- -
- 100%
- +
– Не понимаю.
– Поймёте, – продолжил он. – Признаюсь, что вся эта ситуация кажется мне довольно странной. Роберто был моим другом и остается им, земля примет его тело, как я когда-то принял его дружбу. Его смерть меня покорёжила неожиданно. Я не осознал её до конца.
Серафин подошел к графину с чистой водой и налил её в стакан. Потом какое-то время смотрел в окно с двадцатого этажа.
– Как если бы я сейчас взял и спрыгнул из окна собственного офиса, так и эта встреча в Москве, кажется мне неразрешенной и чужой. Вы понимаете, о чём я сейчас говорю?
Серафин Родин повернулся к Кириллу, и тот увидел изучающий его взгляд – взгляд питона на кролика. Серафин заострил взгляд на лице Кирилла, а потом резко повернулся к каталонской панораме за окном.
– Да, – коротко ответил Левин.
– Я понимаю твою обиду тогда, когда я попросил тебя уйти из «ЯхтСтройТехнолоджис». Но и ты меня пойми, – Серафин неожиданно перешел на ты, – Виктор – достойный кандидат, я получаю хорошие отзывы о нём. А прошло столько лет, столько воды утекло…
– Послушайте, – отважился наконец Левин, я вас отлично понимаю. Он встал и стал тоже расхаживать по комнате, положив в свою очередь руки в карманы. – Родственник Ростислава , вашего друга, действительно, надежный человек в компании – и это даёт огромный потенциал в продолжении пути к совершенствованию его карьеры. Мой отец когда-то мне сказал: «Запомни, сын, не объёмы продаж усиливают адреналин в сердце, а доверие и любовь». Эти слова подзадорили меня относиться тогда ещё и к его бизнесу трепетно. Он когда-то владел небольшой сетью книжных магазинов… и я ему помогал.
– Молодость… – вздохнул Левин. – Вообще, когда свои люди принимают участие в правлении, это не может не сказаться на увеличении прибыли, и главное, на поддержании спокойствия высшего звена фирмы. Но вы же не будете отрицать, что СМИ могут раздуть из мухи слона, и всех собак сбросить на порядочную до сегодняшнего дня репутацию «ЯхтСтройТехнолоджис». Газетчики не оставят вас в покое, обвиняя во всех смертных грехах. И первый вопрос будет – почему вы не уволили генерального директора после инцидента. Что вы им ответите?
– Я им отвечу, что чертовски доверяю тому самому генеральному директору.
– Серафин, вы же предприниматель с рождения, у вас в крови выигрышные сделки. Эта ситуация убьёт ваш капитал! Кто купит яхту у того, в чьём офисе отказывает сердце?! Влиятельные люди не пойдут к человеку, который порос дурной репутацией.
Левин увидел нескрываемое сомнение на этот счет. Оно отразилось на лице Серафина легкой ухмылкой.
– Я исправлю расклад, – уверенность в голосе Кирилла возросла молниеносно. – У меня есть знакомый журналист, работает на газету «Московский предприниматель». Передовицы две недели будут шуметь рейтингом продаж «ЯхтСтройТехнолоджис». Но сменить руководителя надо! Хотя бы на время. – Кирилл изменился в лице. Глаза сияли от собственной речи, он почувствовал, что ситуация не так безнадежна, и только он – бывалый пират знакомых морей – приведёт свой корабль к искомым островам. – Дайте мне шанс! И я изменю ситуацию в обратную сторону. Смерть Касьяса станет рекламой!
Сказав это, он понял, что переборщил, и извинился перед Серафином за неосторожно брошенное слово.
– Я подумаю, – ответил тот сухо и велел оставить его одного.
– Стойте. Прошу пять минут всего…Я вёз его почти 3500 км.
– Что у тебя там?
Левин достал из тубуса, всё это время незамеченного Родиным, ватман. Подошел к белой доске и повесил его на борд. На бумаге были нарисованы три изображения : самое крупное посередине, два остальных были рядом, но под другими ракурсами.
Глаза Левина уставились на одинаковые красные яхты, как глаза быка на красную тряпку. Цвет был поистине притягательным. Агрессивным. И вкусным одновременно.
