсе песни в Праге». Автор книги или перепутал фотоматериал, или нарочно выдал Маришку за супругу дирижера. Вот так возникают многие скандалы. Не тот снимок, ложная информация под ним. Гасконские…

– Гасконины! – покраснела Люба.

– Автор упорно именует ваших родителей Гасконскими, – пробормотала я.

– Когда-то мы говорили друг другу «ты», – скривилась Любовь, – странно выкать бывшей однокласснице.

– Ты права, – согласилась я, – извини. Просто много лет мы не встречались. Существует экспертиза, которая определяет подлинность авторского текста. У каждого писателя свой слог, любимые словечки. Обожаемая мною Смолякова грешит излишней эмоциональностью. Герои у нее чаще хохочут, чем смеются. Еще она использует инверсию, думаю, неосознанно пишет: «Сказала я», а не так, как положено по правилам: «Я сказала». Пусть эксперт возьмет любую мою книгу, сравнит с той, что сейчас перед нами, и станет ясно: автор этого опуса не Арина Виолова.

– Ты специально накропала ее не в своем стиле, – уже не так уверенно возразила Люба.

Мне неожиданно стало ее жалко.

– Ну подумай сама, зачем мне это надо?

– Из зависти, – ответила Любовь, – ты всегда лишалась аппетита, когда я появлялась в школе в чем-то новом. Глянешь на мои туфли, шапку, шарф, варежки или куклу, пенал, и все! Обедать не идешь.

Я рассмеялась.

– Люба, если бы меня так скрючивало от желания все твое заиметь, я умерла бы от истощения через месяц. Ты постоянно чем-то хвасталась. А в столовую я не ходила по одной причине: в нашем классе считалось дурным тоном есть школьный обед. Учителя злились, кричали: «Родители платят, а вы их деньги на ветер бросаете. Немедленно ешьте».

Но варево в глубоких тарелках выглядело отвратительно, а сосиски плохо пахли. Маленьких еще можно было заставить слопать бурду. А старшеклассники категорически от нее отказывались. Демонстративно пройдя мимо столов, где стояли тарелки с супом, десятиклассники шли в буфет, брали там булочки, пирожки, бутерброды. По местным законам, тот, кто ел школьную еду, – нищета, с которой было стыдно дружить. А вот у того, кто набирал плюшки, богатые родители, с ним можно на перемене болтать, после занятий в кино пойти. Денег на пончики, вафли и прочие изыски у меня не было, а есть хотелось. Слопать обед и стать объектом насмешек? Ну уж нет! Я шла в туалет, напивалась там воды из-под крана, заливала бунт голодного желудка, а на вопрос ребят: «Почему в буфет не спускаешься», – гордо отвечала: «Утром много ем, меня заставляют целую тарелку каши слопать. После этого до вечера аппетита нет». О твоих обновках, Люба, я и не мечтала, понимала: мне такое никогда не купят. Зачем хотеть то, чего не получишь?

Степан оторвался от компьютера.

– Любовь Сергеевна…

– Я еще молода для отчества, – рассердилась гостья.

– Люба, – спокойно сказал Дмитриев, – вы не первый раз в разводе.

– Кто виноват, что мужики идиоты? – вспыхнула Гасконина.

– Сейчас вы свободная женщина, – продолжал Степан. – Журнал ваш, уж простите, тихо умирает. Он существует только в сети, на бумаге нет. Количество подписчиков скрыто, но, судя по тому, что вчера его просмотрело два человека, а в четверг-среду никто не интересовался изданием, оно не особенно популярно. Вы просто переписываете сплетни из соцсетей и мечтаете получать за ознакомление с ними деньги. Но все это можно прочитать в разных местах бесплатно. Личная жизнь у вас не сложилась. Теперь обратим внимание на Вилку. Она замужем за человеком, который ее любит. Успешная писательница. Бытовых и материальных проблем у нее нет. Занимается делом, которое ей по душе, у нее много друзей. Вопрос: зачем госпоже Таракановой вам завидовать?

Я молча слушала Степана. Зависть – чувство нелогичное. Знаю людей, которые, имея все материальные блага, летая на собственном самолете, отдавая за ужин тысячи евро, исходили на мыло, глядя на свою горничную. Почему? Девушка получала скромную зарплату, но выглядела абсолютно счастливой. А дама в мехах и бриллиантах чувствовала себя обиженной, никем не любимой и плакала по пять раз на дню от мысли, что она никому не нужна. Не в деньгах и карьере счастье, уж простите за банальность.

– Может, сейчас у Вилки в жизни сплошной шоколад, – огрызнулась Люба, – но в школе…

Дмитриев не дал ей договорить:

– Детство давно закончилось.

