- -
- 100%
- +
– Я 103-й! Терплю бедствие! Терплю бедствие! – пробивался в эфир голос нашего лётчика.
Помехи были большие и сложно было разобрать каждое слово.
Следующий заход на цель выполнял уже я. Нашлемное визированное устройство всё так же в работе.
– Цель вижу. К работе… готов, – доложил я после появления счётчика дальности до цели.
Силуэт машины аккуратно совместил с зоной визирования. Дальность 4.5.
– Пуск! – доложил я.
Ракета ушла в сторону пикапа.
Мощный взрыв, и автомобиль исчез в облаке пыли и пламени. Тобольский выполнил проход над местом боя, но больше сопротивления не было. Пора забирать.
– 115-й, наблюдаю площадку. Выполняю посадку, – доложил Батыров.
Ми-8 медленно подошёл к пустырю. Пока несущий винт вертолёта разметал вокруг себя камни и пыль, из покосившегося здания начал бежать наш лётчик. Давалось это ему с трудом. Видно было, что он сильно хромал.
Пока происходила эвакуация, мы продолжали с Тобольским кружить над местом боя.
Где-то вдалеке продолжались бои. Серые и чёрные клубы дыма поднимались над Идлибом, окутывая его подобием смога. Противник серьёзно окопался и не хочет сдавать позиций.
– На борту. Взлетаем, – произнёс Батыров и начал отрываться от поверхности.
Делал он это медленно, с присущей ему академичностью. Слишком плавно он разгонял вертолёт вдоль земли.
– Тарелочка, 115-й, забрали второго. Первый не обнаружен, – доложил Димон.
– Вас понял. Район поиска в районе хребта Ансария. Дальше подскажем.
– Тарелочка, 115-й понял. Ждём команды, – запросил Батыров.
Я проверил запас топлива. Вполне можем ещё час выполнять задачи, а затем долететь до Хама.
Батыров начал отворачивать на горный хребет. Если Мулин там, то его слишком далеко отнесло. Видимо, прыгнули с большой высоты.
– 115-й, вам на курс 330°. Поиск в районе Басанкуль.
– Понял, выполняем, – ответил Батыров.
Вот теперь будет всё гораздо сложнее. Указанный район – самая что ни есть территория «Чёрных орлов» – группировки, подконтрольной Турции.
И для них сбитый советский лётчик – трофей серьёзный.
Пролетев несколько километров, я обнаружил обломки самолёта. Части Су-24 были разбросаны среди нескольких сопок и уже почти догорели, отбрасывая вверх чёрный дым.
Узнать в этой груде покорёженных и обгоревших обломков «рашпиль» можно было только по одной из консолей крыла.
– Борт обнаружил. Четыре километра северо-западнее Басанкуль. Ориентир – отметка 507, – доложил я.
– Пошли вправо, – дал команду Тобольский, и мы начали выполнять вираж над местом падения.
Следов Мулина не видно. Яркий оранжевый купол парашюта должен быть недалеко. Не бывает такого, что он приземлился бы на слишком большой дальности от самолёта.
Странно, но никаких следов боевиков в этих местах. Ни брошенных опорников, ни разбитой техники. Даже пара деревень, что находятся на склонах холмов, выглядят брошенными.
– Пройду вдоль сопок, – сказал я в эфир, направляя вертолёт к расщелине между возвышенностями.
Не прошло и секунды, как Тобольский резко сманеврировал и ушёл ближе к земле.
– На склоне слева что-то мигнуло, – проговорил он, слегка запинаясь.
Я машинально отвернул вертолёт, но ничего за этим бликом не последовало.
– 115-й, над сопками повнимательнее, – сказал я в эфир.
– Понял, – ответил Батыров, но он держался в стороне.
Так не бывает, чтобы нам отдали так просто катапультировавшегося лётчика. Я смотрел по сторонам и продолжал искать следы Мулина. Ничего тут особого не было. Сопки невысокие и хорошо просматриваются.
Да только есть одно место, которое сильно меня настораживало.
– 201-й, над расщелиной пройду, – доложил я.
Подлетая к этому земляному провалу, я и увидел оранжевый купол. И недалеко от него Мулина. Без движения.
– Вижу его. На краю расщелины. Лежит и не…
В этот момент с вершины одной из сопок потянулся дымовой шлейф. Ощущение, будто кобра бросилась из укрытия.
– 2-й, слева ракета! Слева! – громко сказал Тобольский.
– Понял, понял. Вправо пошёл! – ответил я, уходя со снижением вниз.
