Измена. Анатомия предательства

Глава 9

– Понимаю, – говорит он. – Но знаете, Верочка, вам не стоит рубить сук, на котором сидите. Вы здесь новенькая. Вы только начали работать. И я могу сделать вашу жизнь здесь очень комфортной. Или очень некомфортной. Все зависит от того, насколько разумно вы себя поведете.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается волна ярости, такой сильной, что хочется швырнуть ему в лицо все, что есть на столе. Но я молчу. Потому что если я сейчас скажу хоть слово, то не сдержусь. Сорвусь. Наговорю лишнего.

Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

Шатров не окликает меня. Я слышу, как он усмехается за спиной, но не оборачиваюсь.

Иду по коридору быстрым шагом, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Захожу в свой кабинет и сажусь за стол.

Что мне теперь делать?

Пожаловаться отцу? Он не поверит. Или поверит, но скажет, что я сама виновата, что не умею себя вести, что провоцирую. Пожаловаться главврачу? Соколову? Он меня не знает. Шатров работает здесь годами, у него связи, авторитет. А я – новенькая, дочка Аронова, у которой и так репутация подмочена.

Куда мне идти? В Москву нельзя вернуться. Здесь я под прицелом и отца, и Марины, и теперь еще Шатрова.

Но нет, я не сдамся. Я не дам этому скользкому типу сломать меня. Я пережила предательство Димы. Пережила бегство из Москвы. Переживу и это.

Глубоко вдыхаю, выдыхаю и открываю следующую историю болезни.

Работа. Вот что спасет меня.

***

Суббота проходит в какой-то странной пустоте. Я просыпаюсь поздно, за окном серое небо.

Весь день я провожу дома. Убираюсь, хотя убирать особо нечего. Стираю. Готовлю себе ужин, хотя есть не хочется. Пытаюсь читать, но буквы расплываются перед глазами.

Вечером звонит Наташа, зовет погулять. Я отказываюсь. Говорю, что устала. Она не настаивает, но слышу в ее голосе беспокойство.

– Вер, ты там держись, ладно? – говорит она перед тем, как повесить трубку.

– Держусь, – отвечаю я.

Вру.

В воскресенье я просыпаюсь рано, и в голове крутится одна мысль: надо навестить отца.

Я не видела его с того дня, как он устроил меня на работу. Не звонила, не заходила. Он тоже молчал.

Но я его дочь. И как бы холодно он ко мне ни относился, это все равно мой отец. Единственный родной человек, который у меня остался. Кроме Марины, но Марину я вычеркиваю из списка родных.

Я встаю, собираюсь. Надеваю джинсы и свитер, распускаю волосы. Крашусь. Смотрю на себя в зеркало и думаю: может, зря я это затеяла? Может, он снова скажет мне что-то, отчего станет еще больнее?

Но я все равно еду.

Выхожу из дома, сажусь на автобус.

Выхожу на нужной остановке и иду пешком по знакомой улице. Вот дом, в котором я выросла. Большая девятиэтажка, построенная еще в советские времена. Отец живет на седьмом этаже, в квартире, где прошло мое детство.

Поднимаюсь на лифте и звоню в дверь.

Отец открывает почти сразу. Стоит на пороге, смотрит на меня удивленно.

– Вера? – произносит он.

– Привет, пап, – говорю я. – Можно войти?

Он молчит секунду, потом кивает и отступает в сторону.

Я вхожу в квартиру и чувствую, как накрывает волна ностальгии. Здесь все то же самое. Тот же длинный коридор, те же стены, выкрашенные в бежевый цвет. Та же вешалка, на которой висит отцовское пальто.

Иду в гостиную. На стенах – фотографии. Целая галерея семьи Ароновых. Вот дед, хирург, в белом халате, с серьезным лицом. Вот бабушка, педиатр, с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Вот отец, молодой, в день окончания института. Вот мама, красивая, смеющаяся, держит на руках меня, совсем маленькую.

Я останавливаюсь перед этой фотографией и смотрю на мамино лицо. Четырнадцать лет прошло. А мне до сих пор ее не хватает.

