Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2

Мы проводили облако молча, и тетя продолжила про хлипенькую дверь и типовые домики у всего массива. Наконец мы пришли.

За калиткой с диким виноградом была тропинка. Под яблоней – площадка с овальным пластиковым столом. Тут же крыльцо и вход в маленький, почти игрушечный дом. Я подумала: «Ну ладно мы! Мы с мамой вон какие маленькие, но тетя Ира-то как здесь поместится?» Тетя Ира вынула ключ и покопалась им в замке, распахнула дверь и, наклонившись, вошла.

Внутри пахло сыростью, картошкой из подпола. Вечером тетя, стоя в подполе по шею, подавала мне кастрюлю с картошкой – внизу темно и сумрачно, оттуда веяло холодом. Тетя выбралась по ступеням и хлопнула квадратной дверцей, которая тут же стала просто полом с крашеными досками. Такой вот фокус.

На темной кухне с одним окном дикий виноград оплел всю стену снаружи, и свет сквозь него лил жидкий, зеленый. Мы разобрали сумку с дачной едой: печенье, сыр, свертки с колбасой, сосиски.

Тетя показала комнату, где мы будем спать. Она была странная. Там стояли два старых дивана вдоль двух свободных стен. Из окна спальни, не заплетенного никаким вьюном, открывался простор: тетин огород и часть соседского участка. Все кирпичные стены спальни были обтянуты тканью в коричневый грубый цветок, вроде пиона. Цветы с лепестком и стеблем повторялись на всех четырех стенах от пола до потолка много-много раз.

Ткань держалась на деревянных рейках сверху и снизу.

– Это Толя, царствие ему небесное, прибил! – взвизгнула тетя, когда я провела рукой по выпуклому цветку на ткани. От неожиданности я отдернула руку, и пион вдруг стал похож на грустное лицо дяди Толи с усами.

Здесь пахло влажностью сильнее, и у меня забегали мурашки, только я представила остывший ночью чужой дом с загадочным подполом, влажные простыни с тяжелым, почти мокрым одеялом и эти усатые пионы. Радовало, что мы с мамой здесь будем спать вместе – третьего дивана, к счастью, не было.

Мы переоделись из городского в дачное и стали вовсе не похожи на себя прежних: маме дали соломенную шляпу с вырванным, точно откусанным краем, если бы ей еще палку с узелком – она бы стала похожа на путника дальней дороги из книги про Рэми. Мне выдали фиолетовые сланцы размера на три больше, я в них ходила, высоко поднимая ноги. И повели с экскурсией по огороду, видимо, здесь так принято. Тетя шла впереди и поясняла про все:

– Здесь морковка! – зеленые веники хвостов посажены ровно прямоугольно, мы вежливо киваем, идем дальше.

– А тут капуста, – размашистые листья с крупными бусинами капель уже начали заворачиваться в середине в тугой кулак. Тетя прищурилась, наклонилась к листу, сняла зеленую гусеницу, до этого мне неприметную, и раздавила двумя пальцами на наших глазах.

– А тууут, – тетя открыла той же рукой дверь в стеклянное, – моя теплица! – дыхнуло жарой и влажностью, как в бане. Мама восхитилась баклажанами, что выросли из семян «от Денисочки», и помидорами, огурцами:

– Ну, Ирина, ты просто волшебница.

Тетя улыбнулась кокетливо:

– Теплица-то еще с Толиных времен, а вот полив капельный мы с Денисочкой сделали. Он мне тут все-все помогает после того, как Толя «ушел».

Мне так и представился дядя Толя с лопатой, как он копает ровный прямоугольник земли под морковь, отирает кепкой лоб – да вдруг хвать кепкой об пол: «Надоело!» – разворачивается и уходит не оглядываясь.

