Мама, хватит!

А мама… Ну, мама же не выбирает, с кем ей быть близкой… У нее есть дети, с ними она и близка. Или, получается, все-таки выбирает? Таня вот уверена, что с ней мама не была близка, а со мной была. Хотя какое это сейчас имеет значение?.. Деньги – вот что, оказывается, важно…

– Что, наследство делите? – вывел меня из задумчивости мамин голос. Судя по направлению звука, она стояла у раковины, и я еле сдержалась, чтобы не повернуть туда голову. – Но вы что-то торопитесь, детишки, – съязвила она. – Рановато взялись за дело, полгода подождать придется.

«Мама, хватит!» – мысленно прокричала я, закатывая глаза.

– Не закатывай глаза, – в один голос сказали мама и Таня. У меня эти самые глаза чуть не выпали от неожиданности. – Деньги сейчас очень нужны, сама знаешь, – продолжила Таня. – Чтобы маму похоронить, Игорь в долги залез. А у нас и так ипотека и на машину кредит еще. Может, была у мамы наличка или на карте хорошая сумма, чтобы можно было нам долги раздать, а?

«Ну, что скажешь, мам? – мысленно обратилась к ней я. – Деньги-то твои… Поможем Тане?»

– А большой долг на похороны? – услышала я свой голос.

– Двести тысяч, – ответила Таня. Моя челюсть рухнула на пол. – Ты еще давала семьдесят, я помню. Вот все и ушло.

– Да уж, такое бабло в землю зарыли, – покачала головой мама. – Я знаю, о чем ты думаешь, – обратилась она ко мне. – Что мы должны все деньги отдать, помочь Тане долг погасить… Да уж… Не вовремя я померла… («А кто, простите, помирает вовремя?» – удивилась про себя я). – Я-то думала, на первоначальный взнос тебе на ипотеку накоплю, а вот фиг, – продолжила мама. – Короче, расклад такой. Семьдесят тысяч на карте, двадцать под кроватью в банке, сто двадцать на сберкнижке. Но те, что на вкладе, вы получите только через полгода, я так полагаю. Теперь ты знаешь. Что делать с этими деньгами, решай сама.

– Я знаю пин-код от маминой карты, – сказала я Тане. – Баланс ты можешь сама проверить. – Она взяла старенький мамин «Самсунг», потыкала кнопки.

– Семьдесят тысяч, – озвучила она известную мне информацию. – Да и нафиг пин-код? Я же так могу их себе перевести. – Она снова начала нажимать кнопки.

Я ушла в мамину спальню и вернулась с небольшой банкой из-под огурцов.

– Вот еще, – я поставила банку на стол.

– Сколько там? – откликнулась Таня.

– Не знаю. Посчитай.

Она отвинтила крышку, пошуршала купюрами.

– Двадцать тысяч. Итого девяносто… А у тебя деньги есть? – посмотрела сестра на меня.

– Только на билет да так, по мелочи.

– Еще на книжке деньги по-любому есть, но до них сейчас не доберешься, – задумчиво сказала Таня. – На квартиру, как я понимаю, ты не претендуешь, – задала она новый вопрос в лоб.

– Нет.

– Хорошо. Я, правда, продавать ее не планирую. И сдавать вроде не хочу… не знаю, что с ней делать. Может, Никитку тут сторожем поселить? Да начнет поди компании водить, курить по всем углам, сожжет еще все на хрен… подумаю, в общем. Ты как, через полгода опять приедешь с остатками имущества разбираться или сразу отказ напишешь в мою пользу?

– Вот же б…! – выругалась мама. – Прости, Господи, нельзя так о своих детях говорить! Вот же пройда! А еще удивляется, что это мы с ней близки не были! Какое к черту близки, если тут одни бабки на уме! – горячилась она. – А ты, – переключилась она на меня, – так все ей и отдашь, гордая ты наша и самостоятельная?! Смотри, дощедришься, так и проживешь всю жизнь с голой жопой, ничего у тебя не будет! – В ее крике начали появляться слезы. – Почему ты о себе ни в какую не хочешь думать, а?! Как я тебя умудрилась такой вырастить?! Чье это добро, чей это дебильный характер, папаши твоего, пьяницы?! Родственников его трухлявых?!

