Pour la bonne bouche

На праздниках

(Из рассказов «самой»)

Началось честь честью. Авдей Прохорович фрак надел, две гвоздичины для запаха съел и начальство целовать поехал.

А я в директорском платье в зале села визитёров принимать и ветчину есть зачала. Спервоначала меня свои, всё свои целовали: кухарка целовать приходила, няня полоумная да две горничные и приказчики.

Из оных Трифон пронзительнее других. Про этакие поцелуи я только у господина Немировича, который Данченко, читала. Я даже ему заметила:

– Довольно испанисто!

– Это вы, – говорит, – Фёкла Евстигнеевна, верно. Потому хотя я и Сидоров, но душа у меня испанская, ко всякому испанскому занятию страшное пристрастие имею и даже давно в мыслях ту мысль содержу, чтобы роман из испанской жизни написать, но только ожидаю того времени, когда в Москве такая газета откроется, где бы грамотности не требовалось. Чего, – говорит, – читая московские газеты, надеюсь в не весьма продолжительном времени и дождаться.

Потом пошли меня целовать посторонние. Которые услужающие. Полотёры целовали, а апосля полотёров – банщики, а опосля – банщицы. А потом целовали дворники и городовые.

Один унтер даже речь держал:

– Оттого, – говорит, – я вас целую, что вы у нас на хорошем счету.

– Рады, – говорю, – стараться!

Не умею я, признаться, с начальством разговаривать. Одначе, велела им по полтине дать.

А опосля всех этих целовальщиков, которые берущие, настоящий визитёр пошёл. Спервоначала кум был Тимофей Саввич.

– Честь, – говорит, – имею и проч.

У этого разговор небольшой, потому у него рот не тем занят: у него рот либо ест, либо пьёт. И уж опосля пошёл гость разговорный.

Спервоначала новоизбранный гласный один, из купечества, приезжал. Целовал и практиковался: руку за пуговицу, в позицию встал и начал:

– Не знаменательно ли, – говорит, – сие, что вы, супругой подрядчика будучи, тем не менее заготовили всю сию снедь хозяйственным способом? И не есть ли сие прямое указание на то, что хозяйственный способ есть способ наиболее разумный?! Ибо что, – говорит, – было бы, если б вы, уклонившись от хозяйственного способа заготовки провианта, сдали подряд на поставку праздничного стола с вольных торгов подрядчику?

– Что это вы, – говорю, – нешто это бывает?

– Дозвольте, – говорит, – не прерывайте: я практикуюсь. И неприменителен ли, – говорит, – сей хозяйственный способ не только в заготовке продуктов для праздничного стола, но и к ассенизации городов?!

Тут я, признаться, даже плюнула.

– Дозвольте, – говорит, – не прерывайте: я практикуюсь. И не почтить ли, – восклицает, – нам достойную Управу Евстигнеевну за её хозяйственный способ очистки обеденного стола вставанием?

Встал и вышел. Прямо надо говорить, человек зарапортовался. Не люблю я этих гласных визитёров: очинно речью допекают. То ли дело адвокат Щелкопёров! Трижды поцеловал и спросил:

– А виновен ли, – говорит, – я буду, если Фёклу Евстигнеевну в четвёртый раз поцелую? Нет, – говорит, – не виновен, ибо буду действовать в состоянии запальчивости, без заранее обдуманного намерения и корыстной цели, а единственно в состоянии аффекта.

И ещё раз поцеловал.

И так до десяти раз себя оправдывал. Ах, какой адвокат! Всякого оправдает. Кажись, мужа зарежешь, только бы послушать, как он тебя обелять будет.

Апосля адвоката пошёл гость пресмыкающий. Который кормится. Сперва репортёр пришёл.

– Целоваться, – говорит, – целуетесь?

Одначе, я воздержалась. Поцелуешь его, а он тебя в газетах панамить будет: «Имели, – мол, – нитервьюв с такой-то, и целуется она весьма недурно».

– Нет, – говорю, – целоваться не буду, а вот скушать вы, – что вам по положению следует, – скушайте и из жидких напитков себе удовольствие сделайте.

Народ строгий и во всём порядок любит. Вот актёр, тот народ просто пьющий.