Дядю Толю я видела несколько раз, на семейных днях рождениях. Я запомнила его лучше тети. Он со мной играл. Тетя говорила тосты, в крупных бусах с бокалом в руках, пьянела, перебивала всех, а дядя Толя смотрел на нее влюбленно и кротко. Но если он хотел добавить слово, тетя обрывала: «Молчи, Анатолий!» – и он умолкал. Мы с ним играли в хоккей через стол – стаканами, дули трубочкой салфетки, свернутые в шар, – это он придумал. Мне нравилось, что он не там, со взрослыми, а со мной. Он даже как-то успокаивал меня, когда я разбила бокал. Мама была занята, а он помог собрать осколки, забинтовал мне палец и долго подбадривал: «И раненный в жопу Чапаев плывет» – мы с ним смеялись. Но все же дядю Толю отпускали ко мне ненадолго – тетя, утомившись от речей, вдруг вспоминала о нем, звала, и дядя тут же, извиняясь, уходил. Мне было грустно узнать, что он умер вдруг во сне, и странно, что тетя это называла «ушел».

Вот, наконец, показали стоящее: вдоль забора у тети Иры росла малина – крупная, просто огромная. Только зря тетя Ира сказала, что унавоживала землю весной из компостной кучи, а потом свиным и куриным навозом и еще добавила непонятное, от чего мама вдруг покраснела.

Мне разрешили есть малину сколько захочу. Я съела много с куста и собрала ведерко с собой на завтра. Мама разложила шезлонг рядом с кустами и легла, раскрыв книгу:

– Ну что, котик, читаем?

Мне стало очень хорошо. Тетя ушла полоть морковь – неподалеку торчал ее цветастый дачный халат, она напевала. Я набрала полную ладонь малины, села на край шезлонга и слушала маму – читала она всегда очень здорово! Не отрываясь от книги, мама по одной брала ягоды из моей ладони. Я подумала – может, и не зря мы сюда приехали.

Потом мы ходили на речку. Я, ободрав руки о кусты малины, теперь не могла плавать – в зеленой воде царапины щипали. И вечером, под летним душем, продолжали зудеть. Успокоились только теперь. Тетя заварила чай с мелиссой и смородиной. Нам с мамой понравилось ужасно! Тетя Ира сказала, даст траву для чая с собой и пионов завтра срежет в дорогу – пионы качались на кусту и, мокрые, кивали: «Срежет-срежет».

Солнце село, и сумерки были приятны. Застрекотали сверчки, закружили мотыльки над уличным фонарем, они нежно пыхали в лампочку с еле слышным туком, их тени рябили на площадке под ногами. Тетя Ирина устала рассказывать про все, сидела тихо на пластиковом стуле. Мы с мамой сидели рядышком, на крыльце, завернувшись одним пледом в клеточку. Я представляла, как мы ляжем вместе на проваленный дачный диван. Дома мама говорит, что я «взрослая девица», и к себе спать не пускает.

Среди вечерне-дачных звуков вдруг раздался посторонний. Звонил мамин телефон. Я ненавижу этот звук! Мама быстро встала и ушла в дом, бросив мне край своего пледа. После таких внезапных звонков мама часто ехала работать. «Ничего не попишешь, котик, я врач!» Я прислушивалась к коротким фразам маминых глухих ответов и пыталась угадать: «Оно?» И сожалела, что тетина дача так близко к городу, – сюда добивает связь! Мама вернулась, и я сразу прочитала по ее лицу: «оно».

– Ира, проверь электрички. Сейчас можно уехать?

Тетка всколыхнулась:

– Марин, что, так прямо срочно? Там они что грят-то тебе? – убежала за блокнотом с расписанием, расправляя халат после долгого сидения.

Мама подошла ко мне:

– Котик, так выходит, мне нужно уехать. Ты останешься.

– Ты с ума сошла? – мои глаза против воли налились слезами: мне-то что здесь делать?

Я ее совсем не знаю!

Тетя Ирина вышла на крыльцо, раскрывая блокнот с газетной вклейкой. Мы продолжили говорить с мамой глазами: я на маму вопросительно, она мне – умоляюще. Я старалась не плакать.

– Вот расписание, я очки дома забыла, Марин, смотри, что там на вечер. Сейчас скока?

Двадцать семнадцать?

