П. Н. Дурново

Да, Флоридор есть Селестен!

А Селестен есть Флоридор.[1]

П. Н. Дурново и В. К. Плеве кончили один и тот же университет.

И тот и другой прошли департамент полиции.

Кто сделает хорошую характеристику г. Дурново, – напишет отличный некролог Плеве. И чтоб иметь биографию г. Дурново, надо взять добросовестный некролог фон Плеве.

Это два рубля, вычеканенные на одном и том же монетном дворе.

Едва севши на обрызганное кровью кресло министра внутренних дел, Плеве пригласил к себе корреспондента парижской газеты «Matin»[2] и через него объявил всей Европе:

– Эпидемия убийств высших сановников зависела у нас от недостатка полиции. Теперь состав полиции будет увеличен. Покойный Сипягин был последним. Больше в России не случится ни одного политического убийства.

Так говорил человек, которому самому суждено было погибнуть от руки политического убийцы.

Если в тот страшный миг, когда Сазонов, на глазах Плеве, подбегал к карете с поднятой бомбой, – в голове фон Плеве успела пронестись хоть одна мысль, – эта мысль, наверное, была:

– Чего смотрит полиция?

И если душа человека, оставляя эту юдоль печали, могла бы судить, – душа фон Плеве и в эту минуту обвинила бы, говоря полицейским же языком, в происшествии не страшную политику, озлобляющую умы и сердца, не политику, вкладывающую бомбы в те руки, которые охотнее держали бы мирное перо, не террор, вызывающий террор, – а только того беднягу охранника-велосипедиста, который налетел на Сазонова слишком поздно.

– Плохо ездит на велосипеде, – оттого всё и случилось.

Должен был вовремя налететь.

Тащить и не пускать.

Полицейский может видеть истинные причины…

В Полтаве вспыхнули беспорядки.

Заехав в Троице-Сергиеву лавру, словно он был Димитрий Донской и ехал воевать против татар, а не русских же людей…

Лавра не дала ему только Пересвета и Осляби.

У Плеве был князь Оболенский.

Заехав в Троице-Сергиеву лавру, фон Плеве проехал в Полтаву и, посетив поля битв, вот какое вынес убежденье.

Его собственные слова:

– В Полтавской губернии аграрные беспорядки? Ничего нет удивительного. Явление естественное.

«Арифметически неизбежное».

– В Полтавской губернии столько же душ населения, сколько десятин земли. По десятине приходится надушу. При нашей обработке земли десятины только-только хватит «душе», чтобы не умереть с голоду. А в Полтавской губернии находятся самые крупные частные поместья. Сочтите же, поскольку остаётся на душу населения!

Следовательно, что же?

Нужно выселить избыток населения в какие-нибудь местности, подходящие по климату, по земле, к привычной «полтавщине».

Например, на свободные земли на Кавказе?

Надо войти в соглашение с крупными частными владельцами, не продадут ли они, через крестьянский банк, на человечных условиях, избытки своей земли нуждающемуся в ней оставшемуся населению? Выяснить им, что это необходимо в интересах их же безопасности?

Нет.

Так, приблизительно, показалось бы всякому.

Но фон Плеве – бывший директор департамента полиции.

Следовательно…

– Следовательно, необходимо создать институт деревенской полиции, чтоб она следила за агитаторами!

Это естественно и это логично.

Отрицать всемогущество полиции для полицейского – самоубийство.

Полицейский может даже видеть, что он ошибается.

Но…

Фон Плеве, заявлявший, что с увеличением полиции:

– Больше в России не будет ни одного политического убийства.

Потом меланхолически говорил:

– Я знаю день, в который меня убьют. Это будет в один из четвергов. В четверг я выезжаю для доклада.

И… И Сазонов не мог ошибиться, в которую из карет бросить бомбу.

Ехало несколько карет.

Ему оставалось только выбрать ту, которую окружали велосипедисты.

Полицейский может быть охвачен даже хорошими намерениями.

Но он не может остановиться.

«Нечто полицейское» влечёт его как рок.

Даже по тому пути, который он считает ошибочным.

Получив наследство после Сипягина, даже фон Плеве нашёл…

Быть может, даже с отвращением:

– Слишком много народа по тюрьмам.

И кто, – я говорю о тех «счастливых» временах, – больше сажал, как не Плеве?

