В двух шагах от вечности

Макс узнал это место, потому что бывал поблизости. Совсем недалеко к западу от аэропорта начинались узкие улочки, пересекающиеся под прямым углом. Все они в этом районе носили названия стран мира – Куба, Ирак, Аустралия, Русия, Франсия… Там, недалеко от баптистской церкви и закусочной, где до начала беспорядков подавали вкусную курятину (в сентябре она закрылась), была вереница неприметных одноэтажных коттеджей, окруженных бурно разросшимся кустарником, название которого Макс знал только с подсказкой от Д-реальности.

Где-то рядом раскинулись Аэропорт Канкун, зоопарк и лучшее в штате поле для гольфа, а тут… будто застрявшие в прошлом столетии возделанные клочки земли, окруженные покосившимися заборами, похожие на маленькие фермерские поля. Вот уж точно – город контрастов. По пути сквозь узкий просвет меж прутьев решетки он видел белье, сохнущее на улице, и детей в одежде, купленной на вырост, которые при приближении странного автобуса разбегались, а некоторые прятались за заборами. Их матери тоже провожали автобус встревоженными взглядами. Створки окон закрывались, а на некоторых сразу опускались жалюзи.

Сами дома были простенькие, щитовые, в один этаж. Здесь жили не богатые, но и не нищие. Верхняя граница бедноты, те, у кого был хотя бы постоянный источник дохода. Даже если дома давно заложены банку, проценты выплачивались. Понимали ли они, кто едет? На таких автобусах возили и школьников, и заключенных, и просто рабочих. Может, им уже попадался на глаза такой транспорт, а может, циркулировали какие-то слухи. В любом случае, местных можно понять: меньше знаешь – крепче спишь.

Чем дальше, тем беднее становились коттеджи и запущеннее участки вокруг них. А расходящиеся в стороны грунтовые дороги постепенно превращались в узкие тропинки. Последние дома в ряду и вовсе выглядели полузаброшенными. Дорога к ним уже успела зарасти травой. Машины сюда вряд ли часто заезжали. Но на картах это место было обозначено. Перед запихиванием в автобус им заблокировали весь трафик… но не учли, что у кого-то может быть связь через совсем другой, не гражданский протокол. И не забрали у Рихтера «линзы», хотя одному из пленников стекляшки вынули, просто надавив пальцами на глазные яблоки. На месте карателей он бы сделал то же самое и со всеми остальными.

Ехали они совсем недолго. После пятнадцати минут тряски пленников выгнали наружу так же дубинками и ударами тока, только погонщики на этот раз вошли в салон через заднюю дверь.

Их построили в неровную колонну и погнали, не давая замедлить шага, подгоняя разрядами, заставлявшими людей подпрыгивать, что очень веселило конвойных.

Заросли розовой акации («Robinia pseudoacacia», – очень вовремя подсказала заботливая рамка), редкие оливковые деревья, мелкий выродившийся виноград… а вот и последний участок в ряду. Тут уж точно никто не живет. Скорее datcha, а не haсienda, и давно стоящая без владельца. Забор из сетки пополам с металлическими прутьями весь покрыт вьюном размером с лиану. Старая разбитая мебель во дворе – пища для термитов и дом для муравьев. Сама хижина, которую по-другому назвать нельзя, смотрит выбитым окном. У дорожки старый холодильник с оторванной дверцей, в нем сложен всякий хлам, включая куклу без головы. Тут же рядом прислонен к стене сарая разбитый телевизор с гибким экраном. Железная ржавая ванна у забора. А в огороде вместо грядок сладкого перца, фасоли и кукурузы – только местный живучий бурьян.

Их поставили на колени рядом с неглубоким рвом, который, возможно, был выкопан еще владельцами, а потом углублен. Остальное было слишком похоже на кошмарный сон.

Макс ущипнул себя, чтоб не «уплывать». Даже ему с его подготовкой было дурно.

– Прикопают прямо здесь, – прошептал индеец Рауль. – Найдут не скоро.

Этот пеон-сапатист в своем спокойствии был похож на вырезанного из дерева идола древних инков. К смерти бывший бродяга-козопас относился философски. Раньше он действительно был пастухом. Именно такой и была его партийная кличка – El Vaquero.

Но в этот момент Макс был совсем не рад его выдержке. Он чувствовал бессильную ярость. И стыд. Не испанский стыд за этих подонков – на войне от врагов глупо ждать пощады, – а стыд за себя, как за старшего и опытного, за то, что допустил это. Хоть и понимал умом, что его вины нет.