– В пятнадцать минут ушла одна. Следующая в двадцать один десять. Успею? – мама подняла глаза на тетю Иру.

– Ну, Марин, так-то успеешь, если выйти минут через десять. Дак ты как пойдешь? Роща неосвещенная, я обычно в темень не хожу. Там, грят…

– Ничего, – мама оборвала тетю Иру, – поеду на девятичасовой, там операция нужна, без меня не справятся, – мама посмотрела на меня: – Ира, я Танюшу оставлю? Мне некогда завозить ее домой…

– Конеееечно! – потянула тетя Ира, положив свою тяжеленную руку мне на плечо. – Пусть Танечка остается.

Я дернула плечом, пошла в дом. Мама за мной не последовала, торопилась уехать.

Тетя Ира вернулась в комнату, закрыв за мамой калитку:

– Ой, горе-то, горе…

Я зажмурилась, но неожиданно ее слова разрешили мне плакать, и я, опустив лицо в подушку, разревелась. Когда мама уезжала так вдруг, это каждый раз было горем. Влажный запах подушки добавлял горести, он лишь напоминал: я здесь совсем одна! С теткой! На этой противной даче!

Не помню, что тетя Ира говорила, она потом вышла выключать полив в огороде. На подоконнике у дивана осталась кружка остывшего чая с мелиссой. Мама позвонила тете Ире часа через два, сказала, что добралась до больницы, начинают операцию, за мной приедет завтра днем.

Мне вспомнилось, как часто мама уезжала посреди праздников, прогулок, наших с ней ужинов, все время оставляя меня ради работы. «Котик, я врач». Как пустел без нее дом, исчезал праздник, как наваливалась тоска, все становилось серым.

За окном стемнело. Внезапно вспомнилось обидное: как маму вызвонили в конце моего дня рождения. Она не знала, как со мной быть, растерялась, хотела звать соседку, а дядя Толя, они последние еще не ушли, вдруг сказал маме: «Не волнуйся, Марина, мы останемся» – и снял пальто. «Это может быть долго». Дядя Толя хмыкнул в усы, не глядя на тетю Иру: «Мы посидим, сколько нужно».

Когда мама ушла, тетя села в кресло, вытянула ноги, скинула каблуки – зачем ей такой высокой носить их у нас дома, было непонятно, – вынула острые шпильки, распустила дульку. Рыжий хвост повис на плече, как змея, извиваясь. Дядя Толя потер руки: «Ну что! Мы самые счастливые – сейчас будем открывать подарки! Ирочка, иди завари нам с Танюшей чаю! Там же еще остался на кухне торт?» Мы сели с дядей Толей на палас. Вдруг исчезла вся его пугливость перед тетей, он стал уверенный и спокойный. Мы открыли подарки, достали куклу, которая вопила: «Ма-ма» при наклоне, очень смешно кукла в руках дяди Толи верещала, а он ее качал. Наконец, развернули книгу «Без семьи» про путешествие Реми. Мы выпили чаю с тортом, посадив куклу рядом – тетя Ира накрыла и ушла убирать тарелки с праздника на кухню. Укладывая меня спать, дядя Толя читал. Читал он очень здорово, по ролям, а тетя спала в кресле, и выражение лица ее было не понять. И я подумала, как было бы хорошо, если бы дядя Толя просто остался, а тетя как-то растворилась. Получилось вот совсем наоборот.

– Пойду закрою, Танюша, дверь, будем ложиться, – сказала тетя Ира, хотя я уже лежала, гладя ребристый пион на стене. Но теперь надо было лечь по-настоящему, в пижаме и под одеяло. Я переоделась, стыдливо отвернувшись к окну, и прыгнула под одеяло. Я думала, окочурюсь, пока согрею собой эту постель. Тетка тоже переоделась и металась по комнате в чем-то белом, бесформенном, будто привидение, я старалась не смотреть. Потом она щелкнула выключателем, и с погасшим в комнате светом подсветилось окно – ночь в нем стала светлая. Луна колыхалась где-то над крышей, и дачный дом попадал в ее льющийся свет. Крякнул и заскрипел в углу теткин диван, пока она устраивалась удобнее:

