Измена. Не по статусу

Я стою в коридоре родильного отделения, и тишина звенит в ушах после двенадцатичасовой смены. Дежурство выдалось тяжелым: две экстренных операции, одни преждевременные роды, крики, слезы, и в конце концов – долгожданный плач новорожденного, который каждый раз заставляет забыть обо всем на свете. Именно за эти моменты я и люблю свою работу.

Халат липнет к спине от усталости, ноги гудят, а в голове пульсирует тупая боль от недосыпа. Достаю телефон – три пропущенных от Сергея. Наверное, хочет рассказать о новом ресторане, который планирует открыть весной. Я улыбаюсь уголками губ. Мой муж всегда так возбуждается, когда у него появляются новые идеи. Сейчас доберусь до дома, заварю нам чай и буду слушать его планы до глубокой ночи, кивая и задавая вопросы. Это наши лучшие моменты – когда он делится со мной мечтами, а весь мир сужается до кухни нашей квартиры и его горящих глаз.

– Извините, вы Лиза Белова?

Я поднимаю голову от телефона. Передо мной стоит женщина, и она невероятно красива. Не просто красива – она совершенна, словно сошла с обложки глянцевого журнала. Пальто на ней стоит, наверное, как моя месячная зарплата – кашемировое, сливочного цвета, идеально скроенное по фигуре. Воротник отделан мехом, который мягко обрамляет точеное лицо с высокими скулами. Волосы уложены в безупречные волны цвета платины, а макияж выполнен так мастерски, что кажется естественным, хотя я, как женщина, понимаю, что на это ушло не меньше часа. Губы идеального розового оттенка растянуты в улыбке, но глаза остаются холодными, как серый мрамор.

Сумочка от известного бренда небрежно висит на изгибе локтя, а на запястье поблескивают часы, которые я видела в витрине ювелирного магазина. Цена на них заставила меня тогда сглотнуть и быстро отвести взгляд. Даже ее парфюм стоит в воздухе дорогим облаком – это что-то французское, сложное, с нотками, которые я даже не могу определить.

Я инстинктивно поправляю свой растрепавшийся хвост и прячу руки в карманы халата. Рядом с этой женщиной я чувствую себя серой мышкой – усталой, измученной, в мятом халате, от которого пахнет больницей.

– Да, это я, – отвечаю, стараясь не выдать растерянности. – А вы...?

– Юля. – Она протягивает руку в кожаной перчатке, и я машинально жму ее. – Юля Морозова. Я работаю с вашим мужем.

Сердце делает странный скачок. Работает с Сергеем? Он никогда не упоминал никакую Юлю. Хотя... в последние месяцы он вообще мало рассказывает о работе. Говорит, что хочет оставлять дела в ресторане, не тащить их домой.

– Понятно, – говорю я, хотя ничего не понимаю. – А что... В чем дело?

Юля окидывает меня взглядом с ног до головы, и я чувствую себя как под микроскопом. Ее улыбка становится еще шире, но от этого почему-то еще более холодной.

– Мне нужно с вами поговорить. – Она делает паузу, словно смакуя момент. – О Сергее.

Что-то внутри меня сжимается в тугой узел. В ее голосе есть что-то такое... интимное. Как будто она произносит не имя моего мужа, а что-то, что принадлежит ей.

– Слушаю, – выдавливаю я, хотя голос звучит чужим.

Юля медленно снимает перчатку с левой руки, и я вижу безупречный маникюр – длинные ногти цвета нюд с французским кончиком. Она подносит руку к животу, и только сейчас я замечаю едва заметную округлость под дорогим пальто.

– Я беременна, – произносит она, не сводя с меня глаз. – От Сергея.

Мир останавливается. Просто замирает, как кадр в фильме. Я слышу только стук собственного сердца и далекий шум вентиляции. Слова не доходят до сознания сразу, они словно повисают в воздухе, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять их смысл.

– Что? – шепчу я, и голос дрожит.

– Я беременна от вашего мужа, – повторяет Юля, и в ее голосе появляются металлические нотки. – Уже третий месяц. Решила, что вы должны знать, поскольку Сережа все никак не решится вам сказать. – Она произносит это так небрежно, словно сообщает прогноз погоды.

У меня подгибаются колени. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Третий месяц. Три месяца он дарил мне цветы просто так, говорил, как сильно меня любит. Все эти три месяца он целовал меня на прощание каждое утро и писал милые сообщения в течение дня.