Я не выдержала и вышла из кухни.

– Ты куда? – удивилась Таня.

– Плохо стало… – ответила я, закрывая за собой двери в спальню.

Вот и слезы, здрасьте, приехали. Меня затрясло от рыданий, сердце и горло стали как-то нехорошо сжиматься, голова отозвалась резкой болью. Я заскулила, повалилась на кровать, скрючилась, пытаясь исчезнуть, не быть. Я так глубоко упала в эту неожиданную и оттого спасительную истерику, что даже не сразу почувствовала, что меня кто-то гладит.

– Вась, ну Вась… Ну не реви… – услышала я Танин голос. – Ну прости, пожалуйста… Я не думала, что ты так на это отреагируешь… Да не надо мне ничего, никакого отказа… Хочешь, я на тебя его напишу? Тебе вон квартиру в Москве купить надо, на первый взнос как раз деньги нужны… Ну, не плачь, Вась…

Мама была тут же, стояла у окна, но ничего не говорила. «Да уж, семья, – подумала я, продолжая судорожно всхлипывать, – великая сила. Какое одобрение, какая взаимовыручка, какая поддержка? Хочется бросить все и сбежать на необитаемый остров. Только где он? И поможет ли этот побег? Сбежала же вроде в свою Москву – и что толку? Может, вернуться? Что там тетя Галя, мама говорили? Не справлюсь?»

Постепенно истерика сходила на нет, рыдания становились менее судорожными, слезы уже не лились водопадом, капали по одной. Таня встала, задернула плотные шторы.

– Поспи, – посоветовала она. – А я на работу съезжу. Вернусь, когда вернусь. Заодно пожрать чего-нибудь куплю.

***

Я проснулась второй раз за день, но теперь какой-то уставшей и даже постаревшей. Еле-еле разодрала опухшие веки, вспомнила бившую меня пару часов назад истерику и сжалась от стыда. Какой позор! А главное – вечно я так: креплюсь до последнего, терплю изо всех сил, потом лавина чувств в клочки разносит мое самообладание – причем непременно у кого-нибудь на глазах – и сразу после этого я начинаю гнобить себя за проявленную слабость. Хотя, спрашивается, какой в этом смысл? Разве оттого, что я назову себя последними словами, что-то изменится, исправится? Как бы не так. Только ненависть к себе станет в сто раз сильнее… И нет бы поддержать себя, успокоить, мысленно показать средний палец всем, кого могла оскорбить моя истерика… Фигушки. Все, что я могу – заесть мнимый позор сладким… Я тяжело вздохнула. Дрянной характер. Совершенно дрянной… Впрочем, дома, кажется, есть какие-то вкусняхи. «Надо проверить», – подумала я и поплелась на кухню за дозой.

Таня еще не возвращалась, а вот мама была тут как тут. И, что удивительно, сияла, словно новенький БМВ после автомойки.

– Я Кентервильское привидение! – радостно заявила она. «Ну хоть кто-то счастлив», – подумала я про себя. Потом вспомнила, что мама вообще-то умерла, и мне снова стало стыдно. Слава Богу, ей было не до моих терзаний. – Я ходила Галку пугать на даче, гремела там ведрами у нее в сарае! – мама откровенно веселилась. – Слышала бы ты, как она орала! Даже метелкой тыкала там по углам, нечистью меня обзывала! – потом она внезапно стала серьезной. – Ой, слушай, так я, получается, какие-то вещи трогать могу, перемещать, что ли, и меня другие могут услышать, не только ты?.. – она попыталась взять стакан, но не смогла, прозрачная рука прошла сквозь него. – А почему тогда сейчас не получается? Ой, Ричард, Линда! – мама увидела котов. Линда тоже смотрела прямо на нее. – Идите, идите скорее ко мне!

