- -
- 100%
- +
Желтовато-зелёный сгусток мокроты напугал её сегодня утром, когда она чистила зубы. Серый, землистый цвет лица и опавшие веки с синяками под глазами сделали её старой… Настолько, что она поймала себя на мысли, что может не успеть найти сына и тогда…
«Господи».
«Господи».
«Господи».
Фонтан солёных и горьких слёз вырвался наружу. А затем укоры. Укоры самой себя. Что не уследила. Что не предотвратила. Что не обезвредила.
Но кого?
Откуда она могла знать, что сын так легко сможет открыть дверь и выйти из дома…
Ну, конечно, она не заметила, как тот вырос. Для неё он был всё тем же плюшевым медвежонком, коим называла его с тех пор, как купила в два года пижамку – костюм с лопоухим капюшоном.
«Но он ведь давно не малыш. Уже взрослый».
Укоры сменились самооправданием, отрешением от собственного я и попытками уговорить отражение с опухшими веками и постаревшим лицом в том, что жизнь – это зебра. Чёрная полоса не замкнёт круг, а белая вот-вот настанет, и её семья снова будет рядом, за этим круглым столом. Виктор возьмёт выходной, и они всей семьёй поедут в зоопарк. Как тогда… Это ведь было так недавно.
Или так давно?
Казалось, каждая вещь в этом доме играет против настроения своей хозяйки. Неумолимо и досадно над ней смеялся тот самый шкаф, из которого она когда-то выбирала платье, чтобы пойти с мужем на мюзикл.
«Красное или черное?»
Она всегда заведомо знала ответ Виктора. Им служило безразличие. Не то, чтобы он не видел разницы, просто являлся одним из тех мужчин, которые не любят выбора платья перед каким-то там мюзиклом. По их мнению, можно надеть всё, что угодно, и оставаться при этом красивой. Для таких мужчин не важна цветовая гамма или даже длина с вырезом или без.
Они хотят страсти. А та видна и в красной, и в чёрной модели. Кружевные и узорчатые линии с богемными нашивками, дополнительными подкладками или, наоборот, их отсутствием для того, чтобы платье было слегка прозрачным; или же абсолютно прямые, гладкие линии вдоль бедра и сужающиеся на талии – всё это доставляло много стресса и беспокойства о том, что женщина слишком увлеклась выбором, а представление вот-вот начнется. И вот в тот самый момент, когда мужчина понимает, что пора бы выйти из дома, а дорогая вдруг всерьёз задумалась над цветом, он любезно говорит ей о том, что оба платья к лицу его женщины. И даже, если он вдруг ненароком поймает себя на мысли, что чёрное было эффектнее, он промолчит. Потому что такой выбор не для настоящего джентльмена. Его задача сейчас ускорить процесс отправки в театральное заведение.
Виктор был из таких.
«Где он сейчас?»
«Здоров ли?»
Прошли сутки, как Ката видела его в последний раз.
Оператор не присылал сообщений «Абонент в сети». Это доставляло немало беспокойств. Ведомая страхом и тревогой, Ката пошла на кухню, чтобы выпить успокоительное. Она приняла сразу две таблетки.
Хотя эффект был, и истерика прошла, чувство тревоги не гасило ничто.
Вчера, когда Скорая привезла её вместо больницы домой, она чувствовала слабость и, как под воздействием алкоголя, была отвлечена от проблем. Она устроила настоящую истерику, не собираясь ехать ни по каким больницам и даже страх перед одиночеством, ожидавшим её дома, не останавливал.
Сейчас Ката набрала телефон подруги и, услышав на том конце знакомое «Алле», решила для самой себя сделать вид, что в её жизни ничего страшного не произошло. Так было легче разговаривать.
– Ты не против, если мы не будем говорить о том, что случилось? – прогнусавила она разбитым от принятых седативных таблеток голосом.
Глаза её были закрыты, и казалось, что она вот-вот уснёт. Но как бы сильно ни успокоило её лекарство, спать она бы сейчас не смогла. Поэтому и надо было с кем-то поговорить, чтобы шевелились губы. От бездействия совсем она бы просто отчаилась.
– Ты лучше расскажи мне, что у вас с Алексеем?
Лена сначала опешила от твёрдости подруги. Промолчала какое-то время, собираясь с мыслями о том, что бы ответить. А потом не без вздохов и с некоторой робостью рассказала о дне рождении и о подарке. Не вспоминая нарочно разговор с Катей о найденном ей украшении, поведала, как глупо себя почувствовала в тот самый момент, когда Алексей ей его подарил.