– Садись, – говорит отец. – Чай будешь?

– Буду, – отвечаю я.

Он уходит на кухню. Я сажусь на диван, тот самый, на котором сидела тысячу раз. Смотрю на стены, на фотографии, на знакомые книжные полки.

Отец возвращается с двумя чашками. Ставит одну передо мной, садится в кресло напротив.

Мы пьем чай молча. Я не знаю, с чего начать. Он тоже молчит, смотрит в окно.

– Как работа? – спрашивает он наконец.

– Нормально, – отвечаю я. – Пациентов много. Коллектив хороший.

Он кивает.

– Ты всегда была хорошим врачом, – говорит он. – У тебя талант. Как у деда.

Я смотрю на него. Это почти комплимент. Редкость.

– Спасибо, – говорю я тихо.

Пауза.

– Как жилось в Москве? – спрашивает он.

Я напрягаюсь. Не хочу говорить о Москве. Не хочу вспоминать Максима, Киру, клинику, из которой меня фактически выгнали.

– По-разному, – отвечаю я уклончиво. – Сначала хорошо. Потом стало понятно, что большой город – не мое. Слишком шумно. Слишком много людей. Я скучала по дому.

Вру. Я не скучала. Я ненавидела этот город, когда уезжала. Но отцу не скажу правду.

Он кивает.

– Понятно, – говорит он.

Снова молчание.

А потом он произносит:

– Марина только недавно оправилась после всего.

Я сжимаю чашку в руках.

– Рада за нее, – говорю я ровным голосом.

Отец смотрит на меня.

– Ей было тяжело, Вера, – говорит он. – Очень тяжело. Потерять ребенка – это страшно. Она была на грани нервного срыва. Дмитрий за ней ухаживал, поддерживал. Хороший парень. Они поженились тихо, без торжества. Из-за траура по ребенку. Но он ее любит. Это видно.

Каждое его слово – как удар ножом. Я слушаю и чувствую, как внутри все сжимается в комок.

Он говорит о Марине. О ее боли. О ее потере. О том, какая она хрупкая, ранимая.

А обо мне ни слова.

И я не выдерживаю.

– Пап, – говорю я, и голос мой звучит резче, чем я хотела. – Ты хоть раз подумал, каково было мне?

Он смотрит на меня удивленно.

– Что? – переспрашивает он.

– Мне, – повторяю я. – Каково было мне узнать, что моя сестра беременна от моего жениха? За три недели до свадьбы? Ты хоть раз об этом подумал?

Отец молчит. Лицо его каменеет.

– Вера, – говорит он медленно, – ты всегда думала только о себе.

– Что? – шепчу я.

– Ты эгоистка, – продолжает он, и голос его становится жестче. – Марина – младшая. Она всегда была ранимой. После смерти мамы она нуждалась в поддержке. А ты – сильная. Ты должна была понять. Должна была простить. Она не хотела тебя обидеть. Она просто влюбилась. Это не преступление.

Глава 10

– Ты эгоистка, – продолжает он, и голос его становится жестче. – Марина – младшая. Она всегда была ранимой. После смерти мамы она нуждалась в поддержке. А ты – сильная. Ты должна была понять. Должна была простить. Она не хотела тебя обидеть. Она просто влюбилась. Это не преступление.

Я смотрю на него и не верю своим ушам.

– Не преступление? – повторяю я. – Она спала с моим женихом, пап! Она забеременела от него! За три недели до нашей свадьбы!

– Она не планировала этого! – повышает голос отец. – Это просто случилось! А ты что сделала? Сбежала! Уехала, не сказав никому ни слова! Бросила ее одну! Она была беременной, напуганной, а ты исчезла!

– Я должна была остаться? – кричу я. – Я должна была поддерживать ее? Обнимать? Радоваться, что она украла у меня жениха?

– Ты должна была быть мудрее! – отец встает, и лицо его краснеет. – Ты старшая! Ты должна была подумать о семье! О репутации! Ты знаешь, что обо мне говорили после твоего отъезда? Что я не смог воспитать дочь! Что ты позоришь фамилию Ароновых!

– Я позорю? – шепчу я. – Я?