– Денисочка скоро купит кровать, – подала тетя голос из глубины комнаты, – давно уж обещал. Он грит, сколько вы, Ирина Александровна, будете мучаться? Куплю вам комфортную в Икее с ортопедическим матрацем. Я ему грю, прям-таки с ортопедическим? Он мне грит, да! Только с ортопедическим. Он, грит, вы сколько спину гнете на этой своей даче? Уж комфорт-то для спины точно заслужили! То и правда, – тетка замолчала. – Заслужила. Тогда я точно этот диван выкину. Он хоть и мамочкин, но уже отслужил…

Тетка говорила еще. У меня закрывались глаза. Я вдруг оказалась внутри огромной чаши пиона, пустой и белой. Я карабкалась вверх по широкому лепестку и скатывалась по стенке на дно, чувствуя, как что-то завихряется в животе… На дне чашки ощущалась огромность цветка, а я маленькая, просто крошечная, и ничего с этим поделать нельзя. И некуда деться.

Утром сначала не поняла, где я. Тяжелое одеяло сбилось у горла и давило. Откинула его и сразу вспомнила стены, комнату, дачу, маму. Тетка храпела безбожно! Она подложила ладонь под смятую щеку, рот у нее сполз набок и открылся. Грудь в тонкой ночнушке вываливалась из выреза, было неловко смотреть. Мне хотелось писать. Уже светало. В доме туалета не было, а как открывать дачную дверь, я не знала, да и идти одной в конец участка было страшно.

Я ждала. В окне стояло пустое небо – с моего дивана вбок я видела только его. Я долго смотрела в окно. Там ничего не менялось, только небо вбирало свет и белело, наливаясь. Я хотела почитать, но не могла сосредоточиться – в туалет хотелось сильнее.

Небо уже стало ярким, когда я решилась и пошла к тетке:

– Тетя Ира, – я качнула ее плечо, – тетя Ира! – она открыла удивленно глаза, будто тоже не понимала, где она, но быстро вспомнила, подобрала губы, села. Диван жалобно крякнул:

– Как спала, Танюша? – она возилась с тапками, пытаясь попасть в них ступней.

– Ничего. Теть Ир, я в туалет хочу. Откроете мне дверь? – тетя Ира, победив тапочки, оттолкнулась от кровати, встала и пошла через кухню к двери.

– Конеечно! Время-то сколько, на кухне гляну. Ах ты Боже мой, уже семь?! – я так и не поняла, это рано или поздно для тети. Она натянула входную ручку на себя и, открывая нижний замок, рассказывала:

– А я-то все никак не засыпала сегодня. Мне показалось, прошел в окне кто, – замок не поддавался, – и я всю ночь, всю ночь туда смотрела! – раздался щелчок, тетя Ира распахнула передо мной дверь. У меня похолодел затылок:

– Зачем смотрели в окно? – открылся утренний сад.

– Ну, думаю, вдруг увижу его, как он вокруг дома ходит, лазейку ищет. Если сунется, огрею чем. Тут же еще и дите со мной, тебя охраняла. Ходят тут у нас всякие, что я Марине скажу, если что?

Я шагнула на улицу, пахло свежо и сладко. Трава, пионы, деревья стояли влажные, как умытые, один дикий виноград был сухой, как будто чувствовал, что он не совсем растение, не совсем живое.

– Кто он? – допытывала я тетю Иру в изумлении, забыв, что торопилась в туалет.

– А я почем знаю? Показалось, будто в кепке такой, чуть сгорбленный, так шмыг! – тетя поднесла локти к телу, наклонилась, показывая, – сорочка просвечивала так, что тетя стояла почти голая. – Ой! Да может, и показалось! – опомнилась она и махнула: – Не бери в голову, Танюша! Но я потом, представляешь, еще несколько часов смотрела не мигая, вот те крест, больше не пришел! – и тетя Ира перекрестила широкие плечи и грудь.