Приходил один, который в любовниках состоит, только у кого – неизвестно. Ни слова не говоря, меня за затылок и за подбородок взял. Я даже глаза закрыла. Думала, что он меня по лицу щёткой бьёт. А он, оказывается, трижды небритой бородой поцеловал.

– Вот что, – говорит, – Тёкла!

– Какая я вам, – спрашиваю, – Тёкла, ежели я Фёкла Евстигнеевна.

– Так, – говорит, – драматичнее. Давно я тебе, Тёкла, сказать хотел. Грабь мужа и поедем театр снимать.

Ах, какое об нашей купеческой сестре мнение! Будто мы завсегда мужа грабить согласны!

– Ты, – говорит, – будешь моей гордостью, моей славой. Ты, – говорит, – взойдёшь на сцену королевой, сойдёшь с неё королевой, да так и останешься королевой. Ты, – говорит, – такая гранд-дам…

Тут я его обрезала, потому, что с пансиона помню французский язык и отлично понимаю, что «гранд-дам» значит «толстая женщина».

– Ежели, – говорю, – я и гранд-дам, то смеяться над этим нечего.

Тут, спасибо, кум во второй раз на дню приехал.

– Честь, – говорит, – имею.

– Вы уж, – говорю, – вторую честь сегодня имеете!

Актёр взял и дальше поехал. Тут пошёл гость угрожающий, потому время к трём пододвигалось.

Санитар приезжал. Таково мрачно-мутными глазами посмотрел:

– Ты это, – говорит, – что же? Холеру, ракалия этакая, разводишь? Это у тебя что?

– Это у меня, – говорю, – ветчина!

– А ежели она ветчина, где же у неё установленная пломба? Какое ты, такая-сякая, имеешь полное римское право ветчину без прописки держать? Ты трихинам пристанодержательствовать? Трихинам?

И весь окорок, как был, унести хотел. Насилу отняли. Видимое дело, человек до исполнения своих обязанностей допился.

А апосля него приютский смотритель, куда муж крупу поставляет, приезжал.

Этот просто кулак казал и говорил:

– В предупреждение!

И отчего, ежели мужчина, то он беспременно охальник?

И отчего, ежели ты купеческая жена, то беспременно тебя целуют либо бьют?

Даже противно!

Не успел смотритель с кулаками уехать, как кум в третий раз приехал. Не люблю я этих визитов: одни недоразумения.

Спервоначалу всё ветчину целовал, потом мыла и бритву потребовал, чтобы окорок начать брить, потому на окороке всё-таки щетина, а под конец меня за собственную жену принял и колотить принялся.

– Я, – говорит, – тебе покажу. как с присяжными поверенными целоваться.

Ужли и она с Щелкопёровым?

Больно, а я молчу, потому любопытно, за что он дальше свою жену будет бить.

Одначе, любопытного мало, – потому кум только ругался.

Тут я благим матом заорала, и кума вывели.

Апосля гласный опять заезжал:

– У вас, – говорит, – очистка хозяйственным способом?

Вывели.

Потом многих ещё выводили и не допущали.

А к вечеру сам приехал, и запах от него – опопонакс.

Посмотрел он на меня, посмотрел.

– Какая, – говорит, – у этой свиньи голова несуразная… Даже противно!

И плюнул.

На этом записки Фёклы Евстигнеевны кончаются.

Через сто лет после смерти

Прошло сто лет с тех пор, как меня нет на свете. Я сам забыл о том, что когда-нибудь существовал. Как вдруг меня вывела из этого забытья игра на кастаньетах.

Около меня стоял господин. Приличной наружности. Скелет – как скелет. Как и у всякого черепа – улыбка удовольствия вплоть до ушей.

– Вставайте, дружище! – крикнул он мне.

И когда он задвигался, кости защёлкали, словно какая-нибудь этакая Пепиточка играла на кастаньетах.

Как видите, я даже через сто лет после смерти не потерял своего легкомыслия. Люди умирают, их легкомыслие – никогда.

Но на этот раз я был испуган.

Мы были поверх земли!

– Что случилось?

– Нас беспокоят потому, что через нашу местность проводят железную дорогу. Кладбище отчуждено. Инженеры отчудили эту штуку с мёртвыми, потому что живым пришлось бы платить за отчуждение их владений.