И что Плеве другое делал всё своё правление?

Когда умер Плеве, тюрьмы оказались вдвое больше переполненными, чем при Сипягине.

Есть вещи, прямо недоступные полицейскому уму.

Фон Плеве выражал своё глубокое изумление «либеральным» предводителям дворянства:

– Удивляюсь, господа, с какой стати вы принимаете участие в движении? Вы – господствующее сословие. Разве вам живётся плохо?

Разве вам не слышится в этом околоточный надзиратель, который говорит «чисто одетому» господину, вступившемуся за бабу, которую бьют:

– Проходите, господин! До вас не касается.

Полицейскому уму никак не понять, что нельзя есть с аппетитом, если стена об стену со столовой помещается застенок:

– Ведь не вас секут, вы и кушайте!

Он говорит это с совершенно искренним убеждением.

– Я хочу достойного человеческого существования! Вы понимаете: не просто существования! А достойного! – вопит обыватель.

Полицейский искренно изумлён:

– Городовой, который на перекрёстке стоит, хоть вы и штатский человек, вам под козырёк делает! Какого же ещё достойного существования вы, господин, требуете? Прямо, – почётное даже вам предоставлено!

Требовать от полицейского, чтобы он разбирался в таких «деликатностях»!

Принимая покойного Н. К. Михайловского, фон Плеве «похвалил» знаменитого публициста:

– Мы вам благодарны. Вы оказали нам услугу борьбой против марксистов.

Он не хотел обидеть Михайловского.

Он хотел ему доставить удовольствие:

– Похвала всегда приятна!

А бедный Михайловский, быть может, в эту минуту охотно вычеркнул бы всё, что он написал против марксистов, чтоб только не слышать этой похвалы и из этих уст.

Полицейский, при обыске у вас, брезгливо, двумя пальцами, берёт лежащие между листами книги засохшие цветы:

– Это что за дрянь?

– Это цветы с могилы моей матери! – весь дрожа от негодования, говорите вы.

Он считает долгом пошутить:

– А не с могилы какого-нибудь повешенного?

– Оставьте! – кричите вы, едва сдерживаясь.

Он смотрит на вас с удивлением:

«Чего взбеленился?»

И кладёте цветы обратно.

Один листок прилип к его пальцам, – особенность всего прилипать к полицейским пальцам, – он машинально перетирает засохший листок между пальцами и продолжает обыск.

Он и не заметил, как пальцем задел и ковырнул у вас в душе.

Есть вещи, которые недоступны полицейскому уму.

Полицейский всё и вся судит только с полицейской точки зрения.

Это естественно.

Профессиональная точка зрения.

Вы говорите доктору:

– Тяжело что-то! Работать не могу. Не только работать, – жить на свете не хочется!

Он машинально говорит вам:

– Покажите язык.

Над страной разразилось величайшее бедствие, какое может разразиться над страной.

Война.

Одни, – их немного, у полиции нет достаточно средств, чтоб уж очень многим платить по полтиннику, – одни ходят по улицам и вопят:

– Ура! Бить япошку! Бить макаку!

Другие смущённой душой молят, как в страшный час Гефсиманского моленья:

– Отче! Да минует нас чаша сия!

Истинно страшная, Гефсиманская, ночь первой атаки Порт-Артура.

Будет война или не будет?

Третьи, вспоминая Севастопольскую Голгофу и воскрешение после неё России, говорят:

– Да, да минует нас чаша сия. Но да будет, Отче, так, как Ты хочешь, а не мы. И будет Голгофа, и будет страшная крестная смерть, – и наступит пресветлое и радостное воскресение. Там, на скалах Артура, как на Голгофе, распята будет Русь и, искупив своей кровью грехи других, воскреснет новая, сияющая, ликующая. Веруем, что воистину воскреснет!

Все были сметены.

Все души потрясены.

Один полицейский оставался спокойным.

И фон Плеве находил, что данное «происшествие» «весьма удобно» в полицейских видах.

Будут горы трупов и реки крови.

– Но это отвлечёт от внутренних беспорядков!

Марат был не жалостливый человек.

Но и Марат остановился бы перед такими дымящимися горами человеческих трупов и перед такими реками горячей крови.

Наполеон не высоко ценил человеческую жизнь.

