- -
- 100%
- +
– Сами же вы сунулись в такое положение. Ну, подвигайтесь же! Вот вам место; больше нельзя!
– Благородный молодой человек! Милостивый государь! Я вижу, что я в вас ошибался, – сказал Иван Андреевич, в восторге благодарности за уступленное место и расправляя затёкшие члены, – я понимаю стеснённое положение ваше, но что же делать? Вижу, что вы дурно обо мне думаете. Позвольте мне поднять в вашем мнении мою репутацию, позвольте мне сказать, кто я такой, я пришёл сюда против себя, уверяю вас; я не за тем, за чем вы думаете… Я в ужаснейшем страхе.
– Да замолчите ли вы? Понимаете ли, что, если услышат нас, будет худо? Тсс… Он говорит. – Действительно, кашель старика, по-видимому, начинал проходить.
– Так вот, душенька, – хрипел он на самый плачевный напев, – так вот, душенька, кхи!.. Кхи! Ах, несчастье! Федосей-то Иванович и говорит: вы бы, говорит, тысячелиственник пить попробовали; слышишь, душенька?
– Слышу, мой друг.
– Ну, так и говорит: вы бы, говорит, попробовали тысячелиственник пить. Я и говорю: я пиявки припускал. А он мне: нет, Александр Демьянович, тысячелиственник лучше: он открывает, я вам скажу… кхи! кхи! ох, боже мой! Как же ты думаешь, душенька? кхи-кхи! ах, создатель мой! кхи-кхи!.. Так лучше тысячелиственник, что ли?.. кхи-кхи-кхи! ах! кхи – и так далее.
– Я думаю, что попробовать этого средства не худо, – отвечала супруга.
– Да, не худо! У вас, говорит, пожалуй, чахотка, кхи, кхи! А я говорю: подагра да раздражение в желудке; кхи-кхи! А он мне: может быть, и чахотка. Как ты, кхи-кхи! Как ты думаешь, душенька: чахотка?
– Ах, боже мой, что это вы говорите такое?
– Да, чахотка! А ты бы, душенька, раздевалась теперь да спать ложилась, кхи! кхи! А у меня, кхи! сегодня насморк.
– Уф! – сделал Иван Андреевич, – ради бога, подвиньтесь!
– Решительно, я вам удивляюсь, что с вами делается, ну, не можете вы спокойно лежать…
– Вы ожесточены против меня, молодой человек; хотите меня уязвить. Я это вижу. Вы, вероятно, любовник этой дамы?
– Молчать!
– Не буду молчать! Не дам вам командовать! А, вы, верно, любовник? Если нас откроют, я ни в чём не виноват, я ничего не знаю.
– Если вы не замолчите, – сказал молодой человек, скрежеща зубами, – я скажу, что вы завлекли меня; я скажу, что вы мой дядя, который промотал своё состояние. Тогда по крайней мере не подумают, что я любовник этой дамы.
– Милостивый государь! Вы издеваетесь надо мной. Вы истощаете терпение моё.
– Тсс! Или я вас заставлю молчать! Вы несчастье моё! Ну, скажите, на что вы здесь? Без вас я бы пролежал как-нибудь до утра, а там бы и вышел.
– Но я здесь не могу же лежать до утра; я человек благоразумный; у меня, конечно, связи… Как вы думаете, неужели он будет здесь ночевать?
– Кто?
– Да этот старик…
– Разумеется, будет. Не все ж такие мужья, как вы. Ночуют и дома.
– Милостивый государь, милостивый государь! – закричал Иван Андреевич, похолодев от испуга. – Будьте уверены, что и я тоже дома, а теперь в первый раз; но, боже мой, я вижу, что вы меня знаете. Кто вы такой, молодой человек? Скажите мне тотчас же, умоляю вас, из бескорыстной дружбы, кто вы таков?
– Послушайте! Я употреблю насилие…
– Но позвольте, позвольте вам рассказать, милостивый государь, позвольте вам объяснить всё это скверное дело…
– Никаких объяснений не слушаю, ничего знать не хочу. Молчите, или…
– Но я не могу же…
Под кроватью последовала лёгкая борьба, и Иван Андреевич умолк.
– Душенька! Что-то здесь как будто коты шепчутся?