Линда посмотрела несколько секунд, потом муркнула и подошла. Я обратила внимание, что если со стаканом у мамы не вышло, то кошку она точно смогла потрогать. Линда мурчала и терлась о мамины руки, а мама гладила ее, что-то приговаривая.

– Может, это как-то связано с силой чувства, которое испытываешь, или что-то в этом роде? – выразила я мысль вслух.

– Что связано? – не поняла мама. – Или ты не мне? Ах ты мой кукушонок, – снова обратилась она к Линде. – Мама по тебе скучает. А ты скучаешь по мамочке?

– Я имею в виду, что ты только тогда можешь передвигать предметы, трогать что-то или кого-то, как котов, например, когда испытываешь сильное чувство. К котам – любовь, к Галке – ненависть и злобу…

Мама подняла на меня взгляд.

– Смотрю, ты осуждаешь меня за ненависть к Галке? – уточнила она, продолжая гладить кошку.

– Скажем так, я не приветствую такое сильное проявление отрицательных чувств. Да, тетя Галя вызывает мало приятных эмоций, но зачем ее так ненавидеть?

– А может, у меня на то свои причины есть, о которых я не хотела бы говорить? – ядовито сказала мама. – И вообще, твоя эта убогая толерантность просто ужасна. Бесит! – вскрикнула она. – При жизни надо всех уважать и обо всех хорошо обзываться – тьфу, отзываться! Подохнешь – то же самое: будь добр выбирать выражения! А я вот не хочу выбирать! И никогда не хотела! Зато хочу, наконец, хотя бы сейчас, когда меня уже как бы и нет, называть вещи своими именами. Галку – стервой косорылой, тебя – чересчур, отвратительно осторожной! Я хочу сказать, что меня бесит, что ты не признаешь мое право говорить то, что хочется, и оскорбляет твое молчаливое осуждение! Ты и сама испытываешь подобные же чувства к некоторым людям! Получается, тебе можно, а другим нельзя?!

– Да, – подтвердила я, – испытываю. И ненавижу себя за это! – внезапно заорала я. – Я ненавижу себя за то, что из всех чувств, которые я оказываюсь способна испытывать с такой силой, я испытываю только ненависть! И каждый раз, когда меня душит гнев, когда мне хочется раздавать пинки, бить тех, кто слабее и вообще не виноват, потому что не понимает, что делает – каждый раз, когда я впадаю в эту ярость, я вижу твое перекошенное от злобы лицо! И мне становится страшно оттого, что можно так ненавидеть, оттого что я могу так ненавидеть, оттого что в этом плане я абсолютная твоя дочь, плоть от плоти, кровь от крови! Я не хочу такой быть! Это ужасно! – закончила я уже в слезах, закрыв глаза руками.

Мама ничего не отвечала, не издавала буквально ни звука. Но я чувствовала, что она здесь, что она не пропала, как тогда, на кладбище. Истерика моя в этот раз оказалась слабоватой, слезы быстро иссякли, и сидеть с руками у лица было как-то бессмысленно. Я убрала их и посмотрела на маму. Она не поднимала головы.

– Прости, пожалуйста, – прошептала я. – Я не хотела говорить… это все.

Мама невесело усмехнулась.

