Метро 2033: Логово
- -
- 100%
- +
Сервер, на который шел сигнал от всех лучей охранной сигнализации и видеонаблюдения, был выведен из строя путем вырывания проводов из блока питания.
Наверно кому-то надоело, что дефицитную энергию тратят на ерунду, вот они и решили проблему радикально. А может, кому-то из прежних обитателей было что скрывать.
Из «трубы» наружу вело всего два выхода. Они воспользовались северным. Открыв задвижки, отодвинули дверь и быстро закрыли за собой.
Пошли, ступая след в след, вдоль стены с внутренней стороны.
Под ногами хлюпала грязь, когда ее месили две пары сапог и одна пара бахил от ОЗК. Бурая гнилая трава сминалась под ними. Мерзко чавкала глина, оставшаяся после спешно законченной здесь стройки.
Стена стояла на невысокой насыпи, и отсюда весь поселок был на ладони, как игрушечный: вот двухэтажный панельный Клуб – с виду как сельская школа; вот приземистый кирпичный корпус с покатой, как у ангара, крышей – это Склад, вернее, только его надземная часть (там под землей было еще целых два этажа, где хранились запасы). Здание Фермы было самым большим по площади – под крышей отгородили целый участок под поле. Мечта юного мичуринца. Было там и оранжерейное отделение, и блок гидропонных культур. В отдельные клетушки была посажена грибница. Каждый год они собирали неплохие для такой скромной площади урожаи. Вся зеленая масса растений, которая не шла в пищу, измельчалась и шла на удобрение.
Все это досталось им в полумертвом состоянии. Еще бы. Целый месяц поселок пустовал. Но каким-то чудом, не без участия Николая, бо́льшую часть культур удалось сохранить. Этого было мало, чтобы прокормить всех. Но недостаток витаминов компенсировало. Зубы у них, по крайней мере, пока не выпадали.
А снаружи биота была почти уничтожена. Радиационный шок и заражение местности убили девяносто процентов видов растений.
«Просто трупы некоторых многолетних растений, одеревенев, могут стоять, даже когда внутри них уже нет ничего живого. Страшно представить, на что была бы похожа Земля, если бы люди имели такую способность».
Он представил себе города, полные скелетов, стоящих в тех позах, в каких их застала ядерная смерть.
«И почему люди думают, что я сумасшедший? Хе-хе».
По лестнице взбирались по очереди. Замыкающий поднял ее нижнюю секцию за собой. На площадке можно было присесть на деревянные ящики и перевести дух. Тут были даже оставленные кем-то давно шашки в коробке и колода карт.
Луч прожектора прорезал тьму, заставил ее отступить. Но он же заставил людей почувствовать, насколько они беззащитны посреди этой мертвой равнины.
Кабель тянулся сюда с земли. С каждым днем было все труднее находить дизельное топливо. Выручали только ветряки. В отличие от простаивающих на крыше без пользы солнечных панелей. Уж чего-чего, а ветра было с избытком.
Так высоко над уровнем земли можно было и противогазы снять. Подышать и даже покурить. Ведь дождя давно не было, а ветер сегодня дул не московский. Северо-восточный. Правда, теплым он не был. Первым делом Жиган смачно сплюнул вниз.
Так прошло несколько часов. Время тянулось медленно, как патока.
– Не по себе мне чего-то, – вслух сказал дядя Лёва, и, похоже, выразил общую мысль.
Страха не было. Но чувствовалось напряжение. И оно было вызвано чем-то внешним, не связанным с натянутыми отношениями между ними. За это время они привыкли друг к другу и знали всех как облупленных.
Луч прожектора ощупывал окрестности. Не раз и не два мерещились им в какой-нибудь коряге или пне страшные образы. Каждому свои.
И в какой-то момент сам собой начался разговор о том, о чем они говорили частенько.
– А как вы думаете, мужики, что с ними случилось?
Начал, конечно, Жиган. Только он мог не чувствовать, что лучше помолчать.
– Роанок. «Мария Целеста». Норфолкский полк, – неожиданно поддержал разговор старый стоматолог. – Бермудский треугольник. Есть многое на свете, друг Меркуцио… Как-то так.