– Какие коты? Чего вы не выдумаете?
Очевидно, что супруга не знала, о чём разговаривать с своим мужем. Она была так поражена, что ещё не могла опомниться. Теперь же она вздрогнула и подняла ушки.
– Какие коты?
– Коты, душенька. Я намедни прихожу, сидит Васька у меня в кабинете, шю-шю-шю! И шепчет. Я ему: что ты, Васенька? А он опять: шю-шю-шю! И так как будто всё шепчет. Я и думаю: ах, отцы мои! Уж не о смерти ли он мне нашёптывает?
– Какие глупости вы говорите сегодня! Стыдитесь, пожалуйста.
– Ну, ничего; не сердись, душенька; я вижу, тебе неприятно, что я умру, не сердись; я только так говорю. А ты бы, душенька, стала раздеваться и спать легла, а я бы здесь посидел, пока ты ложиться будешь.
– Ради бога, полноте; после…
– Ну, не сердись, не сердись! Только, право, здесь как будто мыши.
– Ну вот, то коты, то мыши! Право, я не знаю, что с вами делается.
– Ну, я ничего, я ни… кхи! Я ничего, кхи, кхи, кхи, кхи! ах, боже ты мой! кхи!
– Слышите, вы так возитесь, что и он услыхал, – прошептал молодой человек.
– Но если б вы знали, что со мной делается. У меня носом кровь идёт.
– Пусть идёт, молчите; подождите, когда он уйдёт.
– Молодой человек, но вникните в моё положение; ведь я не знаю, с кем я лежу.
– Да легче вам от этого будет, что ли? Ведь я не интересуюсь знать вашу фамилию. Ну, как ваша фамилия?
– Нет, зачем же фамилию… Я только интересуюсь объяснить, каким бессмысленным образом…
– Тсс… он опять говорит.
– Право, душенька, шепчутся.
– Да нет же; это у тебя вата в ушах дурно лежит.
– Ах, по поводу ваты. Знаешь ли, тут, наверху… кхи, кхи! Наверху, кхи, кхи, кхи! – и так далее.
– Наверху! – прошептал молодой человек. – Ах, чёрт! А я думал, что это последний этаж; да разве это второй?
– Молодой человек, – прошептал, встрепенувшись, Иван Андреевич, – что вы говорите? Ради бога, почему это вас интересует? И я думал, что это последний этаж. Ради бога, разве здесь ещё этаж?..
– Право, кто-то ворочается, – сказал старик, переставший, наконец, кашлять…
– Тсс! Слышите! – прошептал молодой человек, сдавив обе руки Ивана Андреевича.
– Милостивый государь, вы держите мои руки в насилии. Пустите меня.
– Тсс…
Последовала лёгкая борьба, и потом опять наступило молчание.
– Так вот я и встречаю хорошенькую… – начал старик.
– Как, хорошенькую? – перебила жена.
– Да ведь вот… говорил прежде я, что встретил хорошенькую даму на лестнице, или я пропустил? У меня ведь память слаба. Это зверобой… кхи!
– Что?
– Зверобой пить надо: говорят, лучше будет… кхи, кхи, кхи! Лучше будет!
– Это вы его перебили, – проговорил молодой человек, опять заскрежетав зубами.
– Ты говорил, что встретил сегодня хорошенькую какую-то? – спросила жена.
– А?
– Хорошенькую встретил?
– Кто такой?
– Да ты?
– Я-то? Когда? Да, бишь!..
– Наконец-то? Экая мумия! Ну, – прошептал молодой человек, мысленно погоняя забывчивого старичка.
– Милостивый государь! Я трепещу от ужаса. Боже мой! Что я слышу? Это как вчера; решительно как вчера!..
– Тсс.
– Да, да, да! Вспомнил: преплутовочка! Глазёнки такие… в голубой шляпке…
– В голубой шляпке! Ай, ай!
– Это она! У ней есть голубая шляпка. Боже мой! – закричал Иван Андреич…
– Она? Кто она? – прошептал молодой человек, стиснув руки Ивана Андреевича.
– Тсс! – сделал в свою очередь Иван Андреевич. – Он говорит.
– Ах, боже мой! Боже мой!
