- -
- 100%
- +
Быть может, вы постарели и подурнели за это время. Быть может, ваш преданный за это время стал старше и с летами умнее.
Но время, всемогущее – увы! – время что-то изменило.
Вещь, которой не понимают, не хотят понять, не могут понять, которой никогда не поймут в Петербурге!
Ах, Боже мой! Это так естественно!
Так трудно расставаться с мыслью о своей всесокрушающей очаровательности.
Спросите любимую женщину…
Граф Витте пал жертвою того же петербургского поветрия.
– Довольно им улыбнуться!
И общество и страна…
Чем больше они страдали, тем скорее всё будет забыто.
Ему улыбнулись! Какое счастье! Какое небо! Какая заря!
Весна!
Ведь зон князь Святополк-Мирский! Полуулыбнулся, можно сказать, четверть-улыбнулся:
– Доверие!
И всё засияло.
Какой восторг в ответ!
– Сударыня! Это была последняя улыбка! Последняя, которая совершила чудо! Время! Время! Всемогущее время! Которое всё уносит с собой, – нас, и нашу веру, и наши улыбки, и наше очарование! Время! Сморщенные бровки больше никого не повергают в бездну отчаяния, и улыбка более не исцеляет ничего!
Целительный бальзам, который так часто открывали, что он выдохся и потерял всю свою силу.
С. Ю. Витте возвращается из Портсмута сияющий, ликующий.
Америка, Европа, Нью-Йорк, Париж, Берлин, – везде овации.
– Портсмутский победитель!
Разве он не хорош, как никогда?
И…
Петербургская дума собирается на совещание, чтобы обсудить вопрос:
– Добавить ли к высокому званию графа Витте ещё и скромный титул почётного гражданина Петербурга?
И решает:
– Нет!
Почему?
– Он, его политика была, в конце-то концов, первой причиной войны.
Какое злопамятство!
Портсмутская улыбка не заставила забыть ничего!
В эту минуту история грянула ритурнель.
Танец должен начаться.
Граф Витте протянул руку с очаровательнейшей полуулыбкой:
– Почти конституция!
Всё будет забыто! Восторг и ликование! Бал открывается. Громче, оркестр!
И…
Рука графа Витте «осталась в воздухе».
С неисчезнувшей ещё улыбкой на лице, с протянутой рукой он остался один среди зала, в позе стеснительной неловкой и странной.
– Как вы сделаете революцию? – спросили когда-то в Версале другого графа – Мирабо.
– Les bras croisés! – ответил он, скрестив руки.
«Сложив руки».
Вон ещё пророчество о всеобщей забастовке, как средстве революции! Когда ещё оно произнесено!
Граф Витте встретился лицом к лицу с самой невиданной забастовкой в мире.
В которой было что-то буддистское!
«Со сложенными ногами».
Как Будды, – все сидели, поджав под себя ноги.
Никто не хотел танцевать.
Граф Витте улыбался.
В ответ:
– Фактов!
Граф Витте убеждал, просил:
– Да вы, господа, только танцуйте со мной, – факты будут.
Фактов нет, – перед фактами!
В ответ:
– Фактов!
– Фу, Господи, какие вы странные! Видите, – улыбка? Разве улыбка не факт?! Каких ещё фактов нужно?
В ответ одно и то же:
– Фактов!
И устав стоять один, среди зала, в позе странной и стеснительной, граф Витте рассердился.
– Не желаете танцевать со мной? Не нужно! Один танцевать буду! Со стулом!
И он пошёл танцевать один.
Но уже другой танец…
– «Но я хвалить вас не хочу».
Стальные перья существуют не за тем, чтобы льстить.
Даже целому обществу!
Я понимаю, до боли в сердце понимаю я, почему русское общество, исстрадавшееся, истомившееся, истерзавшееся и истерзанное русское общество не пошло танцевать по первой улыбке.
Оно видело уже столько многообещающих улыбок!
Нельзя винить его за этот скептицизм.
Нет общества более доверчивого.
Вспомните слова князя Святополк-Мирского.
И если общество, от одного слова «доверие» способное переполняться доверием и приходить в экстаз, – если даже такое общество стало «Фомой неверным», – не его в том вина.
Поистине, не его!
Но танцевать всё-таки следовало.
Зачем?