Пока я начал маневрировать от ракеты отстреливая ловушки, по вершине отработал Олег Игоревич.
А ракета продолжала лететь в меня, извиваясь из стороны в сторону. Отстреливать ловушки не прекращал, но за столь ярким салютом, я потерял её из виду.
– Ушла в сторону, – произнёс Тобольский, отворачивая с боевого курса.
Но это было явно не всё.
– Справа, справа ещё одна! – произнёс я, прижимаясь к земле и пытаясь скрыться за неровностями рельефа.
– Потерял из виду. Не вижу! – громко сказал Тобольский.
Я тоже не видел самой ракеты. Стоило вынырнуть из-за сопки, как небо расчертил дымный след и что-то взорвалось на средней высоте.
– Мимо прошла! – громко сказал я.
Тобольский слишком сильно ушёл вперёд и спикировал вниз, пытаясь прикрыться складками местности.
Вдруг с вершины ещё одной сопки, практически в упор ударил крупнокалиберный пулемёт. Пара снарядов попали в правый борт, но Броня выдержала.
– 201-й, ещё работают, – произнёс я в эфир.
Ка-50 выдержал ещё пару попаданий, но на этом надо было заканчивать бегать. Ручку отклонил от себя, разогнавшись вдоль расщелины.
– Манёвр! – скомандовал я и выполнил горку.
Тут же резко развернулся, сбрасывая скорость до 120 км/ч. Вертолёт опустил нос, и теперь я мог рассмотреть расположение огневых точек.
Зенитные установки замаскировали прямо в склонах сопок и гор.
– Цель вижу. Атака! – доложил я, повисая на ремнях во время пикирования.
Я плавно нажал на гашетку пушки. Вертолёт от мощной отдачи начал «мандражировать». Эффективность этого оружия большая! Боевики побежали в разные стороны, а снаряды буквально перемололи на своём пути тела людей.
– Вывод, – произнес я, «взяв» ручку управления на себя.
Вертолёт вышел из пикирования, но передо мной оказался другой склон. И здесь тоже были засады.
– 115-й, иду забирать. Прикрывайте.
– Запретил посадку! – успел громко сказать Тобольский, разбираясь с целями на другом направлении.
Тут и я пустил один залп С-8 по боевикам. Ракеты ушли, а я успел отвернуть влево, чтобы не столкнуться со склоном. Воздушный поток буквально сметал верхний слой земли, поднимая пыль.
На выводе успел увидеть, как в воздух поднялись клубы дыма. Скучковались эти парни тут очень компактно.
Задумка ясна. За сбитым лётчиком прилетят обязательно. И вертолётов будет много. В три раза больше вариантов заработать гору «грязных денег»!
– 115-й, боевики на склонах, – сказал я, предупреждая Димона, что пока садиться нельзя.
Куда он только торопится? У нас ещё есть возможность зачистить всё.
– Понял, – ответил Батыров и снова отвернул в долину. – Тарелочка, Тарелочка, я 115-й. Противник в районе Басанкуль. Идут подкрепления.
Смысл последних слов я понял не сразу. Однако, пришло понимание, зачем Димон торопится. Выполнив горку, я отвернул в сторону Тобольского.
Олег Игоревич, выводя вертолёт из пикирования, уже вёл свой отдельный бой. Со стороны границы приближалось большое количество боевиков на бронемашинах и пикапах. И вот это было уже совсем плохо.
– Готов работать, 1-й, – доложил я.
– Понял. Захожу на колонну и атакую.
На индикаторе лобового стекла вновь высветилась прицельная марка. Нашлемное визирное устройство опустил на правый глаз. Начал совмещать с целью.
Первая машина была уже уничтожена. Осталось добить колонну до конца. На ИЛС высветилась команда С – пуск разрешён.
– Марка на цели. Пуск! – произнёс я, нажимая гашетку.
Ракета ушла к цели. На экране в центре приборной доски был виден силуэт бронированной машины. До встречи с целью оставалось пять секунд.
– Попал! Ушёл левее, – доложил я.
Тобольский подтвердил приём информации, но в его голосе не было оптимизма.
Напряжение росло с каждой атакой, а топливо продолжало уходить. Времени на решение у нас немного.
– Я 115-й, больше времени нет. Забираю, – произнёс Батыров.
– Понял, – ответил я, и направил вертолёт в сторону Ми-8.
Вертолёт Димона практически чиркал «брюхом» землю, чтобы подойти как можно ближе к месту посадки.