– Чепуха, – фыркнул Малютин, повернув прожектор так, чтоб было видно заржавевший трактор – его ориентир. – У любого исчезновения есть причины. Британцев убили турки, «Целесту» покинули в шлюпке, опасаясь, что в трюме взорвутся спиртовые испарения, а потом лодка затонула. Роанок просто вымер от голода. Что, если эти люди просто пошли в лес и коллективно совершили «Роскомнадзор»?
Журналистский эвфемизм для слова «суицид».
– Да, у них был миллион причин, чтобы умереть. Но зачем для этого идти в лес? – побил его довод умный, словно инквизитор, зубной врач.
– Верно. Можно было и в Клубе собраться, как сектанты, или даже дома всем таблетки принять.
– Мерячение, – произнес всего одно слово Лев Тимурович, глядя куда-то вдаль.
– Чего? – не понял Жиган.
Да и Малютин этот термин не смог вспомнить.
– Полярный психоз. Человек – существо социальное. В безлюдных пространствах… и даже в малолюдных, человек… здоровый человек… постепенно теряет рассудок. Начинает повторять бессмысленные движения. Бормотать чушь. Может устремиться неведомо куда, как лемминг. И погибнуть. Эту болезнь хорошо знали коренные жители севера. Полярникам она тоже хорошо известна. А может, здесь дело не в безлюдье. А в магнитных полях. Но и в этом случае мы под угрозой. Ведь про влияние электромагнитного импульса на психику написано много.
– Это не доказано, – продолжал изображать скептика Николай. – Человек… не компьютер с микросхемами.
Хотя сам он считал, что человеческий мозг ничуть не совершеннее компьютера.
– Ну, вы олени. – Жиган вдруг стукнул кулаком по столику так, что собеседники подпрыгнули. – Если бы они не ушли… нам бы пришлось с ними драться. За эти дома, за запасы! Резать их бы пришлось. И не факт, что мы победили бы.
Да. Они, нынешние жители Мирного, не строили эти дома и не покупали их. Они пришли на все готовое. Им просто повезло. Они пережили первые одиннадцать жутких лет в убежище, которое находилось в подвале стратегического завода, производившего резинотехнические изделия. Любые, начиная от презервативов и заканчивая промышленными противогазами и детскими защитными камерами. Это такая штука, куда можно упаковать ребенка до полутора лет, чтоб можно было брать его с собой в зону ядерного заражения. Некоторые из их группы на этом заводе работали, другие, включая самого Малютина, прибились со стороны.
Но потом убежище пришлось оставить. И им повезло, что тот самый Никитич во время вылазки наткнулся на этот поселок.
Уже потом они нашли там много оружия, в том числе автоматического. И все оно так и осталось целехоньким. Когда взломали оружейную комнату, то обнаружили в ней запечатанные цинки с патронами, штабеля винтовок, новенькие «калашниковы».
Само поселение казалось абсолютно нетронутым. Никаких следов борьбы. Только в одном доме – осколки стекла и пятна старой запекшейся крови. Кто-то, видимо, упал и поранился, опрокинув невысокий стеклянный шкафчик, будто так торопился к выходу, что налетел на него.
И все выглядело так, будто было покинуто в страшной спешке. Уже открытые консервные банки никто не забрал с собой.
Вначале они решили, что тел в городке нет. Потом нашли в одном из домов высохшую мумию древней старухи. А в другом – забытого в запертой комнате мертвого младенца примерно года от роду. И под конец – двух истощенных полумертвых собак, кобеля и суку, которые даже лаять уже не могли.
Будь у них выбор, они бы не остались в этом месте. Но не в их положении можно было копаться и привередничать. И за последующие десять лет они об этом не пожалели. Если не считать исчезновений, их ничто не тревожило.
Николай подумал, что он будет первым, кто узнает секрет. Даже если ответ будет банален… в чем он почти не сомневался. Он много читал про массовые самоубийства. Такой пример может быть заразительным. Инстинкт самосохранения проще отключить, видя чей-то пример.
Задумавшись, он не заметил, что Жиган с дантистом уже переключились на обсуждение оружия Последней войны.
– Ну зачем кидать на столицу?! Такую бомбу! Чтоб навечно стояла ничья?! – зубной врач говорил на повышенных тонах, что было для него не типично. – Тем более до них самих зараза рано или поздно дошла бы по атмосфере.
– А я говорю, сбросили, – не унимался Жиган. – Пиндосы.
– Сбросили, чтоб сердце России погубить. – Сарказм в собственных словах показался Николаю слишком ядовитым.
