Проклятие Кукуя. Тайны и были Немецкой слободы и её обитателей

Но есть свидетельства того, что именно Лефорт стал одной из причин стрелецкого бунта. «Ненависть, которую питают все москвичи к генералу Лефорту и каждому немцу» зажгла фитиль народного возмущения. Летом 1698 года стрельцы в челобитной боярину А. С. Шеину жаловались, что «…в том же (1695 – прим. автора) году будучи под Азовом, умышлением еретика, иноземца Францка Лефорта,.. чин (отряд – прим. автора) их московских стрельцов подвёл он, Францко, под стену безвременно (не в то время – прим. автора) и, ставя в самых нужных в кровех местах, побито их множество…». Некоторые специалисты считают, что в первом Азовском походе из-за некомпетентности Лефорта погибло три тысячи солдат из его отряда.

Немец. Худ. С. Иванов

Вот почему стрельцы «намеревались зажечь всё Немецкое предместье, разграбить и истребить его, немцев всех до одного перебить…», – писал немецкий дипломат Иоганн Корб. – «Один стрелец, утверждавший, что генерал Лефорт подал повод к восстанию, был подвергнут допросу самим царём в присутствии Лефорта: царь спрашивал, знает ли он названного генерала, какими прегрешениями заслужил тот всеобщую ненависть и признаёт ли стрелец действительными случайно возведённые на Лефорта преступления… Царь распорядился колесовать этого стрельца главным образом за то, что он осмелился назвать генерала Лефорта виновником царского путешествия.».

С подавления стрелецкого бунта они окончательно стали неразлучными друзьями, и Пётр сделал Лефорта советчиком в делах Европы, торговли, войны и флота. Об этом царь высказался так: «Гораздо пристал с охотою учиться геометрии и фортификации; тако сей Франц чрез сей случай стал при дворе быть безпрестанно в комнатах с нами.».

Однако, это не мешало царским привычкам. На пиру в Немецкой слободе у полковника Чамберса «его царское величество схватил генерала Лефорта, поверг его на землю и топтал ногами», – вспоминал неусыпный Корб.

Отныне царь часто гостил в Немецкой слободе. Сюда он наезжал со своими приближенными целыми «поездами». Князь Б. И. Куракин, хорошо знавший окружение Петра, поясняет: «Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы…».

О том шабаше можно судить по фактам, рассказанным В. О. Ключевским в «Русской истории»: «Однажды в 1691 г. Пётр напросился к Гордону обедать, ужинать и даже ночевать. Гостей набралось 85 человек. После ужина все гости расположились на ночлег по-бивачному, вповалку, а на другой день все двинулись обедать к Лефорту. Последний, нося чины генерала и адмирала, был, собственно, министром пиров и увеселений, и в построенном для него на Яузе дворце (имеется в виду большая деревянная пристройка к первому дому Лефорта – прим. автора) компания по временам запиралась дня на три, по словам князя Куракина, „для пьянства, столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать“. Уцелевшие от таких побоищ с „Ивашкой Хмельницким“ хворали по нескольку дней; только Пётр поутру просыпался и бежал на работу как ни в чём не бывало.».

Потом В. О. Ключевский уточняет: «…Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами, – словом, душа-человек или „дебошан французский“, как суммарно характеризует его князь Куракин, один из царских спальников в этой компании.».

Умел Лефорт угодить царю! Здесь Пётр научился «танцевать по-польски с одной практики… В его доме, – открывает секрет Куракин, – первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться, и амур начал первой быть к одной дочери купеческой, названной Анной Ивановной Монсова. Правда, девица была изрядная и умная. Тут же в доме Лефорта началось дебошство, пьянство такое великое, что невозможно описать…».

И вот уже 20 июня, а потом 22 октября, 1691 года царь официально присутствовал на пиру в доме Иоганна-Георга Монса.

По некоторым свидетельствам Иоганн-Георг Монс (по другим источникам – Монсон – прим. автора) считался бондарем, именовался виноторговцем или даже золотых дел мастером, а другие свидетельствуют, что он слыл отпетым карточным шулером! Доподлинно известно лишь то, что Иоганн-Георг был сыном обер-вахмистра кавалерии Тиллемана Монса и Маргариты, урожденной Роббен.

Дом Иоганна-Георга Монса. Современная реконструкция

Родился Монс в Вестфалии. В 1657—1659 годах будто обучался бочарному ремеслу в Вормсе. Во второй половине XVII века Иоганн-Георг приехал с семьей в Россию и поселился в Москве. К 1690 году он уже имел собственный дом и входил в круг зажиточных жителей Немецкой слободы.