Господа, у нас есть две инстанции.
Куда мы можем приносить жалобы.
Апелляционная – Европа.
И кассационный департамент – история.
Которая кассирует все приговоры.
В кассационном-то департаменте мы выиграем.
История-то вынесет нам оправдательный приговор.
История-то покажет:
– В этом процессе были правы они!
И присудит в нашу пользу. Всё взыщет.
Но когда?
Когда мы будем костями, а наши гроба – гнилушками?
Это напоминает «посмертные процессы» о восстановлении доброго имени.
Какое-то дело Калляса, колесованного, за которого несколько лет после казни подсудимого, вступился Вольтер.
Вольтер победил.
Память Калляса предстала чистой, как лилия, как снег.
Он не был виноват.
Преступление было его казнить!
Память Калляса была реабилитирована.
И как торжественно!
Но Калляс-то ведь всё-таки умер, прибитый гвоздями к колесу, среди страшных мук.
Это напоминает процесс, который сейчас происходит в Париже.
Кассационный суд собирается кассировать приговор, поставленный 20 лет тому назад.
Какой-то человек был осуждён в каторгу за убийство.
И вот теперь дознано, что он был не виновен. Настоящий убийца открыт, сознался.
Телеграфируют в эту страшную Гвиану:
– Освободите из тюрьмы такого-то. Он не виноват. Приговор будет на днях отменён.
И губернатор Гвианы отвечает по телеграфу:
– Поздно. Он находится в агонии.
Кассационный суд объявит его полную невиновность.
А человек всю жизнь свою прожил в каторге!
Когда вынесет свой приговор история?
Будем мы тогда в агонии или уже «в состоянии разложения»?
Остаётся апелляционная инстанция – Европа.
Европа, – как министр финансов, он может иметь о ней своё представление, но мнение Европы важно для графа Витте.
И по мотивам честолюбия и по другим мотивам, более существенным.
Мы должны были танцевать с ним.
Чтоб лишить его на суде Европы этого оправдания:
– Я не всегда держал в руках камень. Я взял ого, – это правда. Но когда! Я протягивал им кусок хлеба. Но они не приняли его: «Вот ещё очень нужно, без масла!»
Мы должны были танцевать с ним на глазах у нашей собственной страны.
На глазах тех простых людей, которые не привыкли, не умеют слишком углубляться в вопросы и отыскивать слишком для них глубоко лежащие причины.
И которые «по видимости» могут судить и сказать:
– А кто ж вам не велел принять руки, когда вам её протягивали?
Симеон, великий и святой старец Симеон, всю жизнь свою ждавший Мессию, как мы ждём свободы…
Ему подали во храме Младенца, маленького, беспомощного, плачущего.
И представьте, что он, вместо того, чтобы воскликнуть:
– Ныне отпущаеши!..
Он, вместо этого, отдал бы Младенца назад и сказал:
– Такой маленький, беспомощный, плачущий! Он спасёт мир?
Не узнал бы Мессии!
Так может представиться наше дело и наш отказ тем простым нашим соотечественникам, которые не привыкли, не умеют ещё смотреть слишком глубоко «в корень» и там отыскивать слишком для них глубокие причины.
Они могут сказать:
– В этой крошке они не угадали будущей свободы. Их вина. Им хотелось сразу слишком многого. Им давали, им показалось мало! Они отказались, и от нас отняли даже то малое, что давали.
Ради них, чтоб выиграть их мнение, мы должны были принять протянутую руку.
Чтобы поставить политику начистоту, лицом к лицу со страной:
– Мы не ставим вам препятствий. Никаких. Мы идём вам навстречу. Делайте шаги.
И все увидали бы, кто, действительно, идёт и кто не двигается с места, говоря:
– Иду и поспешаю!
Мы должны были сделать это, чтобы лишить политику возможности прятаться за наше, якобы, противодействие, упрямство, за наши, будто бы, «запросы», за условия, за обстоятельства и прочее, и так далее, и тому подобное.
Мы должны были танцевать с графом Витте, чтобы хоть попытаться заставить его танцевать по-нашему.
Мы должны были танцевать с графом Витте, чтобы поставить его в глазах России, Европы, всего мира, истории, – ведь должен же чего-нибудь бояться всякий человек, самый «бесстрашный», – чтобы поставить его в невозможность танцевать другой танец, а не тот, на который он нас ангажировал.