Я бежала по дорожке к туалету потрясенная. Я спала, а кто-то ходил мимо окна под боком! Что бы я делала, если бы увидела его случайно утром? Каждый пышный куст теперь пугал, будто «он» мог сидеть там. В темном туалете я смотрела в щелочку меж досок, держа ручку двери так, что если кто дернет снаружи, не открыть, и все торопилась выйти на свет – мне казалось, этот некто висит за моей спиной под темным потолком неясно как или что он же снаружи ходит вокруг и вот сейчас мелькнет в просвете досок. Или что – вот уж полная глупость – сидит внизу в яме летнего туалета и может выскочить вдруг… Мне мама рассказывала, как питон в Австралии из унитаза дяденьку укусил.

Он занял все мои мысли.

День тянулся точно неделя. Я думала, не доживу. Мне было тоскливо и страшно. Я собралась уже в час и сидела на пластиковом стуле за столом, на нем лежали срезанные пионы. Тетка убеждала, что не надо резать цветы «так рано», но мне казалось, она просто жадничает: набрала полный пакет «гостинцев», туда же сложила наше недоеденное печенье, а сосиски себе оставила.

Когда мама позвонила в два и сказала, что выезжает, я уже была как изваяние. С теткой совсем расхотелось быть хорошей. В голове крутился непонятный мужик. Какой он? Прошел крадучись или уверенно ступая по камням под окном спальни? Заглянул в окно, увидел нас спящих, особенно меня ближе к окну рассмотрел? И зачем тетка смотрела в окно не мигая? Я бы ни за что так не смогла! Накрылась бы с головой и притворилась, что меня нет.

Мама приехала уставшая. Глаза темно ввалились и рот будто обведен темным карандашом, но сказала, что операция прошла хорошо. Мама сказала, что чуть не проспала остановку, нет, заходить не будет:

– Там обратная электричка через тридцать минут, пошли, Танюша.

Калитка вдруг тихо отворилась, вошел он: кепка, синий льняной пиджак, вытянутое лицо с крупным носом. Тетя Ира всплеснула руками, по-девичьи смутилась:

– Георгий Соломонович! Марина, познакомься, – тетка протянула руку к маме, будто Георгий Соломонович стоял на ее ладони и мама его должна была рассмотреть получше. – Это наш сосед, ты помнишь, я про него тебе говорила?

Мама сдержанно кивнула.

– Добрый день! – тот скользнул по маме влажным блестящим взглядом, голос у него был густой, протянул руку: – Наслышан-наслышан о вас! Как поживаете?

Мама быстро отняла руку:

– Все хорошо, спасибо. Правда, мы уже уходим, – меня вдруг напугало, что Георгий Соломонович может нас задержать и электричка уедет. Я дернула маму за руку: – Пошли.

– Уходите? – Георгий Соломонович снял кепку, потер лысину, положил кепку на место. – Очень жаль, очень жаль… – и он на маму как-то посмотрел… С ног до головы пожирающе.

Мама отвернулась к тете:

– Спасибо за все!

Тетя Ира вдруг закокетничала, разрумянилась, поправила платок на плечах, прядь у лба:

– Ой ну что ты, Марин! Одно удовольствие было, одно удовольствие. Танечка только очень грустила, но вы приезжайте еще!

«Ни за что!» – ответила я про себя.

Мы шли к калитке, поэтому сосед отступил вглубь дикого винограда, чтобы нас пропустить, и взгляд у него был тихий и темный. И в этот самый миг, когда на долю секунды наши глаза встретились и его взгляд стал еще маслянее, он точно в трафарет попал в образ того страшного, что проходил мимо дачного окна, пока я спала.

– Какой неприятный! – мы шли по тропе, мама несла цветы и сумку.

– Угу! – согласилась я, прижимаясь к маминой руке, до слез пахнущей так вкусно. Не отпуская руки, точно оберег, с которым я смелее, обернулась на дачу тети Иры. Георгий Соломонович стоял у калитки и, глядя нам вслед, шарил в кармане брюк, будто искал ключи. А дом утопал в диком винограде, как пойманный пленник, которому уже не выбраться.