– Так я в курсе колье была… ты прости, – Ката объяснила, что Лёша не хотел, чтобы Лена знала о подарке.
На том конце трубки повисло молчание. И Ката тут же ударила себя по лбу, поняв, что подруга обиделась.
– Да, ладно…, – ответила Лена , – всё это такая ерунда в сравнении с тобой. – Что говорит врач?
Лена понимала, что Кате сейчас не до своего здоровья, но эта тема была куда лучше, чем безысходные разговоры о сыне и муже.
– Да, что-что…Скорая когда забрала, фельдшеры настаивали на том, чтобы ехать в больницу, а я в такой депрессии из-за случившегося, что забрыкалась, запаясничала и, в общем, они сдались. Дали направление. Пообещала им приехать наутро в больницу. Вот надо ехать. А тут такое.
– Значит, так! Муж с сыном найдутся! Я это точно знаю! А тебе нужно в больницу! Я приеду через час и отвезу.
На этом они и порешили. И без того обессилевшая Ката поплелась искать свой медицинский полис, который она всё время куда-то девала.
Лена приехала через полтора часа. Краснощёкая и какая-то другая, она вошла в квартиру Шемякиных в первый раз после того, как на них навалилось сразу столько несчастий.
Всё было по-прежнему.
Лишь гора грязной посуды и какая-то одежда, разбросанная по полу, свидетельствовали о том, что хозяйке сейчас было явно не до уборки.
– Может, Таню позвать? – спросила Лена о домработнице, которая приходила к Кате раз в неделю.
– Не надо. Давай потом.
Вид у Кати был никакой. Она была похожа на заплесневелый продукт. Губы пересохли и потрескались. Под кожей просвечивалась сосуды. И от этого она была столь некрасивой, что было неприятно смотреть на лицо. Глаза были пьяными и безразличными. Ката похудела и осунулась. Перед Леной стоял совершенно другой человек. Та подруга, которую она знала, никогда бы так не выглядела. Любительница брендовых вещей и заядлый шопоголик стояла перед ней сейчас в распахнутой рубашке мужа, надетой на какую-то грязную майку, и в трусах. На голове можно было свить гнездо – настолько неряшливо лежали волосы. Гонимая идеей хотя бы её причесать, Лена молча отвела Катю в ванну и ещё десять минут буквально вырывала непослушные свалявшиеся волосы, заставляя свою обладательницу ахать при каждом движении расчески.
– Ты вообще на себя не похожа! Ты думаешь, твоя семья будет рада видеть перед собой леденящую душу героиню японского фильма ужасов?
Ката засмеялась впервые за долгое время.
Как хорошо, что приехала Ленка!
Ну, куда она без неё.
Через пятнадцать минут они были на пути в онкологическую клинику в Коломенском, от воспоминаний о которой обеих бросало в холодный пот. Лена всю дорогу расспрашивала подругу о другой – с врачами-международниками, специализирующимися на такой же онкологии. Трещала о том, что наслышана о преимуществах и качестве обслуживания в клиниках Израиля.
– Посмотри на меня, – прохрипела та с ухмылкой безразличия, и сухоный, почти шансонный голос своей обладательницы заставил Лену замолчать.
– И на последних стадиях врачи творят чудеса, – чуть всплакнула она и сдержала остальные эмоции, как смогла.
– Да нормальная это клиника. Не переживай! И, потом, я не уеду никуда… без мужа и Никитки.
По приезду их ждал врач.
Катя протянула тому направление от пульмонолога.
Прочитав эпикриз о Екатерине Шемякиной, седой и не лысый лишь по бокам мужчина произнес:
– Лебедянская Елена Анатольевна.
А потом сдвинул очки на кончик носа и добавил:
– Знаем мы такую.
Потом он долго и внимательно заполнял карту. Что, к сожалению, входило в перечень услуг, предоставляемых врачами, ещё повсеместно. Жалобы на их некрасивый почерк никогда не имели под собой глубинного смысла и оснований, так как парадоксальным образом у большинства врачей всегда был аккуратный и неразмашистый почерк. Но вопреки перфекционистским канонам, доктору было просто необходимо писать быстро и, следовательно, не всегда красиво.
– Вы готовы на госпитализацию? – спросил он Катю, приподняв очки и натянув их обратно на место.