– Буду заскакивать, – произнёс Батыров.
Всё-таки Димон что-то ещё помнит из наших афганских заходов на площадки.
Рядом с котлованом может сесть только один вертолёт.
Тобольский дал ещё один залп по южному склону. Стали видны очередные подрывы, а дымом снова заволокло всю сопку.
– 202-й, иду на посадку, – доложил Батыров, начиная выполнять горку перед посадкой на возвышенность.
Его вертолёт пролетел в паре сотен метров от меня и направился к площадке рядом с котлованом.
– Прикрываю слева, – доложил я, пристроившись чуть выше Ми-8.
На северном склоне наблюдаю, как собирается ещё одна банда. Только никто не стремится спускаться вниз. Переключаюсь на пушку и даю залп.
Склон погрузился в пылевую завесу, а движение прекратилось.
– Вижу справа! – громко произнёс Тобольский, атакуя наступающих к сопке боевиков.
Я резко развернул вертолёт и встал в вираж над местом посадки Батырова. Только бы быстрее он забрал Мулина.
Во рту было совершенно сухо, а комбинезон под моим жилетом промок насквозь.
– 202-й, две минуты и взлетаю, – услышал я информацию от Димона.
Следом я выполнил очередной вираж, контролируя склоны, но взлёт затягивался. Внизу было видно, как полковника ещё только тащат в грузовую кабину.
– 115-й, побыстрее, – подсказывал в эфир Тобольский.
– 30 секунд.
Я выполнил ещё один залп из пушки по поступающим боевикам. Олег Игоревич, всё это время продолжал работать на дальних подступах.
– 115-й? – запросил я.
– Взлетаю! – громко доложил Дмитрий.
Ещё немного и он отойдёт от места приземления Мулина. Чем ближе этот момент завершения, тем больше наступает чувство тревоги. Чересчур ведь всё хорошо.
Ми-8 тяжело, но оторвался от площадки. Надо чтобы он тоже отстреливал ловушки, но этого нет.
В это время я заканчивал очередной разворот. Момент самый что ни есть хороший, чтобы пристроиться к вертолёту справа. Батыров уже в паре метров от склона и аккуратно наклонил нос, чтобы разогнаться.
Но слишком всё было гладко.
Столб дыма возник справа от Ми-8. Серый спутный след, будто змея, начал вилять из стороны в сторону и… устремился к «восьмёрке».
– Пуск! Пуск! Отстрел! – скомандовал я.
Расстояние совсем небольшое, и никуда Батырову уже не деться. Скорость он не набрал и высота маленькая.
Впереди сопка. Уйти в сторону уже не выйдет. Если выполню подскок, смогу прикрыть правый борт. А там уже Батыров увернётся.
– Влево уйди! – скомандовал я.
Тепловые ловушки вышли с правого и левого борта, чтобы прикрыть вертолёт во время манёвра.
Я отклонил ручку на себя, набирая высоту. Голову откинуло назад от столь резко набора высоты.
Ка-50 быстро перелетел вершину сопки. Вертолёт Батырова, словно в замедленной съёмке, начал уходить влево. Я быстро отклонил правую педаль, прикрыв левый борт «восьмёрки». От столкновения с ним ушёл, а вот серая «гадюка» совсем рядом…
Дыхание остановилось. Пульс практически пропал, но началась пульсирующая боль в районе висков. Внутри всё сжалось, словно пружина.
Взгляд мой был направлен влево. Вслед улетающему в сторону Ми-8 с людьми в грузовой кабине.
Удар в правый борт и вертолёт закрутило. Следом ещё один удар. Всё вокруг вращается. В ушах прерывистый тревожный сигнал. По всей кабине мощнейшая вибрация. Настолько сильная, что чувствуешь как дрожат щёки.
Приборная панель похожа на мигающую новогоднюю ёлку. А печально известная женщина начала зачитывать скороговорками список отказов.
Глава 6
– Пожар правого двигателя. Пожар левого двигателя… – звучал голос РИты.
Следом послышался громкий крик, пытающийся перекричать речевой информатор.
– Горишь! Горишь, 2-й!
– 115-й, что у вас? Доложите!
– Правый… левый горит!
Все фразы собрались в кучу, а руки и ноги по-прежнему продолжали бороться за спасение вертолёта.
– Давай… давай, – приговаривал я, но ничего не помогало.
Управление не работало, обороты двигателей падали, а в кабине уже ощущался запах гари. Вертолёт продолжал валиться вниз, падая на соседнюю сопку.