Левин знал, чем можно завлечь такую крупную фигуру бизнеса, как Серафин. Не зря он трудился над эскизом и корпусом так долго. Когда у Родина горели глаза – а бывало такое нечасто – это означало, что тот заглотил наживку. Яхта, изображённая на ватмане, ему понравилась.
Под разными углами она напоминала акулу. Весь её силуэт ассоциировался с творением океана: продолговатый корпус с тонкими и нужными для быстрого передвижения изгибами; плавники посередине – один побольше для стабилизации хищницы в пространстве, своего рода киль, другой поменьше, но также предотвращающий ненужное вращение, и, конечно же, следующий за хвостовым плавником – рулём.
Посередине красовались две серебристые продольные линии от хвоста до самой «пасти». Даже похожие на жабры выполненные полусферой полоски возле головного отдела ассоциировались с одним из опаснейших обитателей планеты Земля.
– Я назвал её Сиреной. Она разгоняется до 60 узлов, но её преимущество в другом. Я работал над ней полтора года. Какое там? Даже два! – пфыкнул Левин. – И много раз менял внешний облик яхты. Но сейчас она красотка, не так ли?
И с самодовольным видом он плюхнулся в плетёное кресло возле борда. А потом по-родственному налил себе в кружку горячего и вкусного чая.
Но что это было? Почему Серафин отвернулся?
Он заметил сомнение на лице Серафина.
Хотя, быть может, это было связано с тем, что он вообще редко улыбался.
Многие думали, что Родин был из тех бизнесменов, которым в принципе трудно было угодить.
Но это было неправдой.
Просто он чертовски хорошо умел скрывать собственные чувства. И лишь поэтому он играл в… покер.
Именно в этой настольной игре он чувствовал себя как рыба в воде, как крокодил в Амазонке, как фарватер на море.
Научившись играть ещё в молодости у друзей, Серафин мало-помалу пристрастился делать ставки в интернете на мировых покерных сайтах и, делая небольшие ставки, удачей Бога добился приемлемого для тех дней капитала.
– Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, Серафин. Смерть Касьяса – серьёзный повод отстраниться от привычного нам течения. Я оставлю вам рисунки и чертежи. Я остановился в гостинице неподалеку.
Левин вдруг подумал, что не скажи он это сейчас, Родин прогнал бы его со всеми его работами. Но он отлично знал Серафина. Знал, что тот обязательно посмотрит его рисунки, даже если сейчас не в настроении.
«Сирена» была шедевром! Любая верфь захочет построить такую. Не «ЯхтСтройТехнолоджис», так любой другой рассмотрит проект».
Но Кириллу нужна была именно эта компания, именно та должность, именно то призвание. Всё то, чего он был лишен, было нужно ему психологически – он хотел мести и возврата своего права быть главным.
«Тем более, что даже ЯПС «Гавана» не сулила бы такого сокрушительного успеха, как «Сирена», так как такого потрясающего во всех смыслах дизайна мог достигнуть лишь самый талантливый художник».
В переговорной воцарилась тишина.
Родин молчал, и молчание его было чрезмерно волнительным для Кирилла. О чём он думал в этот момент? Хотел ли он позже поговорить на эту тему или не хотел вовсе? Понравилось ли ему или просто было всё равно?
– Мне давно хотелось уйти на пенсию, – Серафин прервал молчание, – и не связываться со сворами акционеров и вкладчиков, бухгалтеров и советников, пестрящими своими идеями на каждом шагу, будто я сам не могу ни до чего докопаться.
Вчера утром, когда я узнал, что Шемякина арестовали, как и причину ареста, я попросил забрать его в ФСБ.
Как никак, он мой подчиненный и, зная, как работают районные копы, я сначала попросил товарища поговорить с ним и его секретарём.
Конечно, можно было бы арестовать и его заместителя, и всех к чёртовой матери! – Он направил свой взгляд прямиком на Левина, и тот ненароком задумался, не подозревают ли его во всём случившемся.
– Но я освободил Виктора спустя пару часов. То есть просто позвонил и попросил , чтобы его отпустили, потому что не поверил в его виновность. И скажу больше… Даже если это было бы и так – я всё равно бы его вытащил.
Спасибо Антону – подполковнику запаса и одновременно другу, с которым они некогда вместе, бритоголовые, носились по просторам Афганистана и получали адреналин от подрывавшихся мин.