– Ты не хотела этого говорить, но сказала. Значит, все-таки хотела, – резюмировала она. – Да уж… Прекрасное время – смерть… Можно столько интересного о себе узнать… Например, что думает о тебе любимая дочь… Вон что, оказывается, думает. Не хочет быть похожей на меня… Хотя чему удивляться? История всегда повторяется, просто действующие лица другие… Я тоже когда-то своей маме такой скандал закатила… Мы просто ужасно поругались, впервые так сильно, наверное. Естественно, из-за сущей ерунды. Но не важно. В общем, я прямо как ты орала, что не хочу быть похожей на нее, что она деревенская бабка в свои пятьдесят два года, а я хочу в город, хочу быть молодой и красивой даже в шестьдесят. С парнями хочу встречаться, нравиться всем, на танцы ходить и в кино, а не огород без конца перекапывать и жуков колорадских с картошки собирать. Я правда так хотела. А детей, семью не особо хотела… – добавила она тише. – У меня почти все одноклассницы к тому времени – мне уже лет двадцать пять было – все замуж повышли или так, без мужей родили. А я не хотела… Ответственности не хотела или любить, как ты говоришь, не умела, – не знаю. Ну, и уехала после этой ссоры… Не писала ей месяца три, она мне тоже. Потом решила свеликодушничать, поехала – «давай, мол, помиримся, не чужие люди все-таки». Духи ее любимые купила, приехала. А мама два месяца как умерла, инсульт… Мне писали, но я тогда как раз с очередной квартиры съезжала, видимо, на старый адрес телеграмму приносили, но меня уже не застали, как-то так получилось… Ухмылка судьбы… Состояние мое было не передать… Сестры двоюродные – они там же, в деревне жили – думали, что меня рядом похоронить придется… Я с могилы маминой три дня не сходила, не ела, не пила, только ревела и орала «мамочка, прости меня»… А потом внезапно встала и ушла оттуда… Просто встала и ушла… Может, сон мне какой приснился…

– Ты думаешь, она тебя простила за ту ссору? – спросила я глухо.

– Да там и прощать-то не надо было. Еще в день после ссоры, когда я уезжала, гордая и неприступная, она обняла меня и сказала, что все понимает и не сердится на меня… Она вообще была такая… светлая, ни на кого зла не держала, всем старалась помочь. Каждому поступку могла найти объяснение, говорила, что не надо никого судить строго… Я только сейчас поняла, как я все-таки хотела бы быть похожей на нее… Но у меня не получилось… Да, я злая. Злость есть в каждом человеке, в ком-то поменьше, в ком-то побольше. В тебе тоже есть злость и ненависть. Ты просто не хочешь их признать и принять. А надо бы… Так оно легче.

В замке повернулся ключ. Таня. Мы с мамой и не слышали, как она подъехала. Через минуту сестра зашла на кухню.

– А, ты тут. Привет, – сказала она, подошла к чайнику, потрогала, включила. – Чего чай не пьешь? Ты недавно встала? – она посмотрела на меня.

– Да, недавно, – ответила я. – Ты как съездила?

– Нормально, – Таня закурила. – Продавцов там погоняла, а то сидят, задницу ни один от табуретки отрывать не хочет. А денег при этом хотят больших, прикинь? – сделала она большие глаза. – Ну, я им там за жизнь рассказала, что и как нужно делать, чтобы деньги были. А пока одной штраф за опоздание выписала, девки на нее пожаловались. Я им говорю: «А у нас за жалобы тоже штрафы положены, щас и вам выпишу!» – Таня хохотнула. – Они сразу всполошились, как курицы, забегали, закудахтали. Я говорю: «Да не ссыте, тетя Таня пошутила». Такая вот тетя Таня шутница. Ты что расскажешь?

– Да ничего, наверное, – попробовала улыбнуться я. – Что мне рассказывать? Тут вот все дома, в Москве у меня тоже ничего особенного не происходит.

– Ну! В Москве должно происходить что-нибудь интересное – это ж Москва! Клубы, рестораны, все эти деловые, молодые, красивые из Инстаграма – они ж там прямо по улице должны ходить, хватай и беги! Просто ты не хочешь брать от жизни все, да? Боишься? – посмотрела на меня Таня. – Эх, Вась, Вась… Так ведь вся жизнь пройдет, а ты ни разу и не грешила по-настоящему.