– Тангаж… крен, – продолжал я говорить, пытаясь изо всех сил вытянуть Ка-50 из этого неконтролируемого падения.
Рыжая поверхность земли приближалась. Такое уже было у меня с этим вертолётом…, но нет, не такое!
– Прыжок! Прыжок! – звучала в ушах чья-то команда.
Ещё раз попытался отклонить на себя ручку управления, но всё тщетно. Вот теперь, действительно пора!
Я отпустил органы управления и быстро занял нужную позу. Руками схватился за «держки» и потянул их вверх. Движения были быстрыми, что я даже не заметил, как надо мной что-то начало взрываться.
Как будто каждый день такое проворачивал.
Вертолёт, кажется завис на мгновение и резко опустил нос. Тут же ещё один взрыв над головой. Всё очень быстро, но каждая процедура катапультирования оставляет свой отпечаток в памяти.
И тут меня, будто невидимой рукой, что-то выкинуло наружу.
Спина, ноги и ягодицы особенно сильно затяжелели. Все что есть единицы перегрузки, которые может дать буксировочная ракета, в один момент обрушились на меня.
Ускорение вжало в спинку кресла. Ощущение, что сейчас я сложусь пополам или в какую-нибудь дугу. Придавило так, что не вдохнуть, не выдохнуть. Шлем так и норовит сорваться с головы.
Кажется, что кожа лопнула под давлением изнутри.
Тут выключился реактивный двигатель, спинка кресла отделилась, и я повис на стропах парашюта. Теперь можно оглядеться по сторонам.
– Ааа! – прокричал я от свалившегося напряжения.
Внизу уже горел фюзеляж покинутого мной вертолёта, а до самого приземления оставались считанные мгновения.
Удар о землю, и я завалился набок, оказавшись на каменистой поверхности. Прокатившись по земле и расцарапав щёку с ладонями, я начал приходить в себя. Но в глазах ещё было темно. То ли от светофильтра, то ли от перегрузки.
Постепенно я встал на одно колено, освободился от парашюта и осмотрелся. Взорвавшийся от падения Ка-50 горел чёрным пламенем, а его боекомплект ещё продолжал взрываться.
Надо было уйти в укрытие, чтобы не попасть под какие-нибудь осколки. Только я поднялся, как тут же рядом ударила очередь из автомата.
– Берём! Живее! – услышал я громкие крики на арабском.
Силы ещё полностью не вернулись. Идти было неимоверно сложно. Тело ещё ощущало последствия аварийного покидания.
– Вон он! К вертолёту не подходить! – донёсся до меня голос одного из боевиков.
Ещё одна очередь совсем рядом со мной. Видно, что не пытаются убить, а только ранить. Собрав все силы, я добрался до каменного валуна и залёг.
Автомат снял с предохранителя, развернулся и дал первую очередь по наступающим. Один боевик вскрикнул и свалился в сторону. Остальные залегли.
Тут по камням заработал пулемёт, разбивая их в пыль. Пока шёл мощный обстрел, я полез в карман за радиостанцией.
– 201-й, 201-й! Веду бой. Северный склон, как принял? – начал говорить я в микрофон, но рация отказывалась работать.
Ещё раз попробовал вызвать, но ничего не вышло.
– Да какого чёрта! Как всегда не вовремя! – ударил я Р-855 о землю, но и это не помогло.
А так надеялся.
Двое боевиков с повязками на головах, начали заходить справа. Я быстро дал по ним очередь и ранил одного. Второй начал оттаскивать своего побратима.
Как-то уж слишком быстро меня нашли. Катапультировался я с высоты не более 100 метров, а «бармалеи» тут как тут.
И их тут тьма в этом районе. Как сегодня атаковали опорные пункты, понятия не имею.
Ещё один подход боевиков. Теперь пошли с трёх направлений. Я перешёл на одиночный огонь, чтоб сэкономить патроны.
Несколько пуль ударили совсем рядом. Осколок камня отлетел мне в бровь, разбив её. Кровь попала в глаза и очень напрягала.
– Да где же вы?! – приговаривал я, меняя позицию.
Такое чувство, что мои товарищи улетели на базу. Звука винтов неслышно, зато что-то гремело за холмами.
Очередная волна боевиков. Пули бьют уже совсем рядом. Несколько и вовсе пролетели слишком близко. Щекой почувствовал тот самый жар, который исходит от них.
Потратил ещё один магазин, но атака так и не закончилась. Еле успеваю отстреливаться. Боевики уже рядом.