Весёлый скелет снова заиграл на своих кастаньетах:

– Свет становится всё умнее! Это приводит меня в восторг. Слава Богу, что я умер сто лет тому назад. Теперь все кругом так поумнели, что, того и гляди, останешься без последней рубашки… Посмотрите, как ловко они нас обработали. Ни одного камешка! Все памятники пошли на постройку железнодорожного моста. И деньги за камень, вместо половины, попадут в инженерский карман полностью… Хо, хо, хо!

– Неужели я умер уж сто лет?

– Хоть справляйте сегодня юбилей. Жаль только, вас некому будет поздравить. Всё ваше поколение тоже успело перемереть. Замечательное было поколение, – в френологическом отношении. Крепость лба – поразительная! Вот уже два часа, как я его изучаю положительно с восторгом.

– Изучаете?!

– Разумеется. Теперь всё это видно как нельзя лучше. Все косточки наружи. Если хотите, вы можете тут увидеть многих из ваших знакомых… Жаль, нельзя узнать, как кого звали. Все беспаспортные. Паспортами у нашего брата, покойника, называются памятники. А они, как я вам уже докладывал, пошли на постройку железнодорожного моста. Надо думать, что он когда-нибудь провалится с целым пассажирским поездом, и долг кладбищу будет, таким образом, заплачен. Но всё-таки жаль, что нет памятников. Имена узнать невозможно, но профессии определить вам я берусь.

– Профессии?

– По костям. Всякое профессиональное канальство сидит у человека в костях. По скелету можно отличить адвоката от поэта как волка от простой собаки, которая только и делала, что выла на луну. Вам угодно?

– Это интересно.

– Вашу руку, любознательный скелет, и идёмте. Я не буду обращать внимания на черепа, так как доложил уж вам, что все они удивительно крепколобые! Общее их качество как характеристика века. Но прочие кости рисуют прелюбопытные детали. Как вы думаете, кем мог быть при жизни этот длинновязый скелет? Клянусь его пустою головою, что пшютом[5]. Посмотрите, как осклабился его череп. Улыбка недоумения: «Как это я – и вдруг всё-таки заплатил хоть один долг… природе?» Пара вставных зубов. Были выколочены при жизни в маскарадном скандале. Зубы оправлены в золото. Ого! Если б знали об этом кредиторы, – в утешение, они описали бы и продали хоть эту пару зубов. Длинные ноги, созданные для того, чтоб носить полосатые панталоны. Маленькие котелки. У бедняги голова всю жизнь была в корсете! Было бы странно требовать развития… Зато посмотрите на развитие некоторых костей у этого скелета. Какие должны были быть бёдра?! Держу пари, что это была опереточная певица. В ваше время все с хорошими бёдрами шли в оперетку. В ваше время талантов не зарывали в землю! Как талантливо, вероятно, она шевелила этими бёдрами! А обратите внимание на истинно грандиозное развитие грудной клетки. Судя по этому, она имела грандиозный успех и во всё горло ругала своих соперниц. Немножко подгуляла ножка. Но со сцены она казалась малюсенькой: смотрите, как изломали её высокие каблуки. Но вам, покойникам, неловко стоять так долго у такого легкомысленного скелета. Пойдёмте далее… Вот этот, может быть, был её покровителем. Посмотрите, как отпятились нижние рёбра. Не находите ли вы, что этому скелету недостаёт хорошего, откормленного брюха. Это был купец. Обратите внимание на особую толщину его черепа. А затылочная кость: мозоль – даже на кости. Сколько подзатыльников он получил в жизни, прежде чем дослужиться до этой медали, которая, – видите, – валяется около его шеи. Его даже похоронили с медалью. Жаль, что нет памятника. Из него бы мы наверное узнали, что покойный был коммерции советник, человек высокой добродетели и тысячи других глупостей, которые каменщики высекают за плату на чьём угодно памятнике… До свидания, ваше степенство!.. Перейдёмте к другому скелету. Этот будет поинтереснее. Смотрите на эту искривлённую спину, впавшую грудь, выдающиеся колени, искривившиеся пальцы правой руки. Этот человек, по крайней мере, провёл полжизни, сидя за столом. Пари, что это был писатель!..