– Да, – воскликнула за неё Лена.
Оба тут же перевели на неё взгляды.
– Понимаете, – продолжила она, – моя подруга сейчас переносит сильнейший стресс. Она будет отнекиваться до последнего и вообще, она, по-моему, не осознаёт, что болеет. По крайней мере, не в эти дни.
Ката встала и подошла к окну.
За ним виднелся парк с зелёными лужайками и далёкими тонкими жёлтыми тропинками, под склонами деревьев которых, вероятно, прогуливались семьи и друзья, одинокие молодые люди и старики. Все они дышали майским воздухом. Он наполнил живительной силой даже самые поздние зелёные листочки.
Ката вздохнула, и сиплое горло отозвалось посвистывающим звуком, слабо напоминающим то ли открытие заржавевшей створки, то ли ветер, влетевший и просочившийся сквозь её старые щели.
Над кронами красовалась церковь Вознесения, залитая солнечным светом так, что её белая фасадная краска казалась ещё белее. Когда Ката была на том самом месте в последний раз, то не смогла попасть внутрь из-за растянутой вдоль неширокого прохода цепи с небольшими звеньями. Посередине висел лист А4. Его предусмотрительно вложили в непромокаемый файлик. Надпись на бумаге свидетельствовала о закрытии церкви. Ката от кого-то слышала, что есть женщина, которая хранит заветный ключ от массивной железной решетчатой двери и может войти туда, когда только захочет.
Как выглядела эта женщина? Каково открывать границы истории и иметь возможность быть её частью, когда никого вокруг нет.
Кроме одного, конечно…
Голос Лены вернул её в больничную обстановку.
– Ты останешься здесь, хочешь ты этого или нет.
Катя посмотрела на неё вымершими глазами и вернула взгляд в сторону зелёных пушистых макушек деревьев и к белокаменному шпилю.
– А ты отведёшь меня в парк? – тихо спросила она.
– Конечно, – отозвалась Лена.
43.
– Алло, привет. Это я.
– Виктор??
– Да. Ты сейчас где? Надеюсь, не в офисе так орёшь?
Андрей прижал левой ладонью трубку и огляделся.
– Я на верфи. Ты где? Что у вас там происходит? Серафин в панике! Даже Ростик не знает, где ты, что ты…
– Заткнись и слушай. Этот ублюдок держит в заложниках моего сына.
– Кто? Кирилл??
– Да.
– Что ему надо?
– Догадайся…
– Вот мразь… Ради места ребёнка утащил…
– Собери сейчас все документы на фирму и направь мне по мейлу.
– Но ты не можешь совершать никакие операции без Родина!
– Некогда говорить. Нас могут слушать. Отправляй сканы и прошу тебя… быстро.
– Ну, хорошо, хорошо! Но скажи, где ты? Твоя жена сходит с ума. Полиция на ушах. Какая там полиция… ФСБшники же в теме. Они думают, ты в курсе, где Кирилл, но боишься сказать.
– Ката? Как она??
– Я слышал, что не очень. У неё какой-то странный кашель, и она… ребёнка потеряла… хотя ты тоже…
Тишина на том конце трубки заставила думать Андрея Лукенко, что Виктор отключился. Но вскоре последовал голос.
– Передай ей, что я её люблю.
Послышались гудки.
***
Тем временем бежевый седан промчался мимо загородной полосы коттеджных домиков за зелёным полем. Выпущенный ещё до начала миллениума почти пятиметровый «BMW» запечатлелся в памяти удаляющихся, напуганных неожиданным поворотом пассажиров «Бронко» как старый и покрытый внизу коррозией автомобиль выцветшего то ли персикового, то ли бежевого цвета.
– Ну, вроде всё в норме.
Водитель с отросшей чудным образом бородкой надул за щёки поток воздуха и напыщенно выдохнул, как если бы получил весомое облегчение от проделанной работы.
– Через двадцать минут Тёмка сообщит по рации о готовности, – сказал он и повернул направо, к тому самому мотелю, из которого буквально час назад выезжали Антон со своими коллегами и Михаил.
– Вы там помягче с ними. И так потом объясняться вышестоящему. Совсем мы с катушек слетели, конечно.
– Да, ладно тебе, брось. Когда надо найти крысу, полезны любые мышеловки.
Машина остановилась у мотеля и двое прошли на террасу, на которой недавно чаёвничал Гладких.