Но если бы ему предложили сотнями тысяч человеческих жизней и неисчислимыми человеческими страданиями купить не трон, не владычество над миром, а только «тишину и спокойствие», – он с отвращением пожал бы сутулыми плечами.

Но один – «кровожадный сумасшедший». Другой – гений, считающий себя сверхчеловеком.

Полицейский чувствует себя совершенно спокойно.

Пожар?

Надо тушить.

Чем? Воды!

– Не трогайте! Это святая вода!

Для полицейского нет святой воды.

– Лей!

Водой или кровью:

– Но пожар полагается тушить!

Таков «устав его рыцарства»:

– Чтоб царствовала тишина и спокойствие.

А какой ценой – полицейскому безразлично.

Полицейские не задумываются.

Не даром их любимое слово:

– Не рассуждать!

Страдания родины потушить в её крови!

«Гуманные» пули, шрапнель с её какими-то «вертящимися стаканами», снаряды, начинённые шимозой, – всё это уносит тысячи, десятки тысяч жизней.

Раненые без перевязки. Истекают кровью. Медицинская помощь недостаточна.

Земства, другие общественные учреждения, – все, в ком есть душа, снаряжают санитарные отряды.

Полицейский, фон Плеве, говорит:

– Нельзя.

На улице раздавили человека.

И подоспевший бравый околоточный говорит толпе:

– Проходите! Проходите! Чтоб не было скопления публики!

Для него главное:

– Чтоб не было скопления публики!

– Да мы хотим помочь!

– Проходите! Говорят вам! Не скопляйтесь, не скопляйтесь, господа!

«Скопление публики». «Могут произойти беспорядки».

Что для фон Плеве стоны, кровь, смерть тысяч раненых?

Его беспокоит полицейская мысль:

– Общественная организованная помощь. Никаких общественных организаций не должно быть допускаемо…

В своём «университете», департаменте, он воспринял:

– Общественные организации опасны. Для предупреждения революции надо, чтобы общество не умело организоваться.

Как околоточный надзиратель в своей гимназии, участке, выучил наизусть:

– Скопления публики не допускаются. От этого могут возникнуть беспорядки.

– Да мы же хотим помочь! Помочь только! Есть у вас душа?!

– Помогать – дело начальства. Можете через начальство. А самой публике в происшествие вмешиваться не полагается.

Желаете помочь:

– Вот участок!

У полиции тоже есть фантазия.

И эта фантазия достаточно фантастична!

Идеал обывательского существования в полицейской фантазии:

– Обыватель, обуреваемый высокими чувствами, идёт угасить их в участок. Приходит и, как на духу, исповедуется своему приставу: «Люблю свою родину!» Пристав отвечает: «Через участок можно!» – «И желаю ей помочь». – «Через участок и это дозволяется». – «Вот рубли от чистого сердца». – «Отлично. Сидоренко, возьми книгу „Любящих своё отечество“ и запиши: „От обывателя, имярек, в пользу раненых внесено пятьдесят копеек“».

– Позвольте, как…

– А ежели вы патриот, то и не скандальте в участке. Сделали доброе дело и проходите. Вы свободны! А будете восставать против существующих властей…

Как понять полицейскому, что нельзя любить родину через участок, как нельзя, например, целовать свою жену при посредстве околоточного надзирателя?

– Вот вы с нами знаться не хотите. А хорошие люди полицией никогда не брезгуют! – говорил писателю г. Тану полицейский в Саратовской, кажется, губернии, когда г. Тана вёл связанным в город.

Полицейскому участок кажется местом достопочтенным и лепообразным.

У полиции тоже есть патриотизм.

Это полицейский патриотизм:

– Любовь к участку.

И фон Плеве мог говорить с мефистофельской улыбкой:

– Кроме «общественно-организованной» помощи, другой не желаете? Её не будет.

И пусть раненные истекают кровью без помощи из-за вашей «политики». Любуйтесь.

Околоточные надзиратели часто любят носить мефистофельскую бородку.

Это придаёт им «блеску».

Фраза, которая звучит:

– И пускай человек среди улицы помирает. А публике скапливаться не дозволено.

«И пускай»…

Это «пускай» прозвучало недавно.

Не на одну Русь, а на весь мир.