«А та девица. Черчина. Посмотрим, куда она нас приведёт», – подсказал вчера вечером Ростислав, когда они вместе встретились у Серафина дома.
И эта мысль по-кошачьи пролезла в голову Родина прямо сейчас.
Ростислав же был не только коллегой, способным отработать самый креативный из всевозможных дизайнов проект. Они дружили, и Серафин верил, что у такого человека, как Ростислав, просто не может быть «гнилого» родственника. Поэтому, когда тот попросил его вмешаться и оградить Виктора от недоказанных обвинений, Серафин, зная, что поступил бы точно так же, уже ни на минуту не сомневался. Помочь парню надо было обязательно. Другое дело, дать свободу сомнительной секретарше, которую ни он, ни Ростислав хорошо не знали. Этого не было в целях гуманного работодателя, ведь та девочка могла привести Серафина к догадкам произошедшего, а Антон всё проверит – сердце его молодо, желание избить и закопать врагов отечества могучее.
Серафин догадывался также о нечистоте намерений Кирилла Левина. «Тот явно не просто так пришел к царю кланяться», – думал он и смотрел сейчас на Парк Гуэль, расположившийся под фиговыми и миндальными деревьями.
Он вспомнил, как в этом парке, в «пряничном домике»(7) любил пообедать. Добираться туда было не самым приятным занятием, так как лишь из окна собственного офиса она видел парк воочию, а расстояние до него измерялось ни одним извилистым километром. Что-то в этом парке напоминало ему детство и дарило спокойствие и блаженство при виде покрытой мозаикой ящерицы – символа Барселоны. Он бродил там на правах обычного человека, не нуждающегося в суетной обстановке и каких-нибудь изысках. Там ему хотелось бродить без пиджака. Чтобы легкий ветерок ласкал тело и обнимал в минуты печали. Ему захотелось пройтись до знаменитой в том парке глиняной скамейки – сооруженной по размерам и силуэту человеческого профиля.
«Вот как надо обращаться с предателями», – пришло в голову Серафину. – «Сажать их в глину с головой. А потом не с отпечатка лепить и вырезать скамейки, а прямо с живой скульптуры. И пускай люди сидят на их шеях до скончания веков».
Кирилл молча вышел из офиса, пока Родин стоял лицом к прозрачному стеклопакету и что-то, казалось, говорил.
А Серафин, конечно же, это заметил, но не придал значения.
18.
Как женщины любопытны. Почти как мужчины!
Оскар Уайльд
В квартире по улице Старообрядовая, где жила Лена, Алексей и его мама, раздался металлический треск. Это был звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Алексей всегда звонил, иногда даже трезвонил, прислонившись буквально носом к кнопке вызова, когда руки были заняты продуктовыми пакетами. Лена ворчала, отчего он не может поставить эти пакеты и открыть дверь своим ключом, дабы не тревожить остальных квартирантов.
А вот мама Алексея открывала дверь своим ключом постоянно. Как будто стараясь застать кого-то в неприглядном или постыдном виде, она и после открытия двери шла по коридору то ли на цыпочках, то ли просто нарочно слишком тихо, заставая врасплох буквально за всеми каждодневными занятиями, какие только можно было придумать в малометражной квартире.
Однажды Лена резала салат и чуть не отрубила себе мизинец заострённым до крайности большим кухонным ножом, подпрыгнув от неожиданного присутствия. Это голова мамы Алексея выглянула из-за стены, как бесплотный Каспер, и изобразила при этом довольную до отвращения внушительную улыбку.
Вот и сейчас ключом открывали дверь. Только на этот раз Лена оказалась в прихожей, когда услышала металлический треск. Два оборота, и ручку кто-то дёрнул, впустив на порог круговорот блаженного запаха распустившейся за лестничной площадкой сирени.
Сначала Лена увидела спину одетого во всё чёрное силуэта, потом чемодан на колесиках шотландской раскраски вкатился в прихожую, первоначально перепрыгнув за порог и скрипнув от старости и изношенности.
На пороге стояла новоявленная Ленина «свекровь» и озиралась по сторонам, словно недавно родившийся котёнок в картонной коробке. На голове у неё был повязан платок – тоже чёрного цвета, и кофта с длинной до пола юбкой. Если бы не бронзовый загар, пробивающийся через глубокие морщинистые щёки, Лена решила бы, что та вернулась с кладбища.