И мысли о последней гранате тоже.
– 202-й… заходим… забирать, – прорвался чей-то голос в динамике радиостанции.
Земля затряслась, и над головой пронёсся Ми-24, расстрелявший несколько снарядов из пушки. Следом ещё один, добивавший боевиков. Противник начал искать место где спрятаться, но всё тщетно.
Следующий на цель зашёл Ка-50 Тобольского. И завершили карусель пара Ми-28. Большего прикрытия я и не мог желать. Где-то за холмами ещё раздавались взрывы, а мой вертолёт уже догорал в низине. Тут показался и Ми-8, заходящий на пустой участок каменистой поверхности, держась подальше от обломков Ка-50.
Несущий винт разметал в стороны камни и песок. Я каждой клеткой ощущал этот воздушный поток. Мощный ветер приятно обдувал лицо, будто смахивая все следы от непродолжительного боя.
Ми-8 ещё не коснулся земли, а я уже направился к нему. Долго задерживаться нельзя. Ноги практически не передвигаются от усталости, но я продолжал идти к вертолёту. Только вертолёт приземлился, как дверь грузовой кабины открылась.
Первым выскочил бортовой техник, а вот вторым показался Димон Батыров с автоматом наперевес. Видимо, управление в данный момент держит его лётчик-штурман.
– Саня, ты как? Как состояние? Может что-то болит? – начал перекрикивать шум винтов Батыров, когда он вместе с бортачом подхватил меня.
– Не-а, Сергеевич. После такой посадки со мной всё в полном порядке, – с сарказмом ответил я.
– Раз шутишь, значит и правда всё в порядке, – сказал Батыров, помогая мне забраться по стремянке.
Только я влез в грузовую кабину, как сразу упал на скамью. Силы окончательно заканчивались. Рана на брови саднила, во рту было сухо, как в сирийской пустыне.
Посмотрев на присутствующих, я встретился взглядом с эвакуированным штурманом. Он сидел облокотившись на стену, и смотрел в одну точку. А вот Мулин лежал на лавке и смотрел на меня не моргая.
Внешне полковник был ранен сильнее меня. Голова разбита, зубы дрожали, а нога кровоточила несмотря на перевязанную рану. Похоже, что катапультирование он перенёс хуже всех из нас троих.
Вертолёт оторвался от земли, а я повернулся к иллюминатору. Мне хотелось посмотреть на мой вертолёт, который до конца сегодня исполнил свой долг.
Обломки Ка-50 ещё горели. Спасённый им Ми-8 отошёл от земли и отвернул на юг, пролетев рядом с поверженным, но не проигравшим вертолётом. Правду говорят, что в каждой машине, будь то самолёт или вертолёт, есть душа.
Только наш вертолёт занял расчётный курс, к нам пристроились два Ми-24 с сирийскими флагами на хвостовых балках. Всё же есть садыки, на которых можно положиться.
Через двадцать минут мы произвели посадку на базе Хама. Винты ещё не успели остановиться, а к вертолёту подъехали сирийские врачи.
Первым они вывели штурмана, которого сразу уложили на каталку. Хоть он и сопротивлялся.
Я же, уставший не меньше его, решил от такой привилегии не отказываться. По мне так, лёжа ехать в больницу даже лучше.
Про Антона Юрьевича такого сказать не могу. Он выглядел не лучшим образом. С его болячками, о которых до меня доходил слушок, только катапультироваться. Мулин старался не двигаться, когда его вынесли на брезентовых носилках.
– Не торопитесь. Я уже никуда не спешу, – произнёс я, когда меня покатили к машине скорой помощи.
– Но вы ранены. Нам приказано вас троих доставить в госпиталь, – сказал мне один из врачей.
Транспортировать нас решили на «таблетке». Только не УАЗ-452, а вертолёте Ми-8 с красным крестом и полумесяцем на борту. Рядом с ним меня и догнал Батыров.
– Ну… ты как? Как твоё состояние? Только честно! – спросили меня Димон, поправляя разгрузку на груди.
– Нормально, Дим. Но я бы хотел отдохнуть. Как бы редко кому с вертолёта получается так выйти, как мне, – улыбнулся я.
– Ещё никто не применял катапульту с вертолёта. Так что теперь ты можешь смело себя называть испытателем парашютных систем.
– Ох, я так рад этому! – посмеялся я.
Мою каталку подвезли к вертолёту и приготовились загружать. Батыров остановил врачей, и нагнулся ближе к моему уху.