– Я думаю, что это Шевц, – сказал он человеку с бородкой, садясь за тот же столик у окна. – Он мне никогда особо не нравился. Хитрый тип. Вообще все, кто когда-либо чем-то торговал или торгует, ещё те лукавцы.
– Не спеши. Ребята обработают. Узнаем.
Человека с бородкой звали Иваном.
Он выглядел долговязым, но щекастым. На вид ему было 38 лет. По тому, как он уверенно себя вел с Антоном, можно было предположить, что они были явно знакомы.
– Спасибо, дружище, – ответил Гладких.
Та же самая официантка, но уже с более потухшим видом подбежала к ним, вытирая руки о передник, белизна которого с утра казалась Антону более естественной.
– Что будете есть? – улыбнулась она.
Через полчаса двое знакомых и Михаил уже поглаживали довольные животы после куриных отбивных.
Надо сказать, что в действительности кормежка и обслуживание, месторасположение, присутствие леса и вида на него, выделяли этот мотель среди других. Возможно, в будущем планировалась реорганизация его в отель.
В кармане у Антона завибрировал мобильный.
– Наш отец нашёлся! – воскликнул он после ответа на звонок.
– Какой отец?
– Виктор. Позвонил Андрей Лукенко. Ну, тот, что с ним работает. Правая рука, нога и остальные части тела, – заулыбался засветившийся от приятной новости Гладких.
– Я думал, его правая рука та девица – Чер… Как там дальше?
– Черчина, секретарша. Ну, да. Она, кстати, недавно раскололась, что Левин ей золотую карту с миллионом на ней лежащим вручил.
– Да ну, брось!
– Вот так…
– Так значит, она…
– Да. Идёт как соучастница.
– И где Шемякин?
– В Луховицах.
– Занесло… А ушёл пешком.
– Так подбросили, видимо.
44.
Когда тебе трудно, закрой глаза, обратись к сердцу. Только не путай его песню с настойчивым голосом собственного эгоизма. Только в сердце есть все ответы на наши вопросы, мы просто редко обращаемся к нему, гоняясь за быстрым результатом.
Эльчин Сафарли «Рецепты счастья»
Виктор не был на сто процентов уверен в том, что Андрей не расскажет полиции и ввязавшимся в происходящее сотрудникам ФСБ о том, что он объявился.
Но он был уверен, что о нахождении Кирилла знал только он, и это являлось веским аргументом звонка своему партнёру и другу – Лукенко.
После того, как тот переслал все документы, Виктор тут же двинулся к Левину, чтобы забрать ребёнка и передать, как Кирилл и хотел, документы о праве частичной собственности «ЯхтСтройТехнолоджис», а также договор дарения своих официальных 40 процентов акций и признательные показания, в которых он указал об обмане использования ЯПС-345 «Гаваны» как своего дизайна, когда тот, якобы, принадлежал Кириллу Левину.
Всё это не волновало Виктора, как и то, что всё это было неправдой. Раз Кирилл шёл на такие безумства, как подкуп сотрудника ФСБ, чтобы тот зашифровал сигнал во время его разговора с Виктором, то он вполне мог не блефовать. И его угроза убить мальчика вполне могла реализоваться.
У Виктора промелькнула мысль о том, каким образом Левин узнал, что 40 процентов акций официально принадлежат Шемякину, ведь он это тщательно скрывал. Все вокруг полагали, что владелец верфи один – Серафин Родин. И что, случись какие недопонимания, решение всегда останется за последним. Для всех вокруг Виктор являлся генеральным директором компании.
Какой он был дурак, что согласился тогда в Барселоне на столь щедрый подарок… Конечно же, Ростик – его дядя – подговорил своего друга на такой поступок. А тот тоже хорош… Взял и согласился.
Что же теперь будет?
После заверения копированных документов у нотариуса и с заявлением о пересылке оригинала почтой Виктор двинулся из съёмной квартиры в Луховицах по Дмитровскому шоссе.
Плюющийся от некачественного бензина старый «Хьюндай» был запылён изнутри так, что песчинки витали по салону, как снег кружился зимой. Виктор даже чихнул после двух минут включенного кондиционера, отключение которого было разумным решением – фильтр там явно не меняли годами.
Он ехал и ещё не знал, что прошло уже два дня с того момента, как его сын сбежал от Кирилла.