– Да! – кричит он. – Ты уехала! Это было эгоизмом! Ты бросила семью в самый тяжелый момент! Из-за твоего отъезда Марина так разнервничалась, что потеряла ребенка! Из-за твоего эгоизма мой внук умер.

Тишина.

Я смотрю на отца. На его красное лицо, на сжатые губы, на глаза, полные гнева. Я хочу что-то сказать, но вместо этого поворачиваюсь и иду к выходу.

– Вера! – окликает меня отец. – Ты куда?

Я не оборачиваюсь. Иду по коридору, хватаю куртку с вешалки, открываю дверь и выхожу на лестничную площадку. Дверь за мной захлопывается с глухим стуком.

Спускаюсь по лестнице, шаги эхом отдаются в пустом подъезде. Выхожу на улицу и останавливаюсь.

Идет дождь.

Холодный апрельский дождь, который хлещет по лицу. Небо серое, низкое. Я стою под дождем и не двигаюсь. Вода стекает по щекам, смешивается с солеными дорожками слез, которые я больше не могу сдерживать.

Иду вперед. Не знаю, куда, просто иду. По тротуару, мимо домов, мимо людей, которые бегут под зонтиками и прячутся от дождя. А я иду медленно, насквозь промокая, и мне все равно.

«Ты убила моего внука».

Эти слова звучат в голове, как заезженная пластинка. Я пытаюсь отогнать их, но они возвращаются снова и снова.

Я не убивала. Я просто уехала. Я имела право уехать. Я не виновата.

Но все равно все обвиняют меня.

Дождь усиливается. Я вся промокла, но иду дальше.

Оказываюсь в парке. Том самом парке, где мы с мамой гуляли, когда я была маленькой. Здесь есть старая деревянная лавочка под большим дубом. Мама любила сидеть на ней и смотреть на озеро. Она говорила, что вода ее успокаивает.

Я подхожу к лавочке и опускаюсь на нее. Дождь барабанит по листьям дуба, стекает с веток. Я сижу, обхватив себя руками, и плачу. Плачу так, как не плакала уже давно. Громко, навзрыд.

Мама поняла бы меня. Она бы обняла, погладила по голове, сказала, что все будет хорошо. Она бы не обвинила. Не сказала, что я эгоистка. Не назвала меня убийцей.

Но мамы нет.

И я одна. Совсем одна.

Наконец встаю с лавочки и медленно иду домой. Тяжело, как во сне. Добираюсь до своей съемной квартиры, захожу внутрь и снимаю мокрую одежду. Встаю под горячий душ и стою там долго.

Выхожу, вытираюсь, надеваю пижаму. Ложусь в кровать и закрываю глаза.

Сплю тревожно, с кошмарами. Вижу отца, его обвиняющий взгляд. Вижу Марину, ее живот, ее слезы. Вижу кровь. Много крови.

***

Просыпаюсь рано утром в холодном поту. За окном еще темно. Смотрю на часы – пять утра. Понедельник.

Рабочий день.

Прихожу в отделение раньше всех. Включаю компьютер, открываю карты пациентов. Погружаюсь в работу с головой. Это единственное, что у меня есть. Единственное, что держит меня на плаву.

Приходят пациенты. Первая – пожилая женщина лет семидесяти, Антонина Федоровна. Жалуется на слабость, одышку, отеки на ногах. Говорит, что уже два месяца ходит по врачам, но никто не может понять, в чем дело. Сдавала анализы, делала кардиограмму – все вроде бы в норме, но ей не легчает.

Я внимательно слушаю, задаю вопросы. Смотрю ее карту, изучаю результаты обследований. Что-то здесь не так.

– Скажите, Антонина Федоровна, у вас бывает сухость во рту? – спрашиваю я.

Она задумывается.

– Бывает, – кивает она. – Особенно по утрам. Думала, это от возраста.

– А кожа не стала суше? Волосы не стали выпадать больше обычного?

Она смотрит на меня удивленно.

– Стала. И волосы выпадают. Я думала, это тоже из-за возраста.

Я беру стетоскоп, слушаю ее сердце. Ритм замедленный. Прощупываю щитовидную железу – немного увеличена.