– Сань, спасибо. Ты ж нас просто собой прикрыл. Удивительно, как тебе это удалось, – поблагодарил меня Батыров и крепко пожал руку.
Думаю, этого вполне достаточно.
– Главное, что удалось. Как именно, оставим другим людям выяснять, – сказал я, и меня начали затаскивать на борт.
Снаряжение у нас забрали наши товарищи. Как и всё оружие. Мы остались только в лётных комбинезонах.
Внутри грузовой кабины, переоборудованной под размещение раненных, даже кондиционер работал, давая прохладу пациентам. Только мы разместились, как начали запускаться двигатели Ми-8.
После взлёта, мы заняли курс на Дамаск, а именно всё в ту же Университетскую больницу Аль-Асад. Думается, что в неё мы не по распоряжению Басиля Асада летим. Наверняка личность Мулина сыграла свою роль.
В больнице меня определили в отдельную палату. Внимание персонала было ко мне особым, что тоже наводило на мысль – кто-то со стороны всё это организовал.
Догадки были, но я не особо на этом акцентировал внимание. Больше всего я размышлял о том, чем закончилась операция в провинции Идлиб. Есть ли успехи у правительственных сил?
Все эти вопросы мне даже не с кем было обсудить. В больнице советских военных не было, а сирийцы с ходу отвечали, что победа за ними. Что уж говорить про телевидение. И да, в палате у меня был самый настоящий цветной телевизор японской фирмы.
На утро после госпитализации начали заглядывать и посетители. Но один был особенным. Именно сегодня больницу посетил Чагаев.
– Добрый день! – поздоровался Василий Трофимович, зайдя в мою палату.
Командующий ограниченным контингентом медленно вошёл в палату, одетый в белый халат поверх песочной формы. За ним следом показались ещё несколько человек в таком же одеянии. Были среди них и сирийцы.
Я попытался встать, но генерал меня остановил и сказал, что я могу сидеть на кровати.
– Как здоровье, майор? – спросил он, пожимая мне руку.
– Всё хорошо. Бровь зашили. Осталось пройти обследование и можно выписываться.
– Не торопитесь. На ваш век хватит, Александр Александрович. Но меня другое интересует – ваш поступок. Он граничит с безумием и бесстрашием. Подставить борт вертолёта под удар – не каждому дано.
– Но меня так воспитывали. Мы своих не бросаем. Какая бы ни была ситуация, – ответил я.
Василий Трофимович подошёл ко мне и потрогал в районе лба. Будто температуру у меня решил проверить.
– Вроде хорошо себя чувствуете, верно? – спросил генерал.
– Так точно. Если позволите вопрос, – ответил я и генерал молча кивнул. – Кто сбил Су-24? Я не успел узнать у экипажа.
Чагаев выдохнул и переглянулся с остальными подчинёнными.
– Турецкий истребитель. Это была засада и провокация. Но вы уж об этом не беспокойтесь, – сказал Чагаев, пожал мне ещё раз руку и направился на выход.
Почему не беспокоится? Сейчас по идее должен быть громадный скандал. Турция, по сути бросила перчатку Советскому Союзу.
– Ещё раз, вы – молодец, Клюковкин. А потому заслужили отдых. После выписки оформляетесь и убываете в отпуск. Это приказ.
Глава 7
Внешнее спокойствие Чагаева могло означать лишь одно – у нашего командования выработано решение на ответные действия. Как только он вышел из палаты со своими сопровождающими, я подошёл к телевизору и включил его.
Что-то в новостях уже однозначно должно быть. Такой инцидент не может остаться незамеченным.
– Сбитый накануне турецким истребителем советский бомбардировщик Су-24 выполнял полёт над территорией Сирии. Это подтвердили в военном руководстве нашей страны, – выступал диктор новостей сирийского Первого канала.
В Сирии именно этот канал был основным в эти годы. Эра спутникового телевидения ещё не наступила.
Меня же больше интересовало, что сказали в Советском Союзе. Ситуация-то весьма серьёзная.
Наш самолёт сбит истребителем страны, с которой мы не воюем. Официально Турция не помогает сирийской так называемой «оппозиции». Зато на территории северных провинций Сирии действую вооружённые отряды группировки, которая признана в Турции политической партией. Это я про «Чёрных орлов».
Ну и вишенкой в моих рассуждениях является то, что Турция – член НАТО. Но есть у меня сомнения, что кто-то в этом «североатлантическом собрании» хочет воевать с Советским Союзом.