«Если нас вообще когда-либо найдут. Никому не будет дела до безымянных останков, – подумал Максим. – Объявят жертвами разборок наркокартелей, как всегда объявляли убитых „эскадронами смерти“. Вот оно, упрощенное правосудие. Но звери и палачи – конечно, революционеры. А когда-нибудь они распространят эту практику на весь мир. Ну что, атланты, расправившие плечи… довольны?».

Еще один «матадор», невысокий и кривоногий, подошел и сказал что-то с жутким акцентом прямо ему в ухо. Макс, владевший языком Маркеса и Борхеса, но не на уровне понимания диалектов, понял всего одно слово: «Muerte». Электронный переводчик в таком адском шуме тоже спасовал.

«Хороший повстанец – мертвый повстанец», – догадался Макс.

Айдент показал, что говорившего звали Педро, а вместо фамилии виднелся крестик. Видимо, ему было лень набирать, а может, неграмотный, хоть и умел пользоваться сетью, как и все неграмотные. Зато считал себя чистокровным ацтеком из царства Ацтлан. То есть тоже индеец, но другой народности.

Где-то далеко за деревьями сияла псевдонеоновыми огнями набережная Канкуна. Это был не мираж и не ретушь. Все декоративные элементы Д-реальности Рихтер отключил еще раньше, чтоб не мешали. Нет, туристический кластер работал даже сейчас, когда на улицах других районов то и дело шли настоящие бои и лежали трупы, горели машины, а магазины были закрыты бронированными рольставнями. Только цены на путевки в сети резко снизились, потому что люди массово отказывались от них и отменяли бронь на номера в отелях. Отельеры и рестораторы несли потери в глобо, но все еще не готовы были закрыть свои заведения, надеясь, что бои со дня на день прекратятся.

То есть на то, что всех повстанцев убьют как собак.

– Хочешь сказать… что тебя зовут Майкл Спенсер? – здоровенный и плотный каратель, который был за старшего, явно любитель пончиков, тако и буррито, поднес прибор к его запястью. – За каких дебилов ты нас держишь, cabron?

Как же его раскрыли? Не по речи – ни североамериканцев, ни специалистов по языку среди шайки убийц не было. Видимо, по базам антропометрических данных.

– Твое настоящее имя Ганс Браун, – наконец с торжествующим видом усмехнулся потный амбал, прикрывая ладонью ухо, как делают новички, когда слушают голос по внутриушной рации. – И ты не из North America, а из Western Europe. Работник сети быстрого питания «Айсбайм» из Аусбурга. Бавария. Далеко же вас занесло, герр Браун!

«Не вычислили! – подумал Макс Рихтер. – Значит, у Ивана действительно золотые руки. И чип он сумел перепрошить на совесть».

А в следующую секунду ему захотелось сделать старинный жест, который называется «фейспалм». Закрыть ладонью лицо от стыда. Ваня Комаров может, и был хакером от бога, но еще многого не знал в том, что касается разведки и контрразведки. Не знал, что нельзя брать в качестве конспиративной фамилии одну из самых распространенных в той или иной стране. Не следует брать редкую, но и самая частая вызовет подозрения даже у самых тупых полицаев или агентов.

И это его, Макса, вина. Надо было проследить, какие имена Иван придумывает.

Но видимо этот тип был настолько глуп и самодоволен, что ничего не заподозрил.

– Ну что, герр шеф-повар Браун, лучше бы вы оставались дома, пили свое пиво с колбасками и готовили козлятину с кислой капустой. А сейчас колбасу мы сделаем из вас.

Правдой в этих «данных» было только то, что Макс родом из Германии. На самом деле ни в каких забегаловках он не работал. Вся биография в его профиле была фальшивой. При этом она была прикрыта еще одной фальшивкой про Северную Америку… которую они сумели легко разоблачить. А эту, второго уровня, не смогли. И его реальное имя останется им неизвестным.

Но что это меняло, если его сейчас прикончат? Многое. Ниточка не будет разматываться дальше. Больше никто из ячейки не пострадает. Если, конечно, они не сумеют раскрутить Рауля или разбить его легенду, которая тоже была сконструирована Иваном.