– Это... это неправда, – бормочу я, отрицательно качая головой. – Сережа бы никогда...

– Сергей уже знает, – перебивает меня Юля, и ее улыбка становится почти хищной. – Я рассказала ему еще неделю назад. Он был в шоке, конечно, но потом... ну, что поделать. Случается.

Неделю назад. Вот почему он был таким странным, рассеянным. Вот почему отмалчивался за ужином и уходил в душ с телефоном. Я думала, у него проблемы с рестораном, переживала, пыталась поддержать. А он...

– Вы лжете, – говорю я, но слова звучат неубедительно даже для меня самой.

Юля достает из сумочки телефон в золотистом чехле и протягивает мне. На экране УЗИ. Черно-белое изображение, на котором я, благодаря своей профессии, легко различаю контуры плода. Три месяца, не меньше.

– Хотите номер телефона клиники? – насмешливо спрашивает она. – Или фотографии нашего романтического ужина в ресторане на Патриарших? А может видео наших страстных ночей? У меня их целая коллекция.

Ноги окончательно перестают меня держать. Я сползаю по стене и сажусь прямо на холодный кафельный пол. Юля смотрит на меня сверху вниз, и в ее взгляде нет ни капли сочувствия.

– Не принимайте так близко к сердцу, дорогая, – говорит она, и в ее голосе появляются издевательские нотки. – Просто вы никогда не были ему парой. Весь интернет об этом говорил после Парижа, помните?

Я молчу, обхватив голову руками. У меня просто нет слов.

– Видите? – Юля наклоняется ко мне, и ее дорогой парфюм становится удушающим. – Вы и сами понимали, что не подходите ему. Такому успешному, талантливому, красивому мужчине нужна соответствующая спутница жизни. А не... – Она окидывает меня презрительным взглядом. – Ну, вы понимаете.

Я сижу на холодном полу больничного коридора в мятом халате, с растрепанными волосами, а передо мной стоит эта идеальная женщина в дорогом пальто и рассказывает мне о том, как спит с моим мужем. Как носит от него ребенка. Как Сергей уже знает об этом уже неделю и молчит.

– Ну ладно, я побежала, – говорит Юля, натягивая перчатку обратно. – У нас с Сергеем встреча. Нужно обсудить некоторые... практические вопросы. Вы же понимаете – ребенок, будущее и все такое.

Она разворачивается, и ее каблуки цокают по кафельному полу, удаляясь. Звук эхом отражается от стен пустого коридора, становится все тише и тише, пока не растворяется совсем.

Я остаюсь одна.

Сижу на полу в коридоре родильного отделения, где сегодня помогала появиться на свет трем новым жизням, и чувствую, как моя собственная жизнь рассыпается на куски. Как все, во что я верила, все, на чем строила свое счастье, оказывается ложью.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Сергея: "Дорогая, задерживаюсь на работе. Не жди с ужином. Люблю".

Люблю.

Я смотрю на эти буквы на экране, и они кажутся мне насмешкой. Три месяца он встречается с другой женщиной. Три месяца живет двойной жизнью. Три месяца каждый день говорит мне, что любит, целует на ночь, строит планы на будущее.

А у него уже есть другое будущее. С Юлей и их ребенком.

Я сижу на холодном полу и не могу заставить себя встать. Потому что встать – это означает идти дальше. Возвращаться домой, куда придет муж с его ложью. Открывать дверь квартиры, которая больше не кажется уютным гнездышком, а превратилась в декорацию спектакля, в котором я играла роль счастливой жены, сама того не зная.

Воспоминания начинают всплывать в памяти...

Глава 1

Воспоминания накрывают меня волной, и я снова в том дворе, где прошло мое детство. Обычная московская пятиэтажка семидесятых годов постройки – серая, с облупившейся краской на подъездах и вечно открытой дверью. Наш двор был целым миром: детская площадка с покосившимися качелями, песочница, в которой всегда копались малыши, лавочки у подъездов, где по вечерам собирались бабушки.

И Сережа. Всегда Сережа.

Он жил в соседнем подъезде, квартира 23, первый этаж. Я помню каждую деталь того места: как скрипела входная дверь, как пахло борщом на лестничной площадке, как его мама, тетя Светлана, всегда встречала меня с улыбкой и предлагала чай с печеньем. Двухкомнатная квартира казалась мне такой уютной – не как наша, где мама постоянно делала замечания и требовала идеального порядка.