– Антонина Федоровна, – говорю я, – я подозреваю у вас гипотиреоз. Это снижение функции щитовидной железы. Нужно сдать анализы на гормоны.

Она смотрит на меня с надеждой.

– И это лечится?

– Да, – киваю я. – Лечится. Если анализы подтвердят диагноз, назначим вам гормональную терапию, и вам станет легче.

Она благодарит меня, и в ее глазах появляются слезы.

– Спасибо вам, доченька, – говорит она. – Я уже думала, что так и буду мучиться.

Я выписываю направления на анализы, объясняю, где и когда их сдать. Она уходит, а я сижу за столом и чувствую, что внутри что-то теплеет. Хоть здесь я могу помочь. Хоть здесь я не бессильна.

Следующий пациент – мужчина средних лет с гипертонией. Потом молодая девушка с аритмией. Потом еще одна пожилая женщина с бронхитом.

Я работаю, не поднимая головы. Записываю, выписываю, назначаю обследования. Работа заполняет меня целиком, не оставляя места для мыслей об отце, о Марине, о вчерашнем дне.

В обед выхожу в коридор, чтобы размяться. Стою у окна, смотрю на улицу. Дождь закончился, но небо все еще серое.

– Доктор Аронова? – слышу я за спиной.

Оборачиваюсь. Передо мной стоит Андрей Михайлович, главврач. Он в белом халате, со стетоскопом на шее, с папкой в руках.

– Здравствуйте, Андрей Михайлович, – говорю я.

– Здравствуйте, – кивает он. – Можно на пару минут?

– Конечно.

Он подходит ближе.

– Слышал, вы сегодня поставили диагноз Кравцовой, – говорит он. – Гипотиреоз?

Я киваю.

– Да. Она два месяца ходила по врачам, но никто не обратил внимания на симптомы. Я направила ее на анализы.

Соколов смотрит на меня внимательно.

– Хорошая работа, – говорит он. – Вы молодец.

Я чувствую, как щеки краснеют.

– Спасибо, – говорю я тихо.

Он уходит по коридору, а я возвращаюсь в кабинет. Принимаю еще нескольких пациентов. К концу дня устаю так, что едва держусь на ногах. Но это хорошая усталость. Усталость от работы, а не от мыслей.

Собираю вещи, выхожу из кабинета. В коридоре тихо, почти все уже ушли. Иду к выходу, и вдруг вижу впереди знакомую фигуру.

Марина.

Она стоит у окна в конце коридора, спиной ко мне и смотрит в окно.

Я замираю. Можно развернуться и уйти другим путем. Но что-то внутри меня протестует – почему я должна прятаться? Я ничего не сделала.

Поэтому делаю шаг вперед. Потом еще один. Марина слышит мои шаги и оборачивается.

Мы смотрим друг на друга. Впервые за два года так близко.

– Привет, Вера, – говорит она тихо.

Ее голос. Я забыла, какой он. Мягкий, чуть хрипловатый. Голос, который я слышала всю свою жизнь.

– Привет, – отвечаю я сухо.

Она делает шаг ко мне, и я вижу, как ее руки теребят край халата. Она опускает глаза, потом снова поднимает их на меня.

– Я хотела с тобой поговорить, – говорит она.

Глава 11

– Я хотела с тобой поговорить, – говорит Марина.

Я молчу. Жду.

– Я знаю, что ты, наверное, не хочешь меня слушать, – продолжает она. – Но я все это время мучилась. Я не могла жить спокойно, зная, что между нами все так.

Я смотрю на нее и чувствую, как внутри меня зарождается негодование. Она мучилась? Она?

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я прямо.

– Я хочу, чтобы ты меня простила, – говорит она, и в ее голосе появляются слезы. – Мы же сестры. Мы же одна кровь. Я не могу так больше.

Я слушаю ее слова, смотрю на ее лицо, на потупленный взгляд, на руки, которые продолжают теребить халат. Она выглядит как жертва. Как человек, который страдает и просит прощения.

Но что-то не сходится.