* * *

Двое из «матадоров», судя по массивным торсам, носили тяжелые бронежилеты. А у одного был промышленный экзоскелет, он ходил в нем, как танцор на ходулях, покачивая тяжелыми руками толщиной с пожарные гидранты. Ему, наверное, было зверски жарко там внутри, но зато он чувствовал себя очень крутым. Ударом руки он мог вбить любого в землю.

А ведь еще был огнеметчик, который как раз закончил какие-то манипуляции со своим рюкзаком и шел обратно.

Максим подумал, что сейчас придет его черед становиться живым факелом.

Но почему-то они отошли и переключились на соседа через одного. Как и многие здесь, этот черноволосый мужчина почти европейского вида, с большим носом и кустистыми бровями, был толст. Судя по айденту, он был учителем из Акапулько по имени Карлос. И если он и воевал, то очень бестолково – у него был забинтован палец, что не слишком напоминало боевую рану. Затвором пистолета порезал? И такое бывает у новичков. А может, резал овощи на салат.

Теперь он плакал, губы его тряслись. Явно небогатый. Лишний вес – атрибут бедности. Бедным не до спорта, и именно они поглощают дешевые углеводы: «Трансжиры для транслюдей!». Только в совсем диких местах худоба была знаком нищеты и готовности работать за еду. Здесь, в Мексике, не такая глушь.

Но пощады учитель не просил и дрожащим голосом прокричал какое-то замысловатое ругательство-идиому. Сквозь грохот музыки и хриплые вопли басиста и солиста.

Почему-то они убрали огнемет от его головы. Означало ли это, что даже до них что-то дошло? Нет, похоже, закончилась смесь в баллонах.

Учителю просто разбили лицо прикладом. Обычным прикладом – не рейлгана, а старой винтовки AR-15. А потом выстрелили в живот три раза и спихнули еще живого на дно канавы.

Выстрелы потонули в грохоте музыки. Пели на русском:

Кровь и кишки, гнилые мозги.Труп разрубает топор на куски.Глухо рычит бензопила!В клетке чувак сгорает дотла.

Максима трясло. Если бы не смерть других и ощущение близкой гибели, это было бы смешно. Кто может слушать такой андеграунд? Смерть все-таки бывает нелепой. Хотя, подумал он, расстрел под слащавый рэпо-попс был бы еще гаже. Он делал все, чтоб его дрожь не заметили. Встречать конец надо достойно.

Вслед за куплетом начался забористый припев, с хриплым прокуренным вокалом солиста, который на русском пытался подражать кому-то из классиков тяжелого металла:

Не нужен больше пиломатериал.

Пилой разрежем БИОМАТЕРИАЛ!!!

«Дрын-дын-дын… рржж!! рржж!! А-а-а-а!» – фоновые звуки тоже были сделаны на совесть. Может, и видеоряд к этому клипу имелся.

В довершение этого театра абсурда без спроса подкинула подсказку сеть: «Музыка группы „Холерный эмбрион“, город Саранск, Российское Государство. С 2038 года исполняет песни в стиле ethnic death-grind-metal на русском, английском и эрзянском языках. Тематика песен связана…».

Дочитать Рихтер не смог. Его схватили за голову и, чуть не сломав шею, повернули ее в направлении, где должна была произойти новая казнь.

– Не отворачивайся, Ганс. Сейчас и твоя очередь придет. На тебе чупа-чупс, – кто-то сунул ему в лицо ствол пулемета, вырвав пушку из рук владельца-негра. Но чернокожий, матерясь на ломаном испанском, забрал оружие обратно. Шутка ему не понравилась, он злобно оскалился на проделавшего это карателя-метиса. Вдруг оба отпрянули, будто получив удар кнутом, и разошлись по разным углам. Ссору прекратил каудильо, послав обоим приказ вернуться на свои места и заткнуться.

Несколько выстрелов каратели произвели в лежащие на дне тела – только что сброшенного учителя и соседних с ним.

– Гребанные нацисты! – крикнул Макс. – Закончите, как ваш фюрер…

Он даже не подумал, что в устах этнического немца эти слова могут звучать комично. Потому что твердо знал, что ничего комичного в этом нет.

Услышали. Музыка стала потише. Видимо, даже им стало интересно. Но договорить ему не дали, ударили под дых. От такого удара другой бы упал, но он только поморщился. Все-таки его подготовка в Корпусе кое-что давала. Он умел лучше переносить боль, а скорость реакции превышала нормальную процентов на двадцать. Поэтому его чаще всего били не туда, куда хотели, а туда, куда позволял он.

А новым наборам, как он слышал, и вовсе что-то вживляют.