– Ленуся, – кинула она с порога приветствие, – ты даже не представляешь, где я была!
«Куда уж там представить такое» – подумала Лена, натянув вполне искреннюю улыбку. Она была рада, что мать Алексея жива и здорова, и значит, муж её не обманул, рассказывая о том, что он отправил родственницу в Израиль.
Далее Елена Викторовна не замолкала ни на минуту. Рассказывала про Стену Плача, про женщин – совсем юных и совсем не уродливых, как ей казалось – проходивших службу в армии.
– Они там ходят с автоматами, как будто на дворе война, представляешь?
Про багели – булочки в форме колечек, про еврейские маленькие головные уборы на затылках, которыми, как она в шутку думала, закрывают лысину.
Про готовящиеся мероприятия ко Дню Независимости Израиля.
– Они к этому дню готовятся с религиозной внимательностью.
И, конечно же, про море…Море, море, море…
Лена уже помыла посуду и собиралась прилечь отдохнуть, а тема «моря» никак не покидала уст старой женщины.
Отдельная тема была отведена раздаче сувениров Лене и рассказы про сувениры, которые она купила Алексею и непосредственно самой себе на кухню.
В ход пошли тарелочки с изображением Яффы – порта Израиля – с граничащим Тель-Авивом, Модиины с курганами, называющимися ещё «телями», и монастырями с красивыми пейзажами.
В кучу были свалены магнитики – про изображения на каждом из которых Елена Викторовна тоже поведала, платки и, наконец, бутылочки с вином.
– Как здорово, что Алексей вам сделал такой подарок! – воскликнула Лена, перебирая диковинные сувениры в руках. – Вы же совсем никуда не выбирались. Я очень рада, что отдых удался, и ещё с такими потрясающими впечатлениями!
– Дождешься от него! – возмутилась Елена Викторовна . – Сама накопила, продала кое-что… Помнишь шкатулку-то мою расписную. Эх, – вздохнула она, – на кой, подумала я, мне бабкины цацки. Кому их? Внучке, которой ещё и нету, – ухмыльнулась Елена Викторовна и посмотрела соответствующе на Лену.
– Небось, и не понравятся кощеевы украшения – старые уж больно.
А колечко помнишь рубиновое, – и она показала левый указательный палец, на котором действительно всё время было надето кольцо.
– Надоело оно мне, – махнула она рукой.
– Зато такие чудеса повидала. Ох! Наверно, заболею я теперь набегами в ломбард. Кто бы мог подумать, что путешествие так затягивает.
– Вот, – достала она прозрачный небольшой пакетик из сумки, которая ещё не до конца освободилась от подарков, – свечи со Святой Земли, – и протянула Лене свёрток соединенных друг с другом нескольких голубых свечек.
– Говорят, не надо отсоединять. Это для домашней молитвы. Пламя огроменное от такого количества фитилей. Осветим накануне квартиру и комнату вашу. Может, улетят к чёрту все нечистые духи, прости меня Господи, мешающие вам с сыном малыша зачать, – перекрестилась она.
Лена повертела в руках кулёчек тонких продолговатых свечей и сжала его так сильно, что воск чуть весь не развалился, как просроченный пластилин.
– Осторожнее, – сказала Елена Викторовна , – у меня один такой. Подумала, хватит нам. И так всего накупила.
А потом вернулась вновь к своим туристским переживаниям, оживавшим в её памяти снова и снова. Она рассказывала Лене об экскурсиях и дорогах, в то время как Лена все больше и больше погружалась в круговорот своих собственных мыслей насчёт Алексея.
«Сказал, что проплатил путевки матери, когда той пришлось продать украшения ради поездки на море…Что же ты мне наврал?» – гневалась душою Лена.
***
Алексей должен был вернуться поздно. Он сообщил жене, что задержится сегодня на работе – надо было раскопать очередное дельце и просмотреть для его решения груду информации. Сигнал был дан, и Лена тихонько заперлась в их комнате, провернув аккуратно защёлку на двери.
Искать надо было везде, по возможности всё, что могло вызвать у неё хоть каплю любопытства.
Пока она искала в шкафах доказательства странного поведения Алексея, в голову лезли кусающие и отталкивающие бытовые мысли.
«Что если он одурманен рассказами своего руководителя – Хорина, – как когда-то она сама помешалась на лекциях мужа?