Мы должны были танцевать с графом Витте, потому что больше не с кем было в эту минуту танцевать.
Найдите в административных кругах другого человека, более европейца. Более умом своим понимающего требования времени и яснее в глубине души отдающего себе отчёт в том, что губит страну.
Мы должны были танцевать с графом Витте за отсутствием там других танцоров.
А минута была такая, что танцевать было необходимо.
Не танцевать было нельзя.
История сыграла ритурнель.
Не будем же, заклинаю вас, повторять тех людей, про которых говорит Эдгар в «Короле Лире»:
«Смешные люди! Они ищут причин своих несчастий на небе, в движении планет и только не в самих себе».
Будем умны, холодны, спокойны, беспристрастны, строги к себе, – чтоб быть сильными.
Не будем исходить бесконечными жалобами на других, на подлое коварство.
Что же мы за ничтожество, что от нас, от нашего поведения ничего не зависело?
Не будем закрывать глаза на собственные ошибки.
Будем искать их, чтобы видеть и не повторять.
Будем неумолимо строги, до придирчивости, прежде всего, к себе.
Незабвенные – увы! – октябрьские дни!
Русской «весне» суждено начинаться всякий год осенью.
«Открывается первая рама, и в комнату шум ворвался».
И каких-каких ребяческих голосов не было в этом шуме.
Отворили железные заржавевшие запоры, приоткрыли тяжёлые, кованные двери, – и мы, – мы никогда не видали луга, – мы немножко сошли с ума от воздуха, от света, от зелени, от горизонта, открывшегося глазам.
Далёкого! Далёкого!
Как дети, мы кинулись кувыркаться по траве.
Вы помните, с чего это началось?
Что было первым в этом требовании:
– Фактов!
Вопрос об амнистии.
– Полной!
Рассудим спокойно.
Сомневался ли кто-нибудь из тех, кто издавал этот благородный и человечный крик, – мог ли сомневаться вообще кто-нибудь, – что если бы Государственная Дума собралась, имела возможность собраться, что если бы – чего нельзя было не ожидать – эта Дума была хоть чуть-чуть не реакционной…
Мог ли кто-нибудь сомневаться, что первым постановлением этой Думы было бы требование «забвенья прошлого».
То есть амнистии.
Свирепая борьба кончена. Началась мирная работа и мирная борьба.
Полное забвенье прошлому. То есть полная амнистия.
Так бывало, так бывает везде. Иначе не может быть нигде.
Иначе не могло быть даже и у нас.
Первая Дума потребовала бы этого, и вот тогда бы вся страна увидела, какова цена этой Думе.
Ставятся во что-нибудь или ни во что не ставятся постановления представителей страны?
И несомненно, что правительство не захотело бы, по первому же абцугу – и по такому вопросу – стать в оппозицию к Думе и сказать стране:
– С первого же слова говорим вам, что мнение ваших представителей не ставим ни в грош!
Дума должна была собраться в январе, и в январе была бы, несомненно, объявлена полная амнистия.
О чём же шёл разговор в октябре?
О трёх месяцах?
Трудно и щекотливо и тяжело говорить человеку, находящемуся на свободе, о лишних трёх месяцах тюрьмы для людей, в ней истомившихся.
Но…
Одному раненому сербскому заговорщику доктор сказал:
– Вам придётся отнять руку. Вы согласны?
Тот только рассмеялся в ответ:
– Доктор, когда я шёл, я составил духовное завещание. Я заранее считал себя убитым. Режьте руку, – всё остальное у меня будет в выигрыше!
Можно как угодно смотреть на тех, для кого требовали немедленной амнистии.
Но в одном никто им не может отказать: в том, что, прежде всего, они жертвовали собой.
И я думаю, что если бы людям, решившим пожертвовать жизнью, предложить вопрос:
– Как хотели бы выйти? Через три месяца совершенно спокойно? Или сейчас же, по лужам человеческой крови и через груды человеческих тел?
Эти люди ответили бы:
– Мы жертвуем тремя месяцами нашей жизни.
Но мы требовали, чтоб это сделала не Государственная Дума через три месяца, а граф Витте и немедленно.
– Это и будет первым фактом! Фактов!