Я не знала, что сказать. Понятно, что сестра имела в виду не все семь (или сколько их там, восемь?) смертных грехов, а один конкретный – блуд. Да, с ним у меня, определенно, отношения не складывались. Зависть, алчность, уныние, чревоугодие – это всегда пожалуйста, в любое время суток. А блуд… Конечно, мне хотелось – как там мама сказала, «нравиться всем»? Но переводить это «в горизонтальную плоскость», спать со всеми подряд, заниматься сексом ради секса? Я противилась самой этой мысли. Хотя какая-то часть меня, похоже, требовала именно этого. Однако до сих пор мне удавалось держать этого чертика в коробочке. Ради чего я «свое сокровище в кулак зажала», как любила повторять одна из моих подруг, я не знала. Психолог со стажем, конечно, из меня правду с легкостью бы достал. Указал на проблемы в отношениях с отцом, низкую самооценку, нелюбовь к себе. Но к психологам я не ходила…

– Может, выпьем сегодня? – спросила Таня. – Поговорим, маму помянем.

– А тебе завтра ехать разве никуда не надо? – уточнила я.

– Неа, – ответила сестра. – Муж в командировке, Никитос там сам разберется, как котел включить, не маленький. Да и лень. И тебя вот так когда еще увижу? Из Москвы не наездишься, дорого же.

– Ну, что ж, выпить – так выпить, – сказала я.

– Ага, давайте-давайте, бухайте. Наследственность-то у вас ого-го, добухаетесь до белой горячки, – вставила свое слово мама. – Ведь просила же вас не пить. Нет, и вы туда же, куда ваш папаня ухнул, хотите! Алкашихи! – припечатала она.

«Мама, хватит!» – мысленно завопила я, но мама внезапно пропала.

– Вась, ты чего в угол уставилась, будто черта увидела? – спросила Таня.

– Тась, – я впервые за долгое время назвала ее именем, которым иногда звал ее папа. Таня вздрогнула. – Тась, – повторила я, – мне нужно тебе что-то сказать… Но я не знаю, как…

– Ты что, беременная от кого-то? Или в долги залезла? – посерьезнела Таня.

– Тань, ну почему я обязательно должна быть от кого-то беременна или непременно в долгах? Почему от меня ждут именно этого? Почему не того, что я заработала миллиард на инвестициях или выиграла квартиру в лотерею? Или что хотя бы Брэда Питта охмурила и замуж он меня позвал?

– Брэд Питт, сдается мне, кого-то другого замуж позвал, не? А в лотерею выиграть невозможно, как и миллиард на инвестициях заработать в твоем случае. Ты ж фуфлолог, какие инвестиции?!

– Спасибо, дорогая семья, что всю жизнь верили в меня и продолжаете верить, – сказала я Тане, наивно надеясь, что это каким-нибудь образом услышит мама.

– Пожалуйста, – не осталась в долгу сестра. – Так что ты там хотела рассказать? Говори. Хотя давай лучше сперва все-таки выпьем.

***

Мы редко проводили время с сестрой вот так, вдвоем. Дружны мы были только в очень глубоком детстве, когда деньги росли на деревьях, люди играли не друг в друга, а в куклы, и самой большой трагедией было то, что на день рождения никому из нас опять не подарили щенка.

Подростковый возраст развел нас с Таней в разные стороны. Она всегда пользовалась успехом у мальчиков, с легкостью, без страхов и лишней рефлексии заводила и заканчивала отношения. А я… Я завидовала, хотела так же, но не хотела быть похожей на нее, поэтому просто делала вид, что меня не интересуют парни, зато страшно интересует учеба и всеобщее одобрение (оно меня правда очень долгое время интересовало).

Я билась за «хорошо» и «отлично» в аттестате, потом только за «отлично» в дипломе, потом за хорошую репутацию на работе. А затем внезапно поняла, что всю жизнь занимаюсь только тем, что кому-то что-то доказываю: маме – что я самостоятельная, папе – что чего-то стою, сестре – что ничем не хуже, одноклассникам – что лучше, однокурсникам – что перспективная, соседке по лестничной клетке – что приличная, продавщице в супермаркете – что мне можно продать алкоголь, шефу – что мне можно поручить проект. При этом я все больше понимала, что стараюсь совершенно напрасно. Что всем, на самом деле, совершенно фиолетово, что я там пытаюсь доказать. Одни, если захотят, все равно найдут повод для придирки, другие посмотрят на тебя большими глазами и скажут: «А с чего ты взяла, что я требовал от тебя именно этого?», третьи вообще умрут, и ты так и не успеешь им ничего доказать…