Мы познакомились, когда нам было по семь. Я сидела на лавочке с книжкой – даже тогда предпочитала чтение шумным играм – когда мяч покатился прямо к моим ногам. Сережа подбежал за ним, запыхавшийся, с растрепанными темными волосами и сияющими голубыми глазами.

– Извини, – сказал он, поднимая мяч. – Ты новенькая?

– Нет, – ответила я тихо. – Просто не хожу гулять.

– Почему? – он присел рядом на корточки, искренне заинтересованный.

– Книжки интереснее.

Он посмотрел на обложку – "Алиса в Стране чудес" – и кивнул с серьезным видом взрослого.

– А расскажешь мне? Я не очень хорошо читаю.

Так началась наша дружба. Я рассказывала ему книжки, а он защищал меня от дворовых хулиганов и всегда делился мороженым. Даже тогда, в семь лет, рядом с ним я чувствовала себя особенной.

А потом была школа. Обычная районная школа номер 127, три этажа красного кирпича, спортзал с покосившимися кольцами и актовый зал, где пахло пылью и старыми шторами. Мы ходили туда каждое утро вместе – я с портфелем, набитым учебниками до отказа, он с рюкзаком, в котором помимо тетрадей всегда лежало что-то съестное.

Наш класс был на втором этаже, кабинет 204. Парты старые, исцарапанные, с откидывающимися крышками, которые громко хлопали. Мария Ивановна, наша первая учительница, всегда ставила меня в пример: "Вот посмотрите на Лизу – у нее самые красивые тетрадки, самые правильные ответы". А Сережа сидел через проход от меня и корчил смешные рожицы, когда она хвалила меня, чтобы я не зазнавалась.

Я была отличницей с первого класса. Не потому что мне легко давались знания – я просто готова была учиться по двенадцать часов в день, лишь бы увидеть довольную улыбку мамы. Химия, физика, математика – все давалось мне хорошо, но больше всего я любила биологию. Когда в девятом классе нам показали фильм о том, как рождается ребенок, все девочки хихикали и отворачивались, а я смотрела, затаив дыхание. Это было чудо. Самое настоящее чудо – как из двух клеток появляется человек.

– Лизонька, ты будешь врачом, – говорила мама, гладя мои дневники с пятерками. – У тебя золотые руки и светлая голова. Поступишь в медицинский, станешь хирургом. Будешь спасать людей.

Я кивала и мечтала. Представляла себя в белом халате, серьезной и важной, помогающей людям. Поступление в медицинский институт казалось естественным, единственно правильным путем. Я изо всех сил готовилась к экзаменам – вставала в шесть утра, учила до позднего вечера, записывалась на дополнительные курсы.

А Сережа... Сережа был обычным парнем из обычной семьи. Учился на тройки с четверками, особо не напрягаясь. Зато умел делать то, что не умел никто в нашем классе – готовить.

Помню, как в седьмом классе он принес на день рождения учительницы торт, который испек сам. Все думали, что это шутка, но когда попробовали... Это было что-то невероятное. Нежное, воздушное, с кремом, который таял во рту. Учительница даже всплакнула от умиления.

– Сережка, да ты у нас настоящий повар! – говорили одноклассники.

А он смущался и краснел:

– Да ладно, ерунда какая.

Но я видела, как сияют его глаза, когда хвалят его стряпню. Видела, как он запоминает каждую реакцию, каждый отзыв.

В старших классах, когда все начали думать о будущем, Сережа робко признался, что хочет быть поваром. Реакция была предсказуемой.

– Поваром? – фыркнул Димка Петров, местный умник. – Это же не профессия для мужика! Будешь в фартучке щи варить!

– Повар – это не серьезно, – говорили учителя. – Подумай о чем-то более... перспективном. Экономист, например. Или программист.

Даже его мама, добрая тетя Света, вздыхала:

– Сережа, сынок, это же тяжело – на кухне горячо, работа грязная. Ты же умный мальчик, мог бы чего-то добиться.

Но я видела, как он готовит у себя на кухне в той двухкомнатной квартире на первом этаже. Как осторожно нарезает овощи, как пробует на вкус, морща лоб в сосредоточении. Как преображается его лицо, когда получается что-то особенно удачное.

А еще я помню, как он готовил для меня.