Я знаю свою сестру всю жизнь. Я знаю, как она умеет играть. Как она манипулировала отцом, когда хотела получить что-то. Как она умела прикинуться слабой и беззащитной перед учителями, когда не сделала домашнее задание. Как она притворялась перед подругами, когда хотела, чтобы они встали на ее сторону.

Марина всегда была актрисой. Она умела казаться жертвой, даже когда была агрессором.

Я смотрю ей в глаза, ищу в них боль, но вижу только расчет.

И тут же гоню эту мысль. Может, я несправедлива. Может, она правда раскаивается. Может, два года изменили ее так же, как изменили меня. Может, она страдала, и это страдание сделало ее другой.

Я хочу поверить в это. Хочу верить, что моя младшая сестра, с которой мы росли вместе, делили одну комнату, играли в куклы, смеялись по ночам под одеялом – что она не монстр. Что она человек, который может сожалеть.

– Марина, – говорю я медленно, – я не знаю, что тебе ответить. Мне нужно время.

Она кивает, и по ее щеке скатывается слеза.

– Я понимаю, – шепчет она. – Я просто хотела, чтобы ты знала.

Она разворачивается и делает несколько шагов к лестнице. Потом останавливается и оборачивается.

– Кстати, – говорит она, и голос ее звучит уже иначе – легче, почти небрежно, – Дима передает привет. Он рад, что ты вернулась.

И она улыбается.

Эта улыбка. Я вижу ее всего секунду, но этого достаточно. В ней нет тепла. В ней торжество.

Марина уходит по лестнице, а я стою в пустом коридоре и понимаю: она пришла не мириться. Она пришла не просить прощения.

Она пришла пометить территорию.

Она пришла показать мне, что Дима – ее. Что отец – на ее стороне. Что в этом городе, в этой больнице она – победитель, а я – проигравшая.

Я сжимаю сумку и иду к выходу, стараясь дышать ровно.

Дед Семеныч кивает мне на прощание, но я даже не могу ответить. Выхожу на улицу. Холодный апрельский ветер бьет в лицо, и я иду быстро, почти бегу к своей съемной квартире.

Когда все пошло не так?

В какой момент моя сестра превратилась в чужого человека. Или она всегда была такой, просто я не замечала?

Я снова вспоминаю ее улыбку в коридоре. Эту холодную, торжествующую улыбку.

И понимаю: моя сестра не хочет мира. Она хочет войны.

***

Вторник начинается как обычно. Прихожу в отделение, включаю компьютер, готовлюсь к приему.

Через иду за анализами пациентки в лабораторию и встречаю в коридоре Шатрова.

– Вера Геннадьевна, – останавливает он меня, – зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста.

Я чувствую, как внутри все сжимается.

– Сейчас?

– Да, – кивает он. – Ненадолго.

Иду за ним в кабинет. Он закрывает дверь, садится за стол, открывает папку и достает какие-то бумаги. Смотрит на них, хмурится.

– Вера Геннадьевна, – говорит он, – я просмотрел вашу документацию. У меня есть несколько замечаний.

– Какие именно? – спрашиваю я.

– Ну вот, например, – он указывает на один из листов, – здесь вы не указали точное время назначения процедуры. А здесь не поставили печать.

Я смотрю на бумаги. Это мелочи. Совершенно незначительные. Все врачи иногда забывают поставить печать или указать время с точностью до минуты.

– Я исправлю, – говорю я спокойно.

– И вот еще, – продолжает он, – я заметил, что вы назначаете довольно много дополнительных обследований. Это увеличивает расходы отделения.

Я напрягаюсь.

– Я назначаю только те обследования, которые необходимы для постановки диагноза, – говорю я.

– Да, конечно, – кивает он. – Но, знаете, Вера Геннадьевна, вы еще новенькая. Вам стоит быть осторожнее. Не стоит брать на себя слишком много.

Я смотрю на него и понимаю: это не про документацию. Это про что-то другое.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

Он улыбается. Маслянистая, скользкая улыбка.

– Я имею в виду, что молодым специалистам стоит быть скромнее, – говорит он. – Не лезть вперед, не выделяться. Вы понимаете?