– Ну ты даешь, Петросян, – хлопнул его по плечу Жиган. – Если бы америкосы ограничились Москвой… да большинство русских людей им бы в ноги поклонились. Но они хотели нас всех уделать. До последнего… У, сукины дети! – Он погрозил кулаком низкому непроницаемому небу, затянутому тучами.
– Э-э-э! – вдруг, заикаясь, заговорил стоматолог. – А ну поглядите! Там… там.
– Да где? Поверни луч. Эх, сейчас бы прибор ночного виденья…
Прожектор со скрипом повернулся в нужную сторону, и дозорные остолбенели. Если бы винтовка не висела у Малютина на ремне, она бы выпала из его рук.
Посреди подъездной дороги, которая соединяла поселок со скоростным шоссе, шагал, спотыкаясь, темный силуэт. Человек. Без защиты. С непокрытой головой. Были хорошо заметны растрепанные волосы. Полуголый, вздутый. С обвисшими складками старой морщинистой кожи.
Все они трое вскрикнули одновременно, а Жиган дернулся так, что чуть не сломал самодельные перила и не полетел вниз.
Николай пришел в себя первым. Быстро слетев по лестнице с площадки, он в два счета догнал силуэт – до того, как тот взобрался на насыпь шоссе. Еще немного – и тот бы скрылся за навечно застрявшей фурой, в которой двадцать лет назад перевозили мебель от IKEA, и найти его в темноте было бы уже почти невозможно.
Но когда Малютину оставалось добежать всего пару метров до быстро удаляющегося человека, тот вдруг оступился – нога попала в яму на асфальте – и упал плашмя.
Старуха. В одной старой сорочке и смешных растянутых панталонах.
В этот момент товарищи догнали Николая. Он заметил, что оба дышат тяжело даже после такой небольшой пробежки.
Что ж, никто из них не молодел. И поэтому называть старухой эту женщину было бы не очень честно. В их ситуации год шел за два. Или даже за три.
– А ну, приведи ее в чувство, док. Жаль, что у тебя нет с собой ни одного из твоих инструментов, хе-хе, – смех Жигана явно был натужный, потому что все трое были, что называется, «на измене». – Еще чудо, что мы не начали стрелять. Эх, бабка! Ты какого черта сюда вышла? Да еще раздетая? Ты вообще, что ли, «того»? Жить надоело? – пытался докричаться мужик до бабули.
Но она не слышала его. Не реагировала.
Ни вода из фляжки, ни нашатырь в чувство ее не привели. Хотя упала она на мягкий ковер из листьев и грязи и не могла сильно ушибиться.
Хлоп. Неожиданно для всех всегда такой вежливый и предупредительный зубной врач отвесил ей слабую, но хлесткую пощечину. Но она и после этого не пришла в себя.
Естественно, Николай сразу узнал ее. Это была Галина Дмитриевна. Бывшая учительница музыки. Дочка ее с ним на ферме работала.
– Жиган, беги к Семенычу, – зубной врач начал давать им четкие команды. – Пусть носилки принесут. Надо ее в Клуб отнести. И Ольке сообщите. Скажи, мать совсем плоха! Мы ее тут покараулим. Вон… она встать пытается! Колян, держи ее, а то она себе только навредит! – крикнул он Малютину, и вместе они зафиксировали женщине голову, чтоб она не разбила ее об асфальт в неудачных попытках подняться. – Что она там бормочет?
Николай наклонился к самой груди женщины, приблизил ухо.
– Говорит, позвали ее куда-то.
– Кто позвал? – в один голос спросили и Жиган, не успевший далеко отойти, и дантист. – Кто?
– Бог.
Интерлюдия 4
Эксперимент, день второй
Май 2013 г.
Весь день у него брали анализы: некоторые унизительные, другие болезненные. Осматривали его, как лошадь на ярмарке. «Врачи-убийцы», как про себя он назвал этих людей, которым теперь принадлежала его жизнь, обращались с ним корректно. Их было не меньше четырех, но с ним постоянно имели контакт только двое – один его ровесник, другой пожилой. Хотя были и другие. В первый же день, когда он попытался качать права, старший из «врачей» нажал на кнопку, и через считаные секунды в комнату вбежал здоровый мужик в камуфляже.
«Поучи его порядку, Петя».