Новый удар. Их это забавляло. И ему, и двоим из пленных, которые попытались рвануться с места, несмотря на кандалы, отвесили еще по паре тумаков. Те двое упали. Обездвиженных людей бить легко, они не могли даже увернуться.

А вот Максим устоял на ногах.

Вдруг стало совсем тихо. Слава богу, что прекратилась эта адская музыка. Вместе с тишиной вернулась способность соображать.

Браслеты держали крепко. Он еще с Академии знал, что там сверхпроводящие магниты, которые при активации притягиваются друг к другу. Если они надеты на руки – человек просто не может ими пошевелить, а если на ноги – падает как подстреленная лошадь.

Вот и его «стреножили», активировав эту штуку, и он все-таки упал. От боли у него вырвалось ругательство. Немецкое «Scheisse!». Стоящий рядом каратель вдруг повернулся, и Макс увидел сквозь прорези маски его смеющиеся глаза. Он уже видел это злобное веселье – и у чужих, и у своих на этой войне.

Айдент не давал информации. В полицейских базах этот тип не значился, так как был с другого континента. Эвристический этноанализ определил его по фотографии как русского с вероятностью 95 %.

– Что, немчура? Не нравится, мил человек? Вот чертово пекло… Дышать нечем! – с этими словами каратель снял маску. У него и вправду был славянский акцент и рязанско-воронежские черты лица. Он говорил на английском, но очень плохо.

Его здоровенный босс, сам уже давно без маски, только кивнул: мол, снимай.

А Макс увидел тем временем их обмен сообщениями. Фразы летали перед глазами как птички.

«Этти ребелы ууже покоиники, шеф, – писал эсэмкой подчиненный, и, судя по всему, набирал через нейроввод, который иногда путает и дублирует буквы, когда торопишься. – Но нас поттом не прифлекут за геноцид?».

«Не боись. Из записи ваши рожи удалятся. Будут вместо них черепа. Но это последний раз, когда мы снимаем это дерьмо для отчета. Кто-то сливает видео фетишистам, – отвечал ему командир, четко и без ошибок. Или очень спокойный, или пользуется окулярным вводом. Или каким-то другим из старых, – Хватит уже! Ребелы тоже люди. Замочим быстро. У нас еще работа. А узнаю, что вы слили видео в сеть… сами в ров пойдете! А все-таки хорошо, что они Старика грохнули. Даст бог, меня на его место поставят».

Другие тоже вовсю общались. В эсэмэсках палачей были веселые эмотики, заменявшие половину слов, как египетские иероглифы. Рожицы улыбались, скалились черепа. Были даже кошечки и собаки.

«Мало платят, суки, – писал один. – За такую грязную собачью работу… Жалко, нельзя с их чипа все перекачать. Ну, хотя бы нал заберем. Покойникам ни к чему. Эти побрякушки они явно сперли».

Задержанных заставили перед казнью вывернуть карманы и отдать все личные вещи.

– А мне и без денег нравится, – произнес славянин вслух. – Я бы еще заплатил за право убивать красную погань. Мир был чище, когда плохих людей сжигали живьем. Deus Vult!

Это был древний клич крестоносцев.

Его командир на это ничего не ответил. В этот момент снял маску и соседний каратель, который жаловался на низкую зарплату. Этот был тоже похож на русского. А может, он был финн или прибалт – среднего роста, круглолицый с холодным, как у трески, взглядом и светлыми волосами, зачесанными на пробор.

– Предатели, – произнес Макс на английском, а не на русском или испанском, чтобы поняли все из этого международного сброда. – Долбанные марионетки. Тут террористы только…

Несильным ударом каратель-славянин разбил ему нос. А «финн» поднес к шее кинжал с орлом на рукоятке. Похоже настоящий, эсесовский.

– Заткнись ты, шавка краснопузая, – рязанский, а может, воронежский каратель подошел еще ближе, Рихтер почувствовал запах лука, исходивший от него. – Сотник Ярополк десять тысяч верст пролетел не для того, чтобы с вами болтать, а чтобы вам глотки резать. Прочти слова на его ноже.

– «Моя честь зовется верностью», – Рихтер попытался вложить в голос все презрение.

– Точно, собака. И сейчас он перережет тебе глотку.

– Да какая у вас честь? Год назад ваши были против Совета, забыл? И Авангард поддерживали.