– Ну, да, впрочем, у кого ж нет голубой шляпки… ну!
– И такая плутовка! – продолжал старик. – Она тут к каким-то знакомым приходит. Всё глазки делает. А к тем знакомым тоже ходят знакомые…
– Фу! Как это скучно, – перебила дама, – помилуй, чем ты интересуешься?
– Ну, хорошо, ну, ну! Не сердись! – возразил старичок нараспев. – Ну, я не буду говорить, коль ты не желаешь. Ты что-то не в духе сегодня…
– Да вы как же сюда попали? – заговорил молодой человек.
– А, видите, видите! Вот вы теперь интересуетесь, а прежде не хотели и слушать!
– Ну, да ведь мне всё равно! Не говорите, пожалуйста! Ах, чёрт возьми, какая история!
– Молодой человек, не сердитесь; я не знаю, что говорю; это я так; я только хотел сказать, что тут, верно, что-нибудь недаром, что вы принимаете участие… Но кто вы, молодой человек? Я вижу, вы незнакомец; но кто же вы, незнакомец? Боже, я не знаю, что говорю!
– Э! Подите, пожалуйста! – прервал молодой человек, как будто что-то обдумывая.
– Но я вам всё расскажу, всё. Вы, может быть, думаете, что я не расскажу, что я зол на вас, нет! Вот рука моя! Я только в упадке духа, больше ничего. Но, ради бога, скажите мне всё сначала: как вы здесь сами? По какому случаю? Что же касается до меня, то я не сержусь, ей-богу, не сержусь, вот вам рука моя. Здесь только пыльно; я немного запачкал её; но это ничего для высокого чувства.
– Э, подите с вашей рукой! Тут поворотиться негде, а он с рукой лезет!
– Но, милостивый государь! Вы со мной обходитесь, как будто, с позволения сказать, со старой подошвой, – проговорил Иван Андреевич в припадке самого кроткого отчаяния, голосом, в котором было слышно моленье. – Обходитесь со мной учтивее, хоть немножко учтивее, и я вам всё расскажу! Мы бы полюбили друг друга; я даже готов пригласить вас к себе на обед. А этак нам вместе лежать нельзя, откровенно скажу. Вы заблуждаетесь, молодой человек! Вы не знаете…
– Когда же это он её встретил? – бормотал молодой человек, очевидно в крайнем волнении. – Она, может быть, теперь меня ждёт… Я решительно выйду отсюда!
– Она? Кто она? Боже мой! Про кого вы говорите, молодой человек? Вы думаете, что там, наверху… Боже мой! Боже мой! За что я так наказан?
Иван Андреевич попробовал повернуться на спину в знак отчаянья.
– А вам на что знать, кто она? А, чёрт! Была не была, я вылезаю!..
– Милостивый государь! Что вы? А я-то, я-то как буду? – прошептал Иван Андреевич, в припадке отчаяния уцепившись за фалды фрака своего соседа.
– А мне-то что? Ну, и оставайтесь одни. А не хотите, так я, пожалуй, скажу, что вы мой дядя, который промотал своё состояние, чтоб не подумал старик, что я любовник жены его.
– Но, молодой человек, это невозможно; это ненатурально, коли дядя. Никто не поверит вам. Этому вот такой маленький ребёнок не поверит, – шептал в отчаянии Иван Андреевич.
– Ну, так не болтайте же, а лежите себе смирно, пластом! Пожалуй, ночуйте здесь, а завтра как-нибудь вылезете; вас никто не заметит; уж коли один вылез, так, верно, не подумают, что ещё остался другой. Ещё бы сидела целая дюжина! Впрочем, вы и один стоите дюжины. Подвигайтесь, или я выйду!
– Вы язвите меня, молодой человек… А что если я закашляюсь? Нужно всё предвидеть!
– Тсс!..
– Что это? Как будто наверху я опять слышу возню, – проговорил старичок, который тем временем, кажется, успел задремать.
– Наверху?
– Слышите, молодой человек, наверху!
– Ну, слышу!
– Боже мой! Молодой человек, я выйду.
– А я так не выйду! Мне всё равно! Уж если расстроилось, так всё равно! А знаете ли, что я подозреваю? Я подозреваю, что вы-то и есть какой-нибудь обманутый муж – вот что!..