Набитый песком мешочек наносил болезненные удары, но не оставлял синяков. Вина пленника была в том, что он недостаточно быстро выполнял требования ученых. А эти люди явно были не медработниками. Тот же мужик отконвоировал его в операционный зал. Здесь осмотр продолжился уже с применением аппаратуры.
Зато по возвращении в «камеру» ему дали матрас и даже тонкое одеяло. Здесь, в отличие от тюрьмы, где его окружал миллион запретов, никому не было дела до того, что он делает в своей комнате. Можно было даже лежать днем на кровати. И не надо было держать руки на виду.
Все было бы хорошо, если бы не страх.
Утром кто-то начал кричать. Крики были пронзительные и отрывистые, звенящие почти ультразвуком, и непонятно было, человек это кричит или животное. Через пять минут от них странно заболела голова.
Похоже, хозяевам это тоже не понравилось. Их шаги заключенный услышал в коридоре. Вскоре крики прекратились.
«Мартышки».
Так могли кричать мартышки. Ни один человек такие звуки издавать не смог бы.
Утром его везли по коридору мимо клеток, стоящих за проволочной загородкой. Они были задернуты непрозрачной материей. Но в одном месте край ее сбился, открывая взору две клетки, в которых сидели маленькие обезьянки.
«Это не мартышки, – вспомнил он из курса школьных знаний. – Резусы». Он даже улыбнулся, когда их увидел.
«Резусы бывают отрицательные и положительные».
Ручки у них были совсем как у людей – голые. А шерсть на лапках – как манжеты.
Одно из тех существ, что он увидел, точно могло бы зваться отрицательным. Глаза у этого создания были почти белыми, а кожа, проступающая через редкую шерсть – грязно-бурой. И вело оно себя странно. Если другой малыш чесался и тревожно смотрел сквозь прутья, то этот методично раскачивался. Как маятник. Как метроном. А потом стал повторять одинаковые движения, поворачивая голову из стороны в сторону, как заводная игрушка.
Зомби?.. Он сразу подумал о них. Любой бы подумал. Но правда была еще страшнее и пугала его до дрожи, до икоты.
«Мама, мама, мамочка…» – запричитал маленький человек, который прятался внутри него, внутри зверя, убийцы, который никого не убивал и только с ужасом следил, как тот, другой в нем, делал страшные вещи с теми женщинами.
«Оружие. Химическое или бактериологическое, – внезапно осенило его. – Здесь испытывают токсин или вирус, избирательно воздействующий на нервную систему». Все-таки он был не совсем дурак и имел высшее образование.
Агрессивным животное не выглядело. Скорее, заторможенным. Но здоровая обезьянка старалась держаться от странного собрата подальше, жалась в другой конец своей клетки. Видимо, такое поведение ее пугало. И ее можно было понять.
Иисусе, сыне божий, сущий на небесах, где предел этому кошмару? Сейчас он был бы рад и отцу Андрию с его проповедями. И не дерзил бы, а упал бы на колени и каялся, весь в слезах и соплях. Может и правда не он убивал, а вошедший в него бес?
Если бы у него был выбор… он согласился бы на что угодно, лишь бы не попадать сюда. Но альтернативой была смерть в тюрьме через год или два.
Узник не мог разобраться, что для него хуже. Да, здесь его не били дубинкой. И не заставляли стоять, уткнувшись головой в стену, открыв рот и растопырив пальцы, как лягушка, пока надзиратели обыскивали камеру. А еще тут кормили лучше.
Но здесь было темно, и страшно, и сыро. И пахло, как в могиле. И эти люди… Хоть они и обещали сохранить ему жизнь и помочь с пересмотром дела… чтоб он оказался в психиатрической лечебнице, где у него был бы шанс хоть через 20 лет, но выйти… на свободу.
Но он им не верил. Пока они только брали у него кровь, лимфу, слюну, мазки, даже какую-то жидкость из позвоночника. Но явно собирались делать с ним и более плохие вещи. Они…
Но самым страшным, конечно, были эти дети. Лучше бы он их не видел.
«Почему они так на меня смотрят? Я никогда не обижал детишек. Даже девочек. Их нельзя обижать. Маленьким я всегда на улицах улыбался, и даже конфетки бы покупал, если бы их мам и пап рядом не было. Просто так, без всякого умысла. Так почему они так на меня смотрят?»