Первый раз это случилось в десятом классе, когда я заболела гриппом и неделю не ходила в школу. Мама была в командировке, я сидела дома одна, с температурой, питаясь чаем и сухарями. И вдруг пришел Сережа с кастрюлькой горячего куриного бульона.

– Тетя Света говорит, это лучше всяких лекарств, – сказал он, смущенно переминаясь в дверях.

Я попробовала – и это был самый вкусный бульон в моей жизни. Наваристый, золотистый, с тонкими кружочками моркови и зеленью. Он согревал не только желудок, но и душу.

– Сережа, это невероятно, – прошептала я. – Ты... у тебя талант.

Он покраснел до корней волос:

– Да брось ты, Лизка. Обычный бульон.

Но с того дня он частенько приносил мне что-то домашнее. То котлеты, которые таяли во рту, то картошку, запеченную с травами, то пирожки с яблоками, от которых пахло корицей и домашним уютом. И каждый раз говорил одно и то же:

– Лиз, ты – мой главный критик. Если тебе нравится, значит, я все делаю правильно.

А мне нравилось все. Абсолютно все. Не только потому, что было вкусно – хотя было невероятно вкусно – но и потому, что в каждом блюде я чувствовала его заботу. Его любовь, которую он не умел выразить словами, но которую вкладывал в каждую ложку, в каждый кусочек.

И постепенно, к одиннадцатому классу, что-то между нами изменилось. Мы больше не были просто лучшими друзьями. Когда он брал меня за руку, сердце начинало биться чаще. Когда смеялся над моими шутками, внутри разливалось тепло. Когда смотрел на меня своими голубыми глазами, я забывала обо всем на свете.

Но мы оба молчали. Боялись разрушить то прекрасное, что у нас было.

А потом была та школьная дискотека в актовом зале. Май, конец одиннадцатого класса, прощальный вечер. Зал украсили шарами и гирляндами, диджей крутил популярные хиты, все танцевали и веселились. Я стояла в углу в своем лучшем платье – простом синем сарафане, который мама купила на рынке, – и смотрела, как одноклассники кружатся в танце.

И вдруг Сережа подошел ко мне. Взволнованный, красивый в белой рубашке, которую явно выгладила тетя Света.

– Лиза, – сказал он, протягивая руку. – Потанцуешь со мной?

Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и взяла его руку. Мы вышли на середину зала под медленную песню – не помню какую, но помню, что она была прекрасной. Он обнял меня за талию, я положила руки ему на плечи, и мы медленно покачивались в такт музыке.

– Лизка, – прошептал он мне на ухо, – я... я давно хотел тебе сказать...

Но тут музыка закончилась, и он не договорил. Мы стояли, глядя друг другу в глаза, а вокруг уже начинался быстрый танец, и нас растолкали другие пары.

После дискотеки он проводил меня домой. Мы шли по пустым вечерним улицам, и между нами висела какая-то особенная, почти электрическая тишина. И вдруг начался дождь. Сначала легкий, потом все сильнее и сильнее.

– Быстрее! – закричал Сережа, хватая меня за руку.

Мы побежали к ближайшему подъезду и забились в дверной проем, мокрые, смеющиеся, запыхавшиеся. Мои волосы растрепались и прилипли к лицу, платье намокло и стало совсем невзрачным. Но когда я подняла глаза, Сережа смотрел на меня так, словно я была самой красивой девочкой на свете.

– Лиза, – тихо сказал он, поправляя мне прядь волос, – я люблю тебя. Давно уже. С самого детства, наверное.

И он поцеловал меня. Осторожно, нежно. Первый поцелуй под дождем, в дверном проеме чужого подъезда, с капельками воды на ресницах и вкусом счастья на губах.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, когда мы наконец оторвались друг от друга.

И это была правда. Самая чистая, самая искренняя правда в моей жизни.

– Будем вместе навсегда? – спросил он, обнимая меня крепче.

– Навсегда, – кивнула я.

Мы стояли под дождем и строили планы. Я поступлю в медицинский, он пойдет учиться на повара – несмотря на все насмешки и непонимание. Мы поженимся, как только получим образование. У нас будет семья, дети, собака. Мы будем счастливы.

Тогда все казалось таким простым и ясным. Но уже через месяц, когда пришло время подавать документы, реальность врезалась в наши мечты как ледяная стена.