Но молодого Петра притягивал дом Монса, конечно же, из-за доступности его дочки Анны (Анна-Маргрета фон Монсон – прим. автора). Она стала царской фавориткой более чем на десять лет! Государь привязался к ней намертво и из-за этого не только развёлся со своей женой царицей Евдокией Лопухиной, родившей ему наследника, но и даже думал жениться на Анне.

С поры их первого знакомства Анна Монс была принята в лучшем обществе Немецкой слободы и вместе со своей сестрой Модестой Балк и матерью Матреной (Модестой) Ефимовной (Фильевной) Монс, урождённой Могерфляйш (Моргелис) входила в «кумпанию» – ближний круг Петра.

«Компания Петра, – рассказывает В. О. Ключевский – …он вполне отдался своим привычным занятиям, весь ушёл в „марсовы потехи“. Это теснее сблизило его с Немецкой слободой: оттуда вызывал он генералов и офицеров для строевого и артиллерийского обучения своих потешных, для руководства манёврами, часто сам туда ездил запросто, обедал и ужинал у старого служаки генерала Гордона и у других иноземцев. Слободские знакомства расширили первоначальную „кумпанию“ Петра. К комнатным стольникам и спальникам, к потешным конюхам и пушкарям присоединились бродяги с Кокуя.».

Князь Ф. Ю. Ромодановский. Неизв. худ. XVIII в.

Далее наш историк уточняет: «…Иногда здесь появлялся и степенный шотландец, пожилой, осторожный и аккуратный генерал Патрик Гордон, наёмная сабля, служившая в семи ордах семи царям, по выражению нашей былины. Если иноземцев принимали в компанию как своих, русских, то двое русских играли в ней роли иноземцев. То были потешные генералиссимусы князь Ф. Ю. Ромодановский, носивший имя Фридриха, главнокомандующий новой солдатской армией, король Пресбургский, облечённый обширными полицейскими полномочиями, начальник розыскного Преображенского приказа, министр кнута и пыточного застенка, «собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян по вся дни», но по-собачьи преданный Петру, и И. И. Бутурлин, король польский или по своей столице царь Семёновский, командир старой, преимущественно стрелецкой армии, «человек злорадный и пьяный и мздоимливый».

Воевода И. И. Бутурлин. Неизв. худ. XVIII в.

Обе армии ненавидели одна другую заправской, не потешной ненавистью, разрешавшейся настоящими, не символическими драками. Эта компания была смесь племен, наречий, состояний. Чтобы видеть, как в ней объяснялись друг с другом, достаточно привести две строчки из русского письма, какое Лефорт написал Петру французскими буквами в 1696 году, двадцать лет спустя по прибытии в Россию: SlavouBoghstotiprecholsdorovaougorrodvoronets. Daj Boc ifso dobro sauersit I che Moscva sdorovou buit (здорову быть). Но ведь и сам Петр в письмах к Меншикову делал русскими буквами такие немецкие надписи: мейн либсте камарат, мейн бест фринт, а архангельского воеводу Ф. М. Апраксина величал в письмах просто иностранным алфавитом: MinHerGeuverneurArchangel. В компании обходились без чинов: раз Пётр сильно упрекнул этого Апраксина за то, что тот писал «с зельными чинами, чего не люблю, а тебе можно знать для того, что ты нашей компании, как писать».

Эта компания постепенно и заменила Петру домашний очаг. Брак Петра с Евдокией Лопухиной был делом интриги Нарышкиных и Тихона Стрешнева: неумная, суеверная и вздорная, Евдокия была совсем не пара своему мужу. Согласие держалось, только пока он и она не понимали друг друга, а свекровь, невзлюбившая невестку, ускорила неизбежный разлад. По своему образу жизни Пётр часто и надолго отлучался из дома; это охлаждало, а охлаждение учащало отлучки.

При таких условиях у Петра сложилась жизнь какого-то бездомного, бродячего студента. Он ведёт усиленные военные экзерциции, сам изготовляет и пускает замысловатые и опасные фейерверки, производит смотры и строгие учения, предпринимает походы, большие маневры с примерными сражениями, оставляющими после себя немало раненых, даже убитых, испытывает новые пушки, один, без мастеров и плотников, строит на Яузе речную яхту со всей отделкой, берет у Гордона или через него выписывает из-за границы книги по артиллерии, учится, наблюдает, всё пробует, расспрашивает иноземцев о военном деле и о делах европейских и при этом обедает и ночует, где придется, то у кого-нибудь в Немецкой слободе, чаще на полковом дворе в Преображенском у сержанта Буженинова, всего реже дома, только по временам приезжает пообедать к матери.».