Глава 3
Вторник, утро
– Прах мы есть и во прах возвратимся. Аминь. – В этот раз речь держал Семеныч, он же бросил первую горсть земли в неглубокую могилу.
Настоящего священника у них не было, поэтому на каждых похоронах говорили в основном то, что удержалось в голове еще с прошлой жизни, – чаще всего фразы из соответствующих киноэпизодов.
Церемония была быстрой. Снаружи никто не хотел находиться даже в безветренные дни, даже когда с неба не падало ни капли. Да и не ритуал это был, а просто утилитарное действие. Мертвое – к мертвому. Останки – земле.
С инсультом шутки плохи. Он и раньше сводил в могилу людей даже молодых. Даже без тех стрессов, которые выпали на долю уцелевших в самой страшной бойне в истории.
Заплаканная Ольга стояла рядом и тряслась. Николаю хотелось ее утешить, но он не мог подобрать слов. За эти годы уходили на его глазах и те, кому еще было жить да жить. Не каждый мог похвастаться, что дожил до шестидесяти с лишним лет.
Огороженный уголок на бывшем картофельном поле был новым кладбищем. Старое находилось за пару километров, и пользоваться им было теперь неудобно. А это – всего в двух шагах от стены поселка. Тут из земли торчали простые деревянные кресты с самодельными табличками.
Когда все они ушли, спеша быстро спрятаться под пленкой «трубы», Николай воровато огляделся. Убедившись, что все скрылись из виду, он поднял лопату и направился в другой конец огороженного хлипким заборчиком участка земли, где за двадцать лет обрели покой уже двадцать семь человек. Первые могилы появились здесь до прихода новых жителей.
Две из них были расположены отдельно от других, у самого забора. Между ними оставалось свободное место, пятачок земли. Именно туда он и направился.
«Екатерина Горелова (2011–2019)» – гласила табличка на первом из могильных камней. На втором, побольше, значилось – «Вера Горелова (1980–2017)». Это были действительно камни, которые кто-то не поленился привезти или приволочь сюда.
Между ними был ровный участок земли, где Николай и принялся копать. Откинув несколько лопат мягкого грунта, он услышал стук металла о металл. Там оказался железный ящик. А в нем – пакет из плотного полиэтилена.
– Да что это за барахло? – ворчал Малютин, распоров пакет и роясь в содержимом. – Думал, тут что-то полезное… Оружие, например, патроны. А тут… бумаги.
Это были толстые папки проектных документов, многие из которых имели гриф «совершенно секретно».
«Какие-то вертолеты, суда на воздушных подушках… кому это теперь нужно?» – разочарованно подумал он.
Из пакета на траву выпал диск в коробочке. Николай машинально сунул его обратно.
– Второе место в первом ряду, если смотреть от входа. Так ты написал в дневнике? – вслух проговорил он. – А я ведь уже несколько кинотеатров облазил. Даже в Сергиев Посад ездил. Заглядывал под сиденья. Очень уж мне было интересно, что ты спрятал. И ничего не нашел. Потому что ты имел в виду не такое «место». А разгадка – вот она… под носом. Вот только в тайнике оказалось не то, что я искал. Не полезные вещи. И не материалы по истории этого поселка. И даже не сентиментальные записи поехавшего умом инженера-программиста. Тогда я хотя бы скоротал пару вечеров. А тут просто старые рабочие документы, которые человек спасал в последний день, явно жизнью рискуя… Жаль дурака.
***Придя домой после целого дня работы на ферме, Николай оставил грязный пакет снаружи, чтобы потом как следует сполоснуть из шланга. С собой он взял только диск.
Две недели назад он подзаряжал ноутбук, и одна полоска заряда еще оставалась. «Может, мне повезет, – надеялся он, – и железяка пойдет навстречу моему любопытству?» Идти в Клуб, где было нормальное оборудование, ему совершенно не хотелось.
Экран ожил, являя взору логотип компании давно почившего Билла Гейтса. Пропустив все лишнее, Николай сразу загрузил диск и открыл видеофайл. И тут же комнату затопил шум винтов и вой ветра.
Весь экран заняла панорама. Камера неслась над полями и лентой многополосной дороги. На горизонте, наполовину скрытом пеленой серых облаков, выплывали из дымки силуэты зданий. Они казались игрушечными, но, судя по пропорциям, были двадцати- или тридцатиэтажными. С высоты птичьего полета машины все – машины, дачи и таун-хаусы – казалось деталями конструктора «Лего».