В одном из заседаний министров, – цитирую по всем русским и иностранным газетам, – где шла речь об «излишествах в расстрелах», г. Дурново воскликнул:

– Когда дом горит, о разбитых стёклах не жалеют!

Вот фраза истинного полицейского, в котором нет лукавства!

Что такое полицейский?

Один отставной губернатор рассказывал мне:

– Был у меня полицмейстер. Из той породы, которые называются «бравыми». Исполнителен и сама ревность. В городе большой пожар. Прибегает ко мне дама патронесса:

– «Ваше превосходительство! Дом Силуянова в огне! Вы всё можете!

– Какого Силуянова?

– Коровника. Молоко мне поставляет. Цельное, и честный человек. Единственный домишко, и не застрахован. Прибегает ко мне, как сумасшедший: „Просите его превосходительство, чтоб отстояли. Его превосходительство всё может!“ Пожарные у нас не на высоте. Ваше превосходительство, вы всё можете!

Зову полицмейстера по телефону:

– Дом Силуянова!

– Слушаю. Будет исполнено.

– Отнюдь чтобы не сгорел!

– Рад стараться!

Сам на место полетел.

– Дом Силуянова?

Показывают, – прямо, среди пламени. Домишко деревянный.

– Все трубы сюда. Отстаивай!

– Помилуйте, где ж отстоять? Сгорит!

– Знать ничего не хочу! Его превосходительство не приказал гореть.

– Может заняться!

– Ломай!

Силуянов в ноги:

– Не погубите! Нищим пойду!

– Ломай до основания! Брёвна, доски в сторону тащи! Чтоб ни одного полена не сгорело!

Силуянов молит:

– Да что ж это? Да будьте же отцом родным!

– Молчать! Потом доски соберёшь, опять выстроишь! Ломай!

И после пожара доклад мне:

– Истреблён такой-то район, кроме дома Силуянова, каковой огнём, согласно распоряжению вашего превосходительства, остался не тронут!

Силуянов потом прибежал:

– Всё в щепки! Ваше…

Ну, нужно поддержать престиж власти:

– Ступай, братец! Нельзя же, чтоб ничего не сломалось даже. Благодари Бога, что не сгорело.

К патронессам кинулся. Везде ему:

– Нельзя, мой друг, быть таким неблагодарным! Иди, иди! Для тебя сделали!

Всякий престиж власти охранять должен».

Это не анекдот, это факт.

Что стёкла!

Весь дом вдребезги! Но сказано, чтоб не сгорел, и не сгорит.

Оно, положим, Россия храмина такая, – всякий Самсон, – как не Самсон в басне Крылова, – «с натуги лопнет», прежде чем столбы раскачает.

Разрушить этот дом мудрено.

Но стёкол набить. Так что потом долго жить будет нельзя. Так что долго будет не храмина, а мерзость запустения. Это можно.

«Полицейская рука».

Полицейские любят пойманному и не сознающемуся кулак к носу поднести:

– Могилой пахнет.

Гоголь ещё в «Портрете» сказал:

– «Полицейская рука так устроена, – до чего ни дотронется, всё вдребезги».

Как ни велико сходство между двумя монетами с одного двора, двумя бывшими директорами департамента полиции, г. Дурново и Плеве, но есть и большая разница.

Люди одинаковы. Положения разные.

При Плеве пожар охватил всю внутренность овина. Валил дым. Горело где-то внутри. Где? Везде. Но огня не показывалось.

И фон Плеве затаптывал горящий внутри овин и полицейским своим кричал:

– Топчи!

Затаптывал, сам всё меньше и меньше веря, что затопчет. Но других мер не принимал, ибо по полицейскому складу ума других мер не знал, а по полицейской совести и не допускал.

– Мы – затаптыватели!

Затаптывал до тех пор, пока сам на своём затаптывательном посту не сгорел.

П. Н. Дурново позван в ту минуту, когда огонь выбился наружу и всё в пламени.

Мне вспоминается сценка, виденная когда-то на пожаре в Москве.

Тоже был бравый полицмейстер.

Дом горел, как костёр.

Полицмейстер, потеряв голову, летал от брандмейстера к брандмейстеру, от брандмейстеров к брандмайору от брандмайора к брандмейстерам:

– Что ж вы не заливаете? Что ж вы? Сретенская! Сретенская! Качай! Сущёвская! Где Сущёвская?!