– А может быть, простой писарь?

– Никогда! Вы обратите внимание, как развита ступня. У писарей нога маленькая. Они сидят и получают жалованье. Тогда как литераторам приходится по сорока раз бегать за гонораром. Такие ноги бывают только у литераторов, почтальонов и балерин, – вообще у тех, кому приходится много работать ногами… Интересно было бы знать, что он писал. Посмотрим череп: это был сатирик. И даже очень недурной сатирик, потому что ему сильно дали в ухо. Он писал зло, остро, – посмотрите, как ему ещё проломили голову. Он бил людей бичом сатиры, а его, по всей вероятности, – палкой. Ого! Трещина около виска. Хотите спорить, кто знает, быть может, он изобличил наш знакомый купеческий скелет или вот этого адвоката.

– Вы думаете, что этот принадлежал адвокату?

– Обязательно, и даже очень хорошему адвокату. Посмотрите, какое искривление правой руки. Много надо набить всяких кляуз в портфель, чтобы он был способен даже искривить руку. Обратите внимание на спинной хребет. Какая гибкость! Это сталь, а не кости. Это кости превосходного качества. Не то, что вот у этого господина! Бедный коммивояжёр…

– Почему?

– У него нет руки, ноги, переломы и, в конце концов, даже голова лежит отдельно. Кто же, кроме коммивояжёра, мог столько ездить по железным дорогам?

– В таком случае, и этот тоже был коммивояжёром?

– Разбиты кости правой руки и переломлено несколько рёбер. Нет. В Англии это был бы скелет боксёра. У нас – актёра. На сильно драматические роли! Как он ломал Гамлетов, Макбетов, Отелло, Велизариев! Как бил себя кулаком в грудь! И видите, что из этого вышло. Он, несомненно, был героем дам, так же, как и этот маленький скелетишка с искривлёнными ногами. Это жокей, верховой ездой испортивший ноги своему скелету. Как он мошенничал. И смотрите, хотел задержать лошадь, она споткнулась, он полетел. Видите, как разбит череп.

– В таком случае, и этот господин с искривлёнными ногами?..

– У него колена искривлены вперёд. Это большая разница. Это от ежедневного сиденья в театре. Смотрите, у него раздавлены кости пальцев на ногах. В ваше время, проходы в креслах были чересчур узки, и зрители ходили друг у друга по ногам. Наконец, смотрите, какое феноменальное развитие костей около ушей… Очевидно, ушами он отличался от прочих смертных. Несомненно, это был музыкальный рецензент. Довольно, однако, холостых скелетов. Вот целое семейное отделение. Ого, как скрючен весь муж! Бедняге приходилось много корпеть на службе и вечеровых занятиях. Но зато у него была превосходная супруга. Смотрите, какая это должна была быть пышная женщина! Я понимаю, что любовник пустил ей пулю в лоб…

– А может быть, она сама?

– Может быть, она сама из-за любовника. В таких случаях возможны две версии. Однако, сразу видно, что она тут лежит не так давно, как он. Это была премилая вдовушка, и, судя по тому, как он скрючен, с состояньицем, оставшимся после мужа…

– А этот маленький скелет?

– Ребёнок, лет десяти, которого он называл своим. Вероятно, он умер потому, что нянька перепутала лекарства в то время, как мать плясала на балу…

Весёлый скелет щёлкнул кастаньетами на мотив какой-то польки.

– Но вы? Сами вы кто такой?

– Я? Я был при жизни сочинителем глупейших теорий, вроде распознавания людей по костям. Но если б вы знали, скольких учёных обществ состоял я за это почётным членом!

Весёлый скелет так щёлкнул кастаньетами, что я… проснулся.

Я не умирал. Меня не хоронили. Никаких ста лет не проходило.

Если хотите даже, я ничего подобного не видал и во сне.

Сударыня, не бойтесь спать одна и не зовите вашего мужа.

Таких страшных снов не бывает. Они выдумываются фельетонистами, когда не о чем писать.

1

тоже, что и папироса.

2

В конце века (фр.), дежурная фраза 1890–1910 гг.

3

фат, хлыщ.

4

М. Грек.

5

пшют – фат, хлыщ.