Я понимаю. Он видел, как Соколов разговаривал со мной в коридоре и хвалил. И ему это не понравилось.

– Я просто делаю свою работу, – говорю я ровно.

– Конечно, конечно, – кивает он. – Но все-таки будьте аккуратнее, Вера Геннадьевна. Здесь свои порядки, своя атмосфера. Нужно уметь вливаться в коллектив.

Я молчу, понимая, куда он клонит, но я держу себя в руках.

Он откидывается на спинку кресла, смотрит на меня.

– Ладно, идите, – говорит он. – Работайте. И помните, что я сказал.

Я встаю, выхожу из кабинета. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Руки дрожат.

Что это было? Предупреждение? Угроза?

Возвращаюсь в свой кабинет. Пытаюсь сосредоточиться на работе, но мысли путаются.

Вечером, когда почти все уже ушли, снова вызывает Шатров. Я иду к нему с тяжелым предчувствием.

Захожу в кабинет. Он сидит за столом, улыбается.

– Вера Геннадьевна, проходите, – говорит он. – Садитесь.

Глава 12

– Вера Геннадьевна, проходите, – говорит Шатров. – Садитесь.

Сажусь.

Он смотрит на меня оценивающе.

– Знаете, – говорит он наконец, – я тут подумал, что мы с вами как-то не так начали. Давайте начнем сначала. Я бы хотел узнать вас получше. Может, поужинаем сегодня вместе? Обсудим вашу работу, планы, перспективы.

Я смотрю на него и чувствую отвращение. Вот оно. Вот что он хотел с самого начала.

– Спасибо, Игорь Валерьевич, – говорю я холодно, – но я не могу.

Его улыбка не меняется, но в глазах появляется что-то жесткое.

– Почему? – спрашивает он.

– У меня нет времени, – отвечаю я. – Я много работаю.

– Ну что вы, – говорит он мягко, – всегда можно найти время для приятного общения с коллегами. Это полезно для карьеры, знаете ли.

Я встаю.

– Спасибо за предложение, но я отказываюсь, – говорю я твердо.

Он тоже встает. Улыбка исчезает.

– Жаль, – говорит он. – Очень жаль. Я ведь могу помочь вам закрепиться здесь, Вера Геннадьевна. А могу – и помешать. Вы понимаете?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все холодеет.

– Понимаю, – говорю я тихо.

– Вот и хорошо, – кивает он. – Подумайте еще. Предложение в силе.

Выхожу из кабинета, достаю телефон, пишу Наташе: «Кажется, мой завотделением – мразь».

Ответ приходит почти сразу: «Шатров? О нем слухи ходят давно, но он всегда выкручивается. Будь осторожна».

В голове туман. Почему все так? Почему я не могу просто работать? Почему всегда кто-то хочет что-то от меня, кроме профессионализма?

Следующие несколько дней проходят в напряжении, словно я хожу по натянутой струне, которая вот-вот лопнет. Шатров не оставляет меня в покое.

Он появляется в коридоре, когда я иду на обед, останавливает меня якобы для обсуждения рабочих вопросов, но разговор всегда скатывается к личному. Он спрашивает, где я живу, одна ли, есть ли у меня кто-то. Я отвечаю коротко, сухо, стараясь держать дистанцию, но он не сдается.

Он заходит в мой кабинет во время приема, когда я с пациентом, стоит рядом, кладет руку мне на спину, якобы смотрит на бумаги, но прикосновение затягивается на несколько секунд дольше, чем нужно. Я вздрагиваю, отстраняюсь, но он делает вид, что ничего не произошло, улыбается пациенту и уходит.

В среду он снова вызывает меня к себе. Я прихожу, сажусь напротив него. Он говорит о графике, о том, что мне нужно будет дежурить в выходные, хотя я знаю, что это не моя очередь. Я возражаю, но он перебивает меня мягким голосом: «Вера Геннадьевна, вы же хотите, чтобы к вам хорошо относились в коллективе? Нужно быть гибкой».

Я соглашаюсь, потому что не знаю, что еще делать. Но внутри у меня все кипит от злости и бессилия.