В толпе стоял мастеровой и курил цигарку.

– Брось! – налетел на него вдруг полицмейстер.

Мастеровой даже не понял:

– Чего-с?

– Пожар, а ты около куришь!

Полицмейстер развернулся.

Цигарка у мастерового полетела в одну сторону. Картуз – в другую. Сам мастеровой – в третью.

– Взя-я-я-ять! – раздался вопль, такой истерический, словно полицмейстера резали.

По всей стране стон стоит «от усердия»:

– Что ж это делается? Кого хватают? За что хватают?

– Тюрьмы переполнены!

– В больницы сажают!

– Скоро в женские институты сажать будут!

– Месяцами арестованных не допрашивают! Словно боятся: допросят, окажется, что ни за что!

– Людей самых умеренных цапают!

– Людей, которые даже на суде кричат: «Да здравствует манифест 17-го октября».

Люди уж совсем не либерального образа мыслей вопят:

– Позвольте! Да ведь это же значит толкать в ряды революции самых умеренных!

– Что ж это такое?!

А мне вспоминается потерявший голову полицмейстер.

Тут пожар, а человек курит!

– Взя-я-я-ять!

Что ж полицмейстер может против огня?

Только рассердиться.

И потерять голову.

– Взя-я-ять!

72 000 по тюрьмам, больницам и прочим институтам.

Из них, наверное, 71 тысяча человек, которые виновны только в том, что курили во время пожара.

Вы скажете:

– Но ведь нельзя же сажать ни в чём неповинных людей?

Извините меня.

Полиция не суд.

Она не знает, кто прав и кто виноват.

– Не наше дело!

Она знает людей «запротоколенных» и «незапротоколенных».

– Незапротоколенного человека держать нельзя, а запротоколенного – сколько угодно.

Это азбука участка.

Составил протокол:

– А там разберут!

А сколько народу запротоколить?

Это зависит от усердия.

Мне вспоминается ещё один факт, похожий на анекдот, потому что он случился с полицейскими.

Дело было, когда Дегаев убил Судейкина.

Дегаев скрылся. Исчез бесследно.

Тогдашнее министерство внутренних дел решило соблазнить всю Россию поступить в сыскное отделение.

Были отпечатаны и везде, – если помните, – развешаны плакаты с крупной надписью:

– 10 000 тому, кто поможет задержать Дегаева, 5 000 – кто укажет его следы.

И тут же было приложено шесть портретов Дегаева: Дегаев с бородой, Дегаев с одними усами и т. д.

Недели не прошло, – в департаменте полиции…

Где получил государственное воспитание П. Н. Дурново…

Получается телеграмма.

Урядник из какого-то уезда Киевской губернии уведомляет:

– Честь имею донести, что пятерых Дегаевых задержал, а шестого имею в виду.

Вот это полицейское усердие.

Сколько «Дегаевых» сидит по всем институтам и сколько ещё:

– Имеется в виду!

Много!

Даже урядник из Киевской губернии сказал бы про П. Н. Дурново:

– Их высокопревосходительство – господин усердные.

Из каких элементов состоит полицейская натура?

Прежде всего:

– Ничего не жаль.

Педагоги говорят про «глубокое воспитательное значение» их праздников древонасаждения:

– Кто сам хоть что-нибудь создал, тому жаль всего, созданного другими.

А что создала полиция?

У полиции есть свои святые.

Святой Растопчин.

Сам Наполеон…

Этот видал войны и истребления. И Азию и Африку!

Сам Наполеон отступил пред «подвигом» Растопчина:

– Сжечь Москву?!?!

Он видел страшнейшую из войн – междоусобную.

Где родного брата не жаль.

Но:

– Сжечь Москву!

Если бы кто-нибудь во Франции предложил:

– Сжечь Париж!

Его сочли бы сумасшедшим.

И, главное, для чего?

Была бы сожжена Москва, нет, – всё равно, лишённая провианта, в глубине враждебной страны, с бесконечной, растянутой в ниточку коммуникационной линией с разорёнными областями в тылу, – «великая армия», как признают военные историки, была обречена на гибель.

– Какая азиатчина! – воскликнул Наполеон.

Он ошибался.

Это был не азиат.

Это был полицейский.