– Книга, – простонала Люба, – она там пакости написала! Ее небось уже все прочитали! Опровержение дай!

Глаза Любови стали наливаться слезами.

В школьные годы я испытывала к однокласснице сложную гамму чувств. С одной стороны – обиду за ее бесконечные выпады в мой адрес, с другой – зависть к красивым нарядам Любы, которых у меня никогда не будет, в-третьих, у вредины были родители, которые всегда ее защищали, а мне тетка Раиса без устали твердила: «Если с тобой какая-то неприятность приключилась, никого не вини, всегда думай: «Это я сама виновата». А вот у родителей Гаскониной было противоположное мнение: их девочка всегда права, все остальные поступают неправильно. И в детстве мне их поведение казалось очень даже нормальным.

Несколько лет после окончания школы я нет-нет да и вспоминала Любу и, честно говоря, очень не хотела столкнуться с ней в магазине, куда пристроилась мыть полы. В моем аттестате были одни отличные оценки, я могла поступит в институт, но жизнь сложилась так, что мне пришлось искать работу. На какую службу могла рассчитывать вчерашняя школьница, пусть даже и отличница? Но мне вроде повезло, директор одной фабрики искал секретаря. Ни на что не надеясь, я отнесла заявление, была допущена на собеседование к потенциальному боссу и в процессе разговора поняла: отвечать на звонки по телефону не придется, мне предстоит летать с мужчиной по всей стране, спать с ним в одном номере. Я решила, что мыть полы лучше, чем ублажать шефа, и пристроилась в магазин. Жуть, как мне не хотелось столкнуться в залах с Гаскониной. Но, к счастью, она никогда за молоком-хлебом-маслом в эту торговую точку не заходила. Ну а потом я забыла о Любе. И вот сейчас, глядя на тихо плачущую Гасконину, я должна была испытать ликование, настал момент, когда некогда нищая Тараканова на коне, а Люба сидит под мостом в грязной картонной коробке. Но вместо радости и злорадства меня затопила безбрежная жалость. Я встала и обняла бывшего врага.

– Люба, мы с тобой в детстве плохо друг к другу относились, ну что с подростков взять? Но теперь мы выросли. Пожалуйста, поверь, я и в голове не держала сделать тебе гадость.

Бывшая одноклассница уткнулась мне в плечо.

– Кто же тогда все это затеял?

– Отличный вопрос, – вздохнул Степан, – самому очень интересно. Сейчас придет…

Дверь открылась, появился Юра Шкатулкин, наш компьютерный гений. В двенадцать лет Юра получил в подарок ноутбук и, забросив все остальные игрушки, сел с ним в обнимку. Через два года мальчик влез в базу одной ну очень серьезной организации. Зачем он это проделал? Его мама не могла купить сыну новый мощный компьютер, а вот у одноклассника Гельфмана таковой имелся, да только Левушка еле-еле мог написать письмо и постоянно получал по информатике «два». Гельфман с трех лет посещал музыкальную школу, обожал свою скрипку, имел за плечами несколько побед на детских и юношеских конкурсах, собирался, получив аттестат, поступать в Консерваторию и впадал в ступор при виде любой техники. Да что там принтер-ксерокс-ноутбук, Лева паниковал при виде консервного ножа, он не умел им пользоваться. Мама – певица и папа – дирижер до дрожи боялись, что сын повредит руку, они не разрешали мальчику даже чаю себе самостоятельно налить. Родители помочь подростку с информатикой не могли, сия наука была за гранью понимания всех членов музыкальной семьи. Школьный педагог, поняв, с кем имеет дело, порекомендовал им Юру как репетитора. Но обучить Леву азам общения с умной машиной Шкатулкин не сумел, хотя очень старался. Один раз в порыве педагогического негодования Юра треснул Левушку по затылку толстенным сборником нот и обозвал дятлом.

– Сам ты дятел клавиатуры, – неожиданно обиделся неконфликтный скрипач, – только и умеешь, что ругаться и драться.

– Я умею все! – заявил Юра.

– Докажи, – потребовал Гельфман, – залезь туда, куда никто не проникал.

– На своем компе не могу, а на твоем легко, – в запале воскликнул Шкатулкин.

И выполнил свое обещание.

Спустя некоторое время в квартиру Гельфманов пришли очень вежливые мужчины в костюмах, рубашках с галстуками и ласково спросили у мальчика:

– Левушка! Ну-ка расскажи нам, дружок, как тебе удалось устроить у нас кадровую перестановку? Каким образом ты пробрался в отдел персонала и сделал одного не очень умного парня самым главным в учреждении? Да еще начислил ему зарплату круче, чем у министра?

Лева не хотел сдавать Юру, начал что-то врать. И тут отец-дирижер воскликнул:

Примечания