– Боже, какой цинизм!.. Неужели вы это подозреваете? Но почему же именно муж… я не женат.
– Как не женат? Дудки!
– Я, может быть, сам любовник!
– Хорош любовник!
– Милостивый государь, милостивый государь! Ну, хорошо, я всё вам расскажу. Вонмите моему отчаянью. Это не я, я не женат. Я тоже холостой, как и вы. Это друг мой, товарищ детства… а я любовник… Говорит мне: «Я несчастный человек, я, говорит, пью чашу, я подозреваю жену свою». – «Но, говорю я ему благоразумно, за что же ты её подозреваешь?..» Но вы не слушаете меня. Слушайте, слушайте! «Ревность смешна, говорю, ревность порок!..» – «Нет, говорит, я несчастный человек! Я, того… чашу, то есть я подозреваю». – «Ты, говорю, мой друг, ты товарищ моего нежного детства. Мы вместе срывали цветы удовольствия, тонули на пуховиках наслаждения». Боже, я не знаю, что говорю. Вы всё смеетесь, молодой человек. Вы сделаете меня сумасшедшим.
– Да вы и теперь сумасшедший!..
– Так, так, я и предчувствовал, что вы это скажете… когда говорил про сумасшедшего. Смейтесь, смейтесь, молодой человек! Так же и я процветал в своё время, так же и я соблазнял. Ах! У меня сделается воспаление в мозгу!
– Что это, душенька, как будто у нас кто-то чихает? – пропел старичок. – Это ты, душка, чихнула?
– О, боже мой! – проговорила супруга.
– Тсс! – раздалось под кроватью.
– Это наверху, верно, стучат, – заметила жена, испугавшись, потому что под кроватью действительно становилось шумно.
– Да, наверху! – проговорил муж. – Наверху! Говорил я тебе, что я франтика – кхи, кхи! Франтика с усиками – кхи, кхи! Ох, бог мой, – спина!.. Франтика сейчас встретил с усиками!
– С усиками! Боже мой, это, верно, вы, – прошептал Иван Андреевич.
– Создатель мой, какой человек! Да ведь я здесь, здесь вместе с вами лежу! Как же бы он меня встретил? Да не хватайте меня за лицо!
– Боже, со мной сейчас будет обморок.
В это время наверху действительно послышался шум.
– Что бы там было? – прошептал молодой человек.
– Милостивый государь! Я в страхе, я в ужасе. Помогите мне.
– Тсс!
– Действительно, душка, шум; целый гвалт подымают. Да ещё над твоей спальней. Не послать ли спросить.
– Ну, вот! Чего ты не выдумаешь!
– Ну, я не буду; право, ты такая сегодня сердитая!..
– О, боже мой! Вы бы шли спать.
– Лиза! Ты меня вовсе не любишь.
– Ах, люблю! Ради бога, я так устала.
– Ну, ну! Я уйду.
– Ах, нет, нет! Не уходите, – закричала жена. – Или нет, идите, идите!
– Да что это ты в самом деле! То уходите, то не уходите! Кхи, кхи! А и вправду спать… кхи, кхи! У Панафидиных девочки… Кхи, кхи! Девочки… кхи! Куклу я у девочки видел нюренбергскую, кхи, кхи…
– Ну, вот куклы теперь!
– Кхи, кхи! Хорошая кукла, кхи, кхи!
– Он прощается, – проговорил молодой человек, – он идёт, и мы тотчас уходим. Слышите? Радуйтесь же!
– О, дай-то бог! Дай-то бог!
– Это вам урок…
– Молодой человек! За что же урок? Я это чувствую… Но вы ещё молоды; вы не можете давать мне урока.
– А всё-таки дам. Слушайте.
– Боже! Я хочу чихнуть!..
– Тсс! Если вы только осмелитесь.
– Но что же мне делать? Здесь так пахнет мышами; не могу же я; достаньте мне из моего кармана платок, ради бога; я не могу шевельнуться… О, боже, боже! За что я так наказан?
– Вот вам платок! За что вы наказаны, я вам сейчас скажу. Вы ревнивы. Основываясь бог знает на чём, вы бегаете как угорелый, врываетесь в чужое жилище, производите беспорядки…
– Молодой человек! Я не производил беспорядков.