– Твою ж мать! – Малютин хлопнул себя по лбу. – Так вот что это был за странный самолетик без пилотской кабины, который я нашел на шоссе в километре отсюда. Вроде бы МЧС использовало такие для мониторинга лесных массивов в пожароопасный период.
Он вспомнил фотографию этого Горелова. Кстати, какая говорящая фамилия была у этого программиста-проектировщика, что жил в его доме раньше и вел дневник!
Когда Николай только начал читать эти записи, он представлял себе их автора этаким нестриженым раздолбаем в растянутой толстовке. Или металлистом с пивным брюхом в майке «Iron Maiden», рано облысевшим и одутловатым. Но с фотографии, лежащей в пакете, на Малютина смотрел серьезный мужчина в спецовке и белой каске с эмблемой концерна, выпускавшего боевые вертолеты, с короткой стрижкой, по-военному подтянутый. «Наверно оптимист, патриот, отличный работник и семьянин. Не то, что некоторые… – подумал Николай. – Понятно теперь, почему он с такой методичностью смог отремонтировать, заправить, привезти на грузовичке к точке запуска свой аппарат. И запустить его к Москве. Но зачем?»
А зачем он сам, Николай Малютин, проводил динамику популяции растений? В мире, где больше не было логики и смысла, любое сложное действие приобретало самодовлеющую ценность – занять человека, не дать хаосу овладеть им, придать, пусть временно, смысл его существованию и стройность его мыслям.
«А может, Горелов хотел выйти на связь с органами власти? И, отчаявшись, достучаться по радио сквозь бури помех хоть до кого-нибудь, хотел убедиться, что в центре столицы есть хоть что-то, кроме шлака».
Город на экране медленно приближался. Мелькали квадраты полей.
Видео занимало почти три часа.
«Подключите зарядное устройство. Уровень заряда батареи – 5 %» – начал протестовать ноутбук.
«Значит, в моем распоряжении всего несколько минут». Николай перемотал видео ближе к концу и уставился на экран. И ахнул.
Перед его глазами раскинулась Москва. Теперь беспилотник летел уже над Новым Арбатом, в западном направлении. Малютин безошибочно узнал знакомые высотные дома. Здесь машин было еще больше – сплошной ковер из машин, железная река в бетонных берегах.
К вою и свисту теперь примешивался какой-то гул. Изображение подрагивало. Видимо, погода портилась, и восходящие потоки воздуха трепали маленький самолетик.
Гул был настолько сильным, что Николай отключил звук. Казалось, завывал голодный раненый зверь. Промотал еще немного. Теперь на записи петляла лента Москвы-реки и переулки центра столицы.
У Васильевского спуска аппарат начал снижать скорость. Глядя на Красную площадь, разглядывая похожий на елочную игрушку Исторический музей и медленно приближающийся Кремль, Николай вспомнил анекдот про стюардессу, которая убеждала пассажиров лайнера пристегнуть ремни: мол, иначе после жесткой посадки их размажет по салону, а те, которые пристегнутся, будут сидеть «как живые».
Конечно, столица пострадала. Но не так, как он думал. Если некоторые здания на Новом Арбате рухнули, то цитадель государственной власти осталась почти нетронутой. Даже кремлевские звезды, как ему показалось, были на месте.
Но только идиот мог увидеть в этом повод для оптимизма.
«О чем думал этот человек, похоронивший на картофельном поле свою семью? И потративший не один день на такое бесполезное дело, как подготовка этого мини-самолета к пуску. Хотел убедиться, что все не зря? Что Родина не погибла? Что те, кому надо, спаслись через систему подземных туннелей? Что помощь для всех, кто сейчас вымирает от радиации – когда-нибудь придет? Что страна возродится как феникс? Что враг будет разбит? Нет ответа. И не у кого спросить. Мне бы его простоту. Мне бы его веру. Мы бы его уверенность в себе».
Николай снова перевел взгляд на пыльный исцарапанный экран. Аппарат уже ложился на обратный курс и был где-то в районе Китай-города. Малютин хотел посмотреть на Лубянку, но внезапно остолбенел, увидев на записи какой-то объект на проезжей части, который сразу привлек его внимание. Движущийся объект.