Глава 2

Двенадцать лет назад

– Лиза, ты что, с ума сошла? – мама смотрит на меня так, словно я объявляю, что хочу стать цирковой акробаткой. – В медучилище? У нас в городе? Ты же отличница! Ты можешь поступить в любой институт Москвы!

Мы сидим на кухне нашей трехкомнатной квартиры, и мама нервно курит у открытого окна. Передо мной лежат два комплекта документов: один для подачи в Московский медицинский институт, другой для местного медучилища.

– Мам, но я не хочу уезжать, – говорю я, чувствуя, как внутри все сжимается от отчаяния. – Понимаешь, у меня тут... у нас с Сережей...

– Сережей! – мама резко поворачивается ко мне, и сигарета дрожит в ее пальцах. – Лизонька, миленькая, ты же умная девочка. Неужели не понимаешь? Ты губишь свое будущее ради мальчишки, который даже толком не знает, чего хочет от жизни!

– Он знает! Он хочет быть поваром, и у него талант, мам. Если бы ты видела, как он готовит...

– Поваром! – мама всплескивает руками. – Господи, очнись! Это же никому не нужная профессия! Будет всю жизнь в подвале какой-нибудь столовой возиться, получать копейки. А ты... ты можешь стать врачом, настоящим врачом! Спасать людей, делать карьеру, иметь уважение в обществе!

Я молчу, сжимая в руках паспорт. Внутри идет настоящая война. Часть меня понимает, что мама права: медицинский институт даст мне гораздо больше возможностей. Но другая часть, большая и сильная, кричит: "Не могу без него! Не хочу жить в другом городе, учиться пять лет, видеть его только на каникулах!"

Вечером я встречаюсь с Сережей в нашем дворе. Он сидит на той же лавочке, где мы познакомились, и в руках у него букетик ромашек с соседней клумбы.

– Для моей будущей докторши, – улыбается он, протягивая цветы.

Я беру ромашки, и внутри что-то переворачивается. Будущей докторши. А что, если мама права? Что, если я действительно совершаю глупость?

– Сережа, – говорю тихо, – а что, если мне все-таки поступить в институт? В Москву?

Улыбка медленно сползает с его лица.

– Как это? – спрашивает он. – Мы же договариваемся. Ты в медучилище, я в кулинарный колледж. Будем вместе.

– Но подумай сам, ведь институт дает гораздо больше возможностей. Я смогу стать настоящим врачом, не просто медсестрой...

– То есть медсестра – это не настоящая профессия? – в его голосе появляются обиженные нотки.

– Нет, не так! Просто... – я ищу слова. – Просто я могла бы большего добиться.

Он молчит долго, смотрит на свои руки.

– Понятно, – наконец говорит. – Значит, карьера важнее нас.

– Сережа, ну почему ты так? Пять лет пролетят быстро...

– Пять лет? – он поднимает на меня глаза. – Лиз, а ты думаешь о том, что будет со мной эти пять лет? Я буду учиться здесь один, работать один, жить один. А ты там, в Москве, среди умных красивых студентов...

– Я не изменюсь! Я буду любить только тебя!

– Сейчас ты так думаешь. А потом... там же будут парни гораздо интереснее меня. Будущие врачи, а не какой-то повар из провинции.

В его словах столько боли и неуверенности в себе, что сердце разрывается.

– Не говори так, – шепчу я. – Ты самый лучший. Самый талантливый. И я никого не смогу полюбить, кроме тебя.

Он обнимает меня крепко-крепко, и мы сидим так, прижавшись друг к другу, а внутри меня идет настоящий ураган.

Следующие два дня я мечусь как загнанная. Мама каждые полчаса напоминает о сроках подачи документов. Подруги наперебой дают советы.

– Лизка, ты что, дура? – говорит Катька Волкова, которая сама поступает на экономический. – Из-за пацана карьеру рушить? Да он и сам через год забудет тебя! Посмотри на мою сестру – тоже была влюблена в школе по уши, а теперь замуж за другого выходит.

– Не слушай ее, – шепчет Настя Петрова. – Любовь – это главное в жизни. Без нее все остальное не имеет смысла.

Но больше всего меня добивают разговоры в учительской, которые я случайно подслушиваю, когда прихожу за справкой.

– Белова решила в медучилище поступать, – говорит завуч. – Жалко девочку. Такая способная, может в институт попасть легко.