Он мог начать играть в азартные игры…
Это, конечно, маловероятно, но человек он увлекающийся, а лёгкие деньги могли бы стать причиной безумия.
Как она не подумала об этом раньше?
Общение с Хориным, который, как она знала, путался в криминальной среде, вполне могло привести Алексея к дороге, усеянной однорукими Джеками, рулетками и покерными столами.»
Она представила крупье в белой рубашке с его аккуратно собранными сзади волосами. Он деликатно диктовал правила богатой жизни.
Один из шкафов остался позади, и Лена приготовилась рыться в тумбочке. Бумаги, бумаги и снова бумаги – стопками валялись в различного цвета папках и скоросшивателях, с печатями и без. Договора на оказание юридических услуг по правам человека; расписки о признаниях в совершенных грабежах и разбоях как гарантия доверительности к обвиняемому; чеки фискальные и чеки товарные; записная книжка с рядом незнакомых Лене адресов и телефонов; даже дорогие ручки в бархатных футлярах.
Но всё это не интересовало её.
Она искала вещи, взаимосвязанные с предполагаемым досугом.
Бельевой шкаф тоже пошёл в оборот. Лена аккуратно сдвигала в сторону поглаженные полотенца и покрывала, потом начала вытаскивать их стопками и класть на кровать. Не заметив ничего необычного, она вновь все убрала в шкаф.
***
Когда Лене Ярис было шесть, неизвестные ограбили их квартиру в Бресте и вот так же неразборчиво рылись в вещах. Её тогда оставили одну дома , прям как того мальчика из фильма «Один дома». Одна лишь разница – родители её не забыли в кровати и не улетели в другой город. Они работали в этот день, как и в четыре последующие, с утра до позднего вечера. Приставленная на попечение бабушка – как помнила Лена, сказавшая, что собирается на 2 часа в поликлинику, – дала наставления девочке ничего не трогать, сидеть смирно и смотреть телевизор.
Тогда у советских киноящиков не было даже пульта, каналов было всего шесть, а регулировка громкости так гремела и трещала, что маленькая Лена даже боялась переключить канал, кабы не перепутать что и не нажать на устрашающее её колесико громкости.
Но когда она услышала шорох за дверью, она постаралась как можно быстрее выключить телевизор, чтобы лучше расслышать незнакомые и пугающие её звуки, исходящие от входной двери.
Она пробежала на цыпочках на кухню и взяла лакированную сосновую табуретку, поставила под глазком и щурилась в него, пока не заметила поднимающуюся за дверью чёрную спину. Человек выпрямился и посмотрел на глазок, будто почуяв посторонний взгляд.
Лена сдержала крик, слезла с табуретки и помчалась в комнату, когда дверь кто-то открыл и две пары ног прошли на цыпочках в глубь квартиры.
Она спряталась за потёртым, обитым пенополиуританом креслом, приняла позу эмбриона и старалась не дышать.
Страх окутал её от головы до пальчиков ног. По мере того, как дыхание вырывалось наружу, она глушила его потными от страха детскими ладошками.
Ей были видны только ноги – мужские, одетые в тёмно-синие спортивные штаны, с такой же непримечательной тёмной обувкой. Она видела, как к этим ногам сыпется содержимое полок её родителей – книги и видеокассеты. Последние стояли в шкафу в три ряда, создавая существенную кинобиблиотеку последних мировых блокбастеров, комедий и мультиков. К креслу буквально подскочил четвертый выпуск «Ну, погоди», но так и остался там.
Лена поняла тогда, что это грабители. Они пробыли в квартире каких-то десять минут, но шума и беспорядка навели много. Когда все утихло, испуганная девочка ещё долго не вылезала из-за кресла. Только после услышанного бабушкиного возгласа она решилась показаться и тем самым осчастливила родственницу.
Вокруг была куча разбросанных вещей, а главное, полка с её любимыми видеокассетами была пуста. Лишь оставшаяся «Ну, погоди» валялась у кресла-спасителя.
Вообще Лене часто приходилось оставаться в том возрасте одной. Родители все время работали, папа месяцами мог пробыть в военной командировке – тогда ещё он служил по контракту. Бабушка тоже отлучалась по своим делам и даже жившая ещё в квартире тетя – сестра мамы, будучи неработающей, тоже исчезала из дома, прикладываясь где-то в соседних подъездах к бутылке.