Но, милостивые государи, мог ли это сделать именно граф Витте?
Не требовали ли мы от него невозможного?
Можно ли, например, требовать, чтобы белокурый человек кричал:
– Бей блондинов!
Как же требовать от министра, чтобы он восклицал:
– Бей министров!
И чтобы именно министр Витте настаивал на немедленном освобождении первым делом убийц двух министров.
В частности – Витте был противником Плеве.
Это знают все.
Все знают также, что, по крайней мере, в октябре против Витте была в Петербурге сильная партия.
И вы требуете, чтоб первое, что он сделал бы, очутившись у власти, – освободил убийцу своего врага?
Какой козырь это значило бы дать в руки противной партии.
Генерал Трепов мог стоять за полную амнистию. У него не было личных счётов. Граф Витте, первым долгом требующий:
– Освободите Сазонова!
Странная фигура. Странное положение.
– Ах, это уж политика!
В политике никак нельзя обойтись без политики.
Вам-то, конечно, «до всего этого нет никакого дела». Но графу Витте до всего, что касается графа Витте, согласитесь, есть дело.
Чего не приходилось читать в эти дни, – первые дни, когда от избытка сердца уста лепечут трогательный вздор!
В одной – теперь покойной – газете я читал даже требование:
«Пусть г. Витте открыто пристанет к нам!»
А «мы» – это была газета революционной партии.
Представьте себе эту картину.
Граф Витте объявляет:
– Я – революционер!
Вопрос: сколько минут после этого он остался бы премьер-министром?
И какую бы пользу могла извлечь из него та партия, в интересах которой ему предлагали к ней «примкнуть»?
Что бы мог после этого делать граф Витте?
Носить красный флаг? Или петь революционные песни?
Вот то, чем мы проигрывали дело в апелляционной инстанции – Европе – и, что гораздо важнее, в глазах многих и многих в нашей стране.
Было много восторга и мало деловитости.
С тех пор…
Какой поворот вальса совсем в другую сторону!
Где тот божественный Кришна, который с застывшей любезной улыбкой и «повисшей в воздухе» рукой, в неловкой и стеснительной позе, стоял посреди зала?
Предлагал всем.
Д. Н. Шипову.
– Не возьмусь. Я слишком умеренный. Кабинет будет односторонен.
А. П. Гучкову.
– Нет-с. Куда-с. Мы в ретроградах!
Даже М. А. Стаховичу предлагали:
– Вдруг стать министром народного просвещения.
Тому:
– Не пойду потому-то.
Другому:
– Не пойду поэтому-то.
Третьему:
– А я просто не пойду!
Граф Витте сердится, и очаровательная улыбка мало-помалу сходит с лица.
Лицо становится другим.
Где те дни, когда депутации уходили от него, с большим трудом устояв против очарования?
Теперь всё чаще отчёты о приёме депутаций заканчиваются одной и той же фразой:
– Граф был суров. Депутация ушла недовольной.
Он сердится всё сильнее и сильнее.
Он говорит:
– А! Вы все сочувствовали стачкам! Вот и узнайте, что такое стачки!
Это уж наказание всей страны.
За что?
Граф Витте просил кредита.
Страна нашла, что граф Витте такого кредита не заработал.
И граф Витте за то, что он кредита не заработал, сердится на страну же?
И наказывает?
И как!
Цитирую по газетам:
– Статистика. С 25-го декабря 1905 года по 25-е января 1906 года.
За один месяц!
Хорошо хоть имел 31 день. А если бы это был февраль!
– 78 газет закрыто в 17 городах. 58 редакторов посажено под арест, из них 46 освобождено под залог, в общем в 386,500 рублей. Военное положение объявлено в 62 местностях, положение усиленной охраны – в 23-х. Не считая числа убитых и раненых в Москве: во время столкновений с войсками убито 1,203 человека, ранено 1,624. Счесть число арестов невозможно, – но в 14-ти городах арестованные лица должны содержаться в полицейских участках, так как тюрьмы переполнены.
Какой ореол!
И как в сиянии этого нового ореола потонула слабая полуулыбка первого русского «конституционного премьер-министра».
Как, говоря на нашем газетном языке:
– Из «Русских Ведомостей» человек перешёл в «Московские».
Бог Кришна начал с другой ноги – и больше ничего.