– Да это все из-за мальчика, – отвечает наша классная. – Совсем голову потеряла. Говорила с ней, бесполезно. Не хочет расставаться с ним.

– Эх, молодежь. Думают, что любовь на всю жизнь. А потом плачут.

– Ну, ничего, – вздыхает завуч. – Медсестры тоже нужны. Хоть не врач, но все-таки медицина.

Я стою за дверью и чувствую, как щеки пылают от стыда и злости. "Жалко девочку". "Голову теряет". "Хоть не врач". Их слова больно ранят, но упрямство внутри пересиливает.

Нет. Я не брошу Сережу. Не предам нашу любовь ради чужого одобрения.

Тем же вечером я прихожу к нему домой. Тетя Света встречает меня на пороге с тревожным лицом.

– Лизонька, заходи. Сережа на кухне, что-то колдует. Мрачный такой ходит, ни с кем не разговаривает.

Я прохожу в их маленькую кухню, где пахнет чем-то невероятно вкусным. Сережа стоит у плиты спиной ко мне, помешивая что-то в сковороде. Плечи напряжены, в каждом движении чувствуется подавленная злость.

– Привет, – говорю тихо.

Он не оборачивается.

– Решила? – спрашивает сухо.

– Да, – отвечаю, и голос дрожит. – Остаюсь. Подаю документы в медучилище.

Сережа замирает. Ложка повисает в воздухе. Потом он медленно поворачивается ко мне, и на лице недоверие.

– Правда? – шепчет он.

– Правда, – киваю я. – Не могу без тебя, Сережа. Никуда не поеду.

Он бросается ко мне, подхватывает на руки и кружит по маленькой кухне. На плите что-то шипит и брызжет, но ему все равно.

– Лизка, моя дорогая, – приговаривает он, покрывая лицо поцелуями. – Я так боялся... так боялся тебя потерять...

– Никогда меня не потеряешь, – обещаю я, обнимая его за шею. – Мы же навсегда, помнишь?

– Навсегда, – повторяет он, и в глазах снова появляется тот мальчишеский восторг, который я так люблю.

Но от маминой реакции мне хочется провалиться сквозь землю.

– Ты что наделала? – кричит она, размахивая справкой из медучилища. – Лиза, ты понимаешь, что перечеркиваешь свое будущее? Ради кого? Ради мальчишки, который через пару лет найдет себе кого-то помоложе и покрасивее!

– Мама, не смей так говорить о Сереже! – кричу я в ответ. – Ты его даже не знаешь толком!

– Знаю! – мама швыряет справку на стол. – Знаю таких! Красивые, обаятельные, а в голове ветер! И ты из-за него...

Она плачет. Моя сильная, уверенная мама плачет, и это страшнее всех криков.

– Мамочка, – подхожу я к ней, обнимаю за плечи. – Не плачь, пожалуйста. Я буду хорошо учиться, стану отличной медсестрой. А Сережа... он не бросит меня. Он любит.

– Дай-то бог, – всхлипывает мама. – Дай-то бог, чтобы ты была права.

И мы вместе поступаем: я в медучилище, Сережа в кулинарный колледж. Учебные заведения находятся в разных концах города, программы совершенно не совпадают, но мы счастливы просто оттого, что остаемся в одном городе.

***

Первые месяцы все идет хорошо. Я с головой погружаюсь в изучение анатомии, физиологии, основ сестринского дела. Оказывается, быть медсестрой – это не просто ставить уколы и измерять давление. Это огромная ответственность, знания, умение принимать решения в критических ситуациях.

Сережа тоже увлеченно изучает технологию приготовления блюд, товароведение, организацию общественного питания. По вечерам мы встречаемся и взахлеб рассказываем друг другу о том, что узнали нового.

– Лиз, а ты знаешь, что существует больше пятидесяти способов нарезки овощей? – горящими глазами рассказывает он. – И от способа нарезки зависит не только внешний вид блюда, но и вкус!

– А ты знаешь, – отвечаю я, – что в организме человека больше семидесяти триллионов клеток, и каждая выполняет свою функцию? Это же чудо какое!

Мы как два одержимых ученых, и нам не до развлечений, которыми увлекаются наши сверстники. Пока другие ходят на дискотеки и вечеринки, мы сидим дома с учебниками и мечтаем о будущем.

– Сережа, – говорю я однажды вечером, – а что если нам съехать от родителей?