Гонимый идеей наконец завершить это зловонное и шаркающее среди эгоизма и гордости дело, он мчал сто семьдесят в надежде, что юзанный десятками людей автомобиль не предаст его на полпути, как когда-то предал собственный новый.
«Эвок» Виктор оставил на платной стоянке возле метро. Понятное дело – его искали, и светиться было ни к чему, пока он не заберёт сына.
В голове не было плана.
Как если бы он сейчас ехал на крупную сделку, он не предпринимал попытки предугадать её исход до самого окончания. Он корил себя за то, что мог поступать неправильно, но сердце сражалось с разумом, металось внутри, старалось обмануть его, обхитрить, уговорить в своей правде и тем самым обезвредить.
«Дурак….»
«Мудак…»
Саморазлад и самокритика раздавались в голове, и другие оскорбления сменяли друг друга.
Виктор промчал указатель реки Сестра.
Он был так близко.
Навигатор предупреждал о приближении к цели. Флажок на дисплее облегчал и, наоборот, отягощал момент встречи.
Стало страшно так, что сердце предательски заколотилось.
«Что-то не так», – сказал он себе, проезжая бугор, возле которого договорился встретиться с Левиным.
Достаточно большой, чтобы его не заметить, бугор торчал перед дорогой и прямо просился, чтобы за него заглянули в надежде кого-то там отыскать.
Что Виктор и сделал, припарковав автомобиль на обочине.
Но за ним никого не было.
Тогда он стал набирать номер мобильного телефона, который ему передал…
Как же его звали? Виктор и не мог припомнить.
Он не винил этого ФСБешника в обмане. Ему было всё равно. Как если бы это был прохожий незнакомец, который, как в кино, надвинув на бок шляпу, подошёл на улице и вручил заветный сверток карты сокровищ. Виктор был просто рад тому, что скоро увидит своё сокровище, когда найдёт место с крестиком. А что в госорганах был предатель, было неважным, несущественным и настолько незначимым, что директор «ЯхтСтройТехнолоджис» не волновался особо. Как и за то, что мог пойти соучастником обмана.
Он не боялся сейчас ничего, кроме того, что если его мальчика убьют или покалечат, он не простит себе этого никогда на свете.
Умирать будет, но не простит.
В трубке послышались короткие гудки.
Было занято.
Виктор набрал снова. Но гудки повторились.
Тогда Виктор попробовал снова и снова, пока руки не затряслись от беспокойства так, что в порыве бессознательной тревоги он не швырнул дешёвую «Нокию» на дорогу.
Озираясь с опасением, Виктор не знал, что ему делать. Он не знал, куда ехать. Ему сказали приехать к этому бугру.
Мог ли он ошибаться?
Мог ли он поехать не по той дороге и даже звонить не по тому номеру?
«Успокойся!» – сказал он себе и взял с пассажирского сидения пачку сигарет.
Время шло.
Начинало смеркаться, но никто не появлялся, и даже за всё время нахождения возле леса – а прошло без малого два часа – проехало мимо всего пять машин. Виктор считал их, так как думал, что в одной из них его сын.
Телефон работал, но по-прежнему выдавал короткие гудки.
«Надо было ждать. Поворот тот. И тот бугор».
Неожиданно он почувствовал острую боль в области головы. Что-то мокрое и липкое потекло по щеке. Тяжёлый и железистый запах ударил в нос, смешавшись с приятным хвойным. Виктор упал на колени и ладони, отчего горячий ушиб отозвался по всему телу. Было так больно, что он не мог поднять головы, чтобы посмотреть на ударившего его. Голова закружилась, и всё вокруг потеряло чёткие очертания. Он сделал попытку повернуть голову, но, проделав это, заметил только размытое пятно возле его машины. Оно копошилось на заднем сидении и активно двигалось.
Чёрное размытое пятно открыло багажник и началó рыться там.
Так продолжалось целую вечность. По крайней мере, Виктору так показалось.
Потом наступила темнота.
***
Очнувшись с потрескивающими от жара и боли висками, Виктор, наконец, начал отчётливо видеть. Вокруг машины валялись бумажные листы. Их было добрых две сотни. Документы и копии договоров, оценочные сюрвейерские работы и прочее были разбросаны по всей дороге. Ветерок поднимал за края белые листы и разносил их по всей округе.
В панике Виктор начал собирать все листы, суматошно разглядывая их предназначение.
Он искал главные.
Но их нигде не было.
Тогда он ещё несколько раз пролистал десятки собранных грязных листов, пока не убедился в том, что те, которые он вёз Кириллу Левину, пропали.