– Давай, – сестра подняла бокал, и мы, не чокаясь, выпили. – За маму… Давно мы так не сидели, точнее говоря, никогда почти и не сидели, да же? Общее горе, говорят, объединяет… Брешут, поди, – философски заметила Таня, – а может, и не брешут… «Объединить можно то, что разъединено, но хочет объединиться» – во как я придумала! – хохотнула она и закурила. – Хотим ли мы объединиться, вот в чем вопрос… Мне вообще всегда казалось, что настоящего единства между нами нет, что между нами как будто все время что-то стоит… Ты как думаешь? – посмотрела она на меня.

– Да, – подтвердила я, – мне тоже так всегда казалось… А единство конечно, возможно, если мы обе его хотим.

– А что между нами стояло? – решила уточнить Таня.

– Я не могу сказать, что стояло с твоей стороны. Только ты сама это знаешь и можешь сказать, если захочешь. А с моей стороны это была, видимо, обида. И мой дурной характер.

– Как ты все-таки любишь рассказывать про свой дурной характер, – заметила сестра. – А обида-то на что? Деньги, имущество и мужиков мы с тобой не делили, в плане учебы и всякого такого ты во всем лучше меня была, драться мы с тобой не дрались… А на что еще обижаться можно?

– Не знаю, – задумчиво произнесла я. – Да, может, я и не на тебя обижалась… Хотя нет, похоже, все-таки на тебя… Просто мне всегда казалось, что папа любил тебя больше, и от этого ты вся такая деловая была, как будто кичилась этим. Вот за это я и обижалась. Мол, даже если он тебя одну любит, а меня нет, нечего этим хвастаться. И еще мне казалось, что тебе все равно на меня, не интересно со мной. Да и вообще, кому может быть со мной интересно?..

– Да уж, – Таня затянулась, – чудны дела твои, Господи… Ты не поверишь, я ведь почти за то же самое на тебя жлобила. Ну, что мама тебя больше любит и всячески подчеркивает, какая Василиса у нас молодец и хорошая девочка, не то что некоторые…

– Она никогда не говорила «не то, что некоторые», – вступилась я за маму.

– Ну да, я и не утверждаю, что она так прямо говорила. Но чувствовала я именно это… И это было капец обидно… Хочется же, чтобы мама тебя любила, даже если ты и не чудо-девочка… Мамы же должны любить? Они же для этого детей заводят – чтобы любить? А, Вась?

– Не знаю, у меня детей нет, – ответила я. – У тебя вот Никитка есть – ты и отвечай, ради чего детей заводят? Чтобы любить?

– Ага, фигушки… Скорее, потому что сами любят… У нас с Никиткиным папой такая любовь была – кошмар! Да ты помнишь, – улыбнулась Таня. – И плод этой любви не замедлил нарисоваться. А любить я Никиту училась очень долго. Когда он маленький был, у меня это совсем не получалось. Он же орал, за ним надо было постоянно присматривать. А мне хотелось гулять – все время, круглые сутки, хотелось сбежать от этих ссаных пеленок, бутылочек, которые были не с пивом, блин. Ну, я и сбегала. Хорошо, мама жива тогда была. Он у нее, считай, и вырос. Не знаю, что бы с нами было без нее…

– Жаль, что при жизни ты ей этого не говорила, – заметила я.