– Сломать дом, чтобы не сгорел!

И какой полицейский ум не мечтает быть Растопчиным!

Сжечь не то что один квартал… А всю Москву!

– Как Растопчин-с!

Хоть всю страну!

Чтоб отрапортовать:

– Тишина и спокойствие восстановлены.

И получить в ответ:

– Настоящий Растопчин.

А один какой-нибудь квартал!

Это только молебен святому Растопчину!

Со стороны людей, мечтающих быть «вторыми Растопчиными».

Ничего не жаль!

Ни того, что добыто людским трудом и потом: имущества, добра.

Ни того, что дано Господом Богом: человеческих жизней.

Зовите это, как хотите:

– Глупой жестокостью.

Это просто бездушие евнухов.

Человеку, который ничего не может создать, ничего не жаль.

Вы не понимаете.

Второй главный элемент полицейской натуры:

– Вера в то, что полиция всё может.

Император Николай I, говорят, в минуту раздражения, воскликнул в каком-то университете:

– Кто будет читать философию? Вот!

И указал на исправника.

И исправник стал читать философию.

И бравому полицианту ни разу, конечно, не пришла в голову мысль:

– Может ли он делать то, что он делает?

Полицейский-то?!

Раз приказано?!

И тут есть полицейские святые.

Святой Аракчеев.

– Позвольте! – возразят. – Это уже мечтатель казармы!

Замечание, которое странно слышать, – особенно в наши дни.

Далеко ли отстоит казарма от участка?

И не каждый ли день это расстояние уменьшается?

И существует ли оно ещё?

Человек, в талье перетянутый как оса. По форме! С лицом бульдога. С неподвижным взглядом очковой змеи. (Я пишу портрет Аракчеева!)

Его идеал:

– Тишина и спокойствие. Ранжир! Россия, превращённая в «военные поселения». Все по барабану в один час встают. Все по барабану в один час ложатся. Даже бабы в один час печи по барабану затапливают! И два ряда дымов, как две шеренги солдат, стройно поднимаются, вдоль улицы, к утреннему небу, как бы славя Творца, подающего нам хлеб! И везде готовится одно и то же. Не зачем тишину и порядок нарушать, в гости друг к другу ходить, в домах скапливаться!

Разве это не полицейский идеал?

Не идеал той полиции, которая теперь ежедневно по всей России ходит к обывателям на именины:

– По какому случаю сборище? По случаю именин?! Должны были предупредить полицию, что собираетесь быть именинником! Потрудитесь разойтись.

Аракчеев писал свой «приказ по бабам».

В военных поселениях:

– Што кагда стряпать.

«Впанедельник – гарох.

Ва вторнек – пахлепку.

Всреду – шти сгалавизнай»…

Говорят, приближённый осмелился его спросить:

– А если, ваше сиятельство, у кого головизны для штей нет?

Святой Аракчеев подумал три секунды и ответил:

– Драть!

Прикажите и сейчас сарапульскому, скажем, исправнику:

– Чтоб все обыватели по воскресеньям пекли и ели пирог с визигой.

И в ближайший понедельник из Сарапуля по телеграфу получится уведомление:

– Вчера пироги были выпечены по циркуляру. Лица, не имевшие визиги, заключены в тюремный замок. Жду дальнейших распоряжений, как с ними поступить: расстрелять или сечь.

И это, если сарапульский исправник – я не знаю, каков он там – полицейский не достаточно исполнительный.

Исполнительный телеграфирует просто и кратко:

– Безвизижные расстреляны.

И в телеграммах «Российского Агентства» мы прочтём умилительную телеграмму:

Сарапуль. Вчера, по случаю воскресного дня, впервые от сотворения мира улицы нашего города наполнились благоуханием. Попечением местного начальства во всех домах старательно выпечены пироги с визигой. Обыватели славят Творца и исправника.

А ежели кто пирога с визигой не переносит?

Всё равно, ел.

Через околоточного надзирателя ел.

– Потрудитесь принять в рот два куска!

– Не могу!

– Потрудитесь!

– Не могу!

– Сидоренко, разожми господину челюсти!

– Да я пощусь!

– Без разрешения полицейского начальства поститься не приказано. Сидоренко, нажми большими пальцами господину на суставы. Вот так! Теперь оботри господину губы салфеткой.