Он закричал.
Дикий, опустошающий нутро крик вырвался наружу и пронёсся эхом по пустой дороге и лесу.
Изможденный, он сел на край дороги, не понимая, как ему действовать теперь, кроме как позвонить Андрею и Михаилу.
Другого выхода не оставалось. Он не имел другого плана, кроме того, который только что провалился.
Но прежде он набрал номер жены. Он не звонил ей, потому что ждал минуты, когда заберет Никитку. Но теперь, когда столкнулся с неудачей, он понимал, что Ката дорога ему не меньше сына. Тем более, она болела.
«Господи, хоть бы не подтвердился самый страшный диагноз», – думал он.
Тихий и такой родной голос ответил «Аллё».
Хриплый и такой далёкий, он звучал страшнее, чем тогда, когда Виктор оставлял свою жену недалеко от того места, где сейчас находился.
Он молчал.
Он не знал, что говорить, и главное – как говорить.
Что он мог сказать?
Что он все ещё не знает, где их сын? Что он обманул даже ФСБ, потому что был слишком горд и упрям, чтобы довериться им полностью? Что сейчас он стоял посреди Богом забытого места без надежды отыскать мальчика? Что он плохой муж и ему надо было внимательнее относиться к жене и не заставлять её сходить с ума от тревоги и страха потерять ещё и мужа?
Он молчал.
Он молчал до тех пор, пока она не спросила:
– Витя, это ты?
Пока голос её не сорвался, повторяя вопрос.
Пока он не услышал тихий, всхлипывающий плач.
– Конечно я, родная, – ответил он, – я еду к тебе.
Как-то неожиданно для себя он понял, что поедет к ней сейчас же. Сразу же после звонка Антону Гладких. Он расскажет, как было. Он объяснит. И мальчика продолжат искать.
«Кирилл хоть и мудак, но не убьёт ребёнка! Хотя бы из страха сесть за решётку. Он отпустит его! Наверняка, отпустит!»
45.
Двадцать раз попробуйте, на семьдесят первый раз получится.
Армейский фольклор
– Это Шевц, – раздалось в трубке у Антона Гладких, и этого было достаточно, чтобы понять, кого они всё это время пытались вычислить.
Конечно, его пытали.
А чего он ожидал после того, как купился на ту мразь?
Производные армейские и тренировочные пытки ещё никого не оставляли равнодушными. Сколько Антон служил, столько дивился тем, кто считал, что пройдёт их, не сказав ни слова.
Шевца теперь ожидал контрольный детектор лжи.
Но информации, которой он поделился, было вполне достаточно, чтобы заявиться к Кириллу Левину с визитом.
Конечно, было жалко других. Солин дался на допросе тяжелее остальных, так как Антон с ним бок о бок учился и чувствовал некое предательство перед ним за эту неловкость ситуации. Капинус весь допрос был спокоен, и нужды применять силы не последовало, как, впрочем, и с Солиным, который тоже уверенно прошёл все беседы. Шорин вызывал некоторые сомнения, но на последнем этапе допроса показался молодцом.
Когда Гладких собрал всех в офисе, то на правах руководителя сразу принёс всем благодарственные извинения, не показав при этом ненужной слабости и отягощающей вины, кои он всё же испытывал. Он предоставил отчёт по форме, прочитал необходимые для законных оснований пункты и пожал присутствующим руки, поблагодарив ещё раз за мужество и противостояние коррупции.
– Собрать спецгруппу, – распорядился он спустя сорок пять минут. Ровно столько длилась их встреча с Шориным, Капинусом и Солиным.
Ещё четыре часа назад, когда их привезли в подвальное забетонированное помещение, они не сомневались в том, что оказались в руках террористов и, что, скорее всего, живыми оттуда не выйдут. Когда речь пошла о Левине, все четверо были весьма удивлены, рисуя себе масштабность влияния бывшего генерального директора какой-то верфи. Лишь Шорин в конце нелицеприятного разговора признался, что почувствовал степень перфоманса, произошедшего доселе на шоссе, когда на них напали. Мысль о том, что их проверяют, мелькнула и у Капинуса. Правда, также на финальном этапе тяжелого разговора. Лишь Солин был по-настоящему напуган. Антон лично принёс ему свои извинения ещё и в отдельном порядке, пообещав скорый оплачиваемый отпуск за столь резкий поворот событий.