– Да, не говорила, – согласилась Таня. – Я ж считала это в порядке вещей, ну, что он у нее растет – или она его растит, не знаю, как правильно… Типа она ж понимает, что я молодая, брошенка к тому же – впервые в жизни брошенка, прикинь? – Таня снова сделала большие глаза. – Ну, и типа она ж все равно все время дома, так что ей вроде и не напряжно детеныша моего воспитывать, пока я пытаюсь работать и личную жизнь заново устраивать. Да и вообще, это всегда было так трудно – что-то хорошее маме говорить. А вот поскандалить – милое дело… Дура была, че… Да и щас, похоже, не умнее, – Таня снова налила, выпила. – А мы с тобой сироты, ты хоть понимаешь? Папа умер, мама тоже. Все, у нас с тобой кроме друг друга никого и нет…

– Это у меня нет, – сказала я, – а у тебя есть: муж и сын.

– Да уж… Муж и сын, – задумчиво проговорила Таня. – Так что ты там сказать-то хотела, какую страшную тайну поведать? – подняла она на меня глаза.

– Эээ… Ты веришь в духов? – невпопад спросила я.

– Да хрен его знает… А что, является тебе кто? Мама? – догадалась она.

Я кивнула.

– Ну, а че ж не поверить, – задумчиво произнесла Таня. – И что она, клады показывает? Или рассказала, кто убил Кеннеди? – хихикнула захмелевшая сестра.

– Тань, ну че ты херню-то несешь! – возмутилась я.

– Ладно-ладно, – примирительно подняла она руку. – Тетя Таня пошутила. Допускаю, что неудачно. Так что там с мамой? Она тебя пугает? Ты не врубаешься: кукуха у тебя поехала или ты и правда ее видишь?

– Вот именно, – согласилась я.

– Ну, может, и поехала, от этого никто не застрахован, – затянулась Таня. – А может, и не поехала… И раз уж мы тут о тайнах заговорили, я тебе свой секрет открою…

– Что, ты беременна от кого-то или в долги залезла?! – не удержалась от шпильки я.

– Очень смешно, – посмотрела на меня долгим взглядом сестра, – просто обхохочешься, блин…

– Ладно, извини, – мне стало стыдно.

– Не извиняйся. Избавься уже от этой мерзкой привычки все время извиняться. Так вот, страшная тайна, не хуже, чем у тебя. И не лучше, не надо на меня так смотреть. В общем, после смерти папы какое-то время я его видела… Ну, то есть вот как ты говоришь – он мне постоянно являлся…

– Что, клады показывал? – опять не удержалась я.

– Алексеева! – вспылила сестра. – Не беси тетю Таню! Тетя Таня старенькая и нервная, может и обматерить, не посмотрит, что ты ее сестра! Короче… Короче, где-то год он мне являлся. Ну, я его прямо видела, разговаривала с ним, он меня кое о чем просил, я выполняла.

– А потом?

– А потом ушел…

– Внезапно, без предупреждения?

– Нет. Он сказал, что мы видимся последний раз. И потом ушел. Это и правда был последний раз…

– А о чем он тебя просил?

– Я не могу тебе всего рассказывать. Он просил, чтобы все это осталось между нами. Он просил кое-что сделать, что он при жизни не успел. Я и делала.

– Ты не боялась?

– Чего?

– Не чего, а кого. Его.

– А ты маму боишься что ли?

– Нет.

– Ну вот и ответ на твой вопрос. Че их бояться? Они ж свои… Может, не особо родные при жизни были… но все-таки свои…

***

Утро моего отъезда в Москву выдалось мерзким, под стать настроению. Я наспех проглотила пару кусков хлеба с сыром и чашку растворимого кофе, покидала вещи в наполовину не разобранный рюкзак, обняла сестру (неожиданно с настоящим чувством) и рванула на расположенный в двух шагах от дома автовокзал, как всегда, моля Боженьку не дать автобусу уйти без меня. Но волноваться, как оказалось, было нечего. До отправления рейса оставалось еще десять минут и мне, бросившей курить пару лет назад, заполнить это время было абсолютно нечем. Пришлось снова погрузиться в свои невеселые мысли, главной из которых была дума о том, что мама на нас с сестрой (точнее, на меня) все-таки обиделась, а значит больше не придет. Вот ведь странность: поначалу меня пугало ее появление, а теперь пугало отсутствие.