– Не поддерживали. Просто год назад мы думали, что вы за то же, что и мы. За старый добрый мир без торгашей. Вы против буржуев, мы – против жидов. А это на сто процентов одно и то же… А вы, оказывается, сионистские лакеи. Вы дебилы, дауны. Гребаные аутисты. Вас развели как лохов. Там, где ваш унтернационал – там аборты и безбожие, там черные черти белых дев трахают. Мировой Содом мы и сами к ногтю прижмем, когда с вами, демонами, разберемся. Но кровь белой расы уже не очистить, если смешается с кровью… других.

Видимо он хотел сказать «неполноценных», но осекся. Остальные палачи с ехидными смешками наблюдали за этой сценой. Как догадался Макс, они не разделяли взгляды Ярополка, да и процент крови «иных рас» был у многих из них высок.

– В общем, все изменилось, немец, – повторил тот, кто назвался сотником (что соответствовало римскому центуриону), уже более миролюбиво. Будто извиняясь, что придется убивать именно представителя германской расы, – Вы угрожаете тому, что для нас свято. И мы не знали, что ваш лидер… вонючий жид. Думали, честный итальянец, Ванцетти. А он, оказывается, Фишер по паспорту. И дед его иудеем был. Неделю назад в сети всю подноготную выложили.

«Не только расист, но и антисемит», – Макс почувствовал гадливость, будто увидел плевок на стене. Он вырос в эпоху, когда комплекс вины немного стерся из сознания немцев из-за нового великого переселения народов. Но запомнил слова соседа герра Брауна, который говорил, что хуже мигрантов могут быть только антимигранты, потому что их нельзя выслать.

Странно, что наличие в их рядах негра – который направлял на пленных старый, но надежный пулемет «Minimi», – этого Ярополка не напрягало. Да и сам чернокожий, похоже, был не против присутствия в своей команде белого нациста. Видимо, у них было много общего. Нечто такое, что делало неважным цвет кожи.

Все больше карателей снимали маски, и это был знак того, что развязка близка. У некоторых вместо масок и балаклав был холо-камуфляж, и они отключали его по примеру товарищей. – На, послушай наш марш напоследок, – услышал Максим голос бритого. – И отправишься к своему жиденку-сифилитику Членину. Его собрание сочинений читать, ха.

«Живыми нас не выпустят», – подумал Макс, и в этот момент Ярополк швырнул ему, как кость, аудиофайл, в котором, страшно фальшивя, он пел хриплым, совсем не оперным басом.

Новое небо над моей головой,Новый порядок настает мировой…Но старая правда – почва и кровь —Над миром зарей восстанут вновь!

– Петр, твою мать! Кончай время тратить на эту падаль! – со злостью прорычал их вожак по-испански. Сказал вслух, хотя мог бы послать закрытый приказ. – И не сыпь файлами, дубина! Тут сейчас будет другая музыка. Отдохнули? Принимайтесь за остальных. Нам еще яму зарывать.

Бритый наголо Ярополк, которого в миру звали Петром, послушно отошел в сторону.

– Ребята, por favor, включите музон обратно, – сказал тучный командир карателей. – Иди, Petya, выпотроши нам этого козла.

Тот, который вел стрим, старательно навел свою камеру на щуплого пленного в сером костюме, похожего на адвоката.

«Похожего на авокадо, которое сейчас нарежут дольками», – почему-то подумалось Максу. Видимо, его психика слегка надломилась, потому что он начал видеть смешное в страшном.

А вот этот тип явно попался случайно. Выглядел абсолютно безобидно с наполовину прикрытой редкими волосами лысиной. За что его сцапали? Сказал «матадорам» про свои права? Наивный дурачок. Если и адвокат, то не из успешных. Иначе бы знал, когда молчать. И что на войне права у того, кто с оружием.

– Жаль, что нельзя выложить. Столько лайков собрал бы, что сразу бы в топ выбрался, – скинхед (Максу вспомнилось это словечко), присвоивший себе звание центуриона, начал закатывать рукава. Неестественно мускулистые руки были расписаны готическими рунами.

Потом он надел кем-то поданную перчатку из грубой кожи. И Макс увидел, что на ней закреплено лезвие, похожее на хорватский нож-сербосек («серборез») или на коготь какого-то мутанта, порожденного больным воображением. Полоска стали торчала будто из самого ребра ладони.

Дна у бездны не было. Его никогда нет. Особенно в зверствах в отношении беззащитных.