У Лены ещё был двоюродный брат, который был старше её на пять лет и все время норовил обидеть младшую сестру. Он уже ходил в школу, и его тоже не бывало дома.
И вот когда маленькая Лена Ярис оставалась одна, она развлекала сама себя, мечтая о большем внимании со стороны мамы…
Развлечений было мало, иногда они были опасными, но она этого не понимала. Она могла взять пятак с иголкой и перебирать их языком несколько минут. Иногда этот пятак застревал у нее в горле, – тогда она запивала его большим количеством воды с пшеничными сухарями, но все обходилось, и маленькая Лена снова возвращалась к привычному занятию.
Она с грустью вспомнила об этом и продолжила искать то, о существовании чего и не догадывалась. Может, просто придумала это из-за грусти и тоски по прошедшим дням. Внизу шкафа она наткнулась на квадратную велюровую коробочку синего цвета. – Вот и нашла! Что же там?
Внутри лежала золотая подвеска с камнями, похожими на рубины.
В руках Лена держала явно дорогое, чертовски красивое и элегантное украшение, выполненное, определённо, из золота. Сбоку виднелась 999 проба. По телу пробежали мурашки… Это была самая дорогая проба в мире…
19.
Бывает, только подумаешь, «какой хреновый денёк»,
а он становится хуже некуда.
Фильм «Кадры»
В день презентации…
– Всё пропало, – бросил с порога Виктор. Вид у него был подавленный, глаза опущенные и залитые. Он сбросил с себя чёрные кожаные туфли, буквально выталкивая перед этим свои ноги из них. Они разлетелись по сторонам, как разлетались часто носки.
Галстук сжимал раздражённую от щетины шею, и Виктор был рад сбросить его, как хомут. Тот полетел в сторону высокого фикуса, стоявшего в уголке прихожей. Он протёр лицо пахнувшими кожаным рулем руками и погрузил в них свое бугристое и бледное лицо.
– Что случилось? – спросила с волнением Ката. В руке она держала кухонную лопатку. Масло начало стекать с неё, и пол покрылся маленькими жирными пятнами.
– Презентация прошла не очень?
– Хуже. Она даже не началась, – истерически улыбнулся Виктор.
– Что это значит?
– Это значит, что мне можно вставать в очередь за пособиями по безработице.
– Я серьёзно! Что случилось?
– Касьяс умер, – сказал Виктор и прижал лицо ладонями, – прямо в начале презентации. Ты представляешь? Остановка сердца или того хуже.
Катя зажала вырывавшийся из неё крик и опустилась на стул, приготовленный как будто специально для плохих новостей.
– Нет, Виктор, этого не может быть. Но как? И причём здесь ты?
Виктор рассказал ей о возможном отравлении, подозрении и задержании. О том, как провёл день в ФСБ.
– Представляешь, что он за человек? Его смерть отождествили с государственной важностью. Это клеймо на моей карьере.
– Не говори так! – воскликнула Ката и заплакала. Она не сдержала слёз из-за навалившихся на нее в последнее время волнений. Чёрная полоса наступала на пятки, и слабость вылезла наружу в виде солёных и мокрых волнений.
– Ты ни в чем не виноват. У него, наверняка, было больное сердце, и это выяснится совсем скоро, вот увидишь. Надо просто подождать. Тебя отпустили не просто так, они знают, что ты невиновен.
Виктор был благодарен жене за столь ярую поддержку. Именно за неё он её так сильно любил, каждый раз сталкиваясь с обороной ласки и внимания, когда что-то не клеилось. Ката ему была нужна сейчас, как глоток воздуха, который он почувствовал сильнее обычного при выходе из здания ФСБ. Пять минут до этого ему казалось, что он оттуда никогда не выйдет – возможно, Роберто Касьяс был известным лицом на государственном уровне, а какому-то инженеру об этом никто не расскажет и уж тем более не объяснит, откуда корни растут.
– Почему они меня отпустили?
– Они тебя отпустили, потому что ты ни в чём не виноват. Это же очевидно. Ты выступил продавцом во всей этой истории, а Касьяс покупателем. Тебе же ни к чему его убивать. Ни к чему? – переспросила она и посмотрела прожигающим взглядом на мужа.