Рядом стояли вождь и тот, кого он про себя окрестил финном. У «финна» был на груди меняющий цвет значок в форме земного шара. «Миротворческий альянс». Макс вспомнил Эшли, у которой тоже был такой, хотя она его и не носила. И вряд ли ей здесь понравилось бы. На самом деле это был фан-клуб и кадровый резерв Корпуса мира. Всемирный союз лоялистов. Значки были именные и простые – сувениры, которые может купить каждый. Но у этого был именной.

Еще чуть дальше застыл, как статуя, боец в экзоскелете, похожем на погрузчик из фильма «Чужой». Гражданская модель, не военная, но старый американский пулемет калибра 7.62 на него навесили.

Человек, похожий на адвоката, ожидал смертельного удара, а скинхед с издевательской усмешкой делал пробные замахи, примеряясь, как лучше его зарезать. Два раза нож прошел совсем близко от шеи, задев воротник. Толстяк-каудильо недовольно заворчал, явно теряя терпение.

«Да кончай ты его уже!» – послал он команду.

Но вдруг сквозь свист стали Максим услышал тихий шелест шин. С севера – судя по компасу, который все еще был доступен, – подъехал электромобиль – черный корейский минивэн, из дорогих, но не новый.

«Матадоры» заметили гостей одновременно с ним, но никак не раньше, потому что повернули головы только в тот момент, когда машина проехала через ворота запущенного земельного участка. Один из беспилотников тоже развернулся в ее сторону.

Из фургона вышли трое. Один был в камуфляжной форме Корпуса мира пустынной расцветки и в берете. Лет сорока, круглолицый, с лысиной и мясистым лицом, украшенным тараканьими усами. Именно так Макс себе представлял средний офицерский состав мексиканской полиции. А вот двое в гражданском внешность имели более примечательную, как у кинозвезд или светских бездельников. И на них были темно-синие длинные плащи, совсем не по здешней погоде.

– Что такое, сеньоры? – спросил командующий «матадоров», поворачиваясь к ним. – Мы почти закончили.

– Планы изменились, – офицер в берете поднял руку.

– Что, простите? – бывший мясник поднес палец к уху, словно не понял. Или будто забарахлил его сенсор.

И вдруг он начал падать с обиженным и непонимающим выражением лица. Макс с трудом разглядел в руке офицера призрачный, едва различимый пистолет. Выстрел был почти неслышен. Он вначале принял его за покашливание.

Несколько карателей застыли. Взгляды у них были такие растерянные, что Макс подумал – да они же ослепли! Или видят не то, что перед глазами.

– Что за херня? – Петр-Ярополк отшатнулся от распростертого пленного, тряся в воздухе своей перчаткой. Выражение лица у него было глупее не придумаешь. Он надавливал пальцем свободной руки на глазные яблоки.

– Куда все делось? – вслед за ним произнес еще один из карателей.

Люди в плащах вдруг развернулись. И в руках у них уже были короткоствольные пистолеты-пулеметы. А в следующий миг двоица почти исчезла из вида – настолько быстро они перемещались.

«ПАРНИ, ЛОЖИТЕСЬ!» – ударил Рихтеру по ушам приказ, пришедший изнутри головы. Судя по всему, остальные пленные тоже его получили. А кто не получил – последовали общему примеру: попадали как подстреленные рядом с канавой. Некоторые прыгнули в нее, прямо на мертвых, не разбирая. Потому что на запущенном огороде разверзся ад. Но это уже был ад для «матадоров».

Браслеты! Уже летя на землю, сгруппировавшись, Максим понял, что те больше не держат, и руки-ноги свободны. Еще он заметил, как падают и с грохотом разбиваются о землю оба дрона, которые были в его поле зрения. Про остальное он не думал.

Зато он видел, как удивление на лицах чернорубашечников сменилось ужасом. Но ненадолго – настолько быстро пришла к ним смерть. Два шестидесятизарядных ПП «Ливень», которые Рихтер помнил еще по Корпусу, в руках людей в плащах просто смели всех, кто стоял в полный рост, в ту самую канаву. Пули разрывали плоть, как бумагу. Они были разрывные, против незащищенных целей.

Сами стрелки двигались так быстро, что за ними было трудно уследить, будто они растекались в пространстве. Стрелял и офицер, кем бы он ни был, – из пистолета, но очень быстро. Сам он тоже на месте не стоял, и Рихтер даже не пытался уследить за движением его силуэта. Надо было думать о спасении своей жизни.