– Молчать!
– Молодой человек, вы не можете читать мне про нравственность: я нравственнее вас.
– Молчать!
– О, боже мой! Боже мой!
– Производите беспорядки, пугаете молодую даму, робкую женщину, которая не знает, куда деваться от страха, и, может быть, будет больна; беспокоите почтенного старца, удручённого геморроем, которому прежде всего нужен покой, – а всё отчего? Оттого, что вам вообразился какой-то вздор, с которым вы бегаете по всем закоулкам! Понимаете ли, понимаете ли, в каком вы скверном теперь положении? Чувствуете ли вы это?
– Милостивый государь, хорошо! Я чувствую, но вы не имеете права…
– Молчать! Какое тут право? Понимаете ли вы, что это может кончиться трагически? Понимаете ли, что старик, который любит жену, может с ума сойти, когда увидит, как вы будете вылезать из-под кровати? Но нет, вы неспособны сделать трагедии! Когда вы вылезете, я думаю, всяк, кто посмотрит на вас, захохочет. Я бы желал вас видеть при свечках; должно быть, вы очень смешны.
– А вы-то? Вы тоже смешны в таком случае! Я тоже хочу посмотреть на вас.
– Где вам!
– На вас, верно, клеймо безнравственности, молодой человек!
– А! Вы про нравственность! А почём вы знаете, зачем я здесь? Я здесь ошибкой; я ошибся этажом. И чёрт знает, почему меня впустили! Верно, она в самом деле ждала кого-нибудь (не вас, разумеется). Я спрятался под кровать, когда услышал вашу глупую походку, когда увидел, что испугалась дама. К тому же было темно. Да и что я вам за оправдание? Вы, сударь, смешной, ревнивый старик. Ведь я отчего не выхожу? Вы, может быть, думаете, что я боюсь выйти? Нет, сударь, я бы уж давно вышел, да только из сострадания к вам здесь сижу. Ну, на кого вы без меня здесь останетесь? Ведь вы будете как пень стоять перед ними, ведь вы не найдётесь…
– Нет, отчего же: как пень? Отчего же как этот предмет? Разве вы не могли с чем другим сравнить, молодой человек? Отчего же не найдусь? Нет, я найдусь.
– О, боже мой, как лает эта собачонка!
– Тсс! Ах, и в самом деле… Это оттого, что вы всё болтаете. Видите, вы разбудили собачонку. Теперь нам беда.
Действительно, собачка хозяйки, которая всё время спала на подушке в углу, вдруг проснулась, обнюхала чужих и с лаем бросилась под кровать.
– О, боже мой! Какая глупая собачонка! – прошептал Иван Андреевич. – Она нас всех выдаст. Она всё выведет на чистую воду. Вот ещё наказание!
– Ну да: вы так трусите, что это может случиться.
– Ами, Ами, сюда! – закричала хозяйка, – ici, ici[8].
Но собачка не слушалась и лезла прямо на Ивана Андреевича.
– Что это, душечка, Амишка всё лает? – проговорил старичок. – Там, верно, мыши, или кот Васька сидит. То-то я слышу, что всё чихает, всё чихает… А ведь у Васьки-то сегодня насморк.
– Лежите смирно! – прошептал молодой человек, – не ворочайтесь! Она, может быть, так и отстанет.
– Милостивый государь, милостивый государь! Пустите мои руки! Зачем вы их держите?
– Тсс! Молчать!
– Но помилуйте, молодой человек: она меня за нос кусает! Вы хотите, чтоб я лишился носа.
Последовала борьба, и Иван Андреевич высвободил свои руки. Собачка заливалась от лая; вдруг она перестала лаять и завизжала.
– Ай! – закричала дама.
– Изверг! Что вы делаете? – прошептал молодой человек. – Вы губите нас обоих! Зачем вы схватили её? Боже мой, он её душит! Не душите, пустите её! Изверг! Но вы не знаете после этого сердца женщины! Она нас выдаст обоих, если вы задушите собачку.
Но Иван Андреевич уже ничего не слыхал. Ему удалось поймать собачку, и в припадке самохранения он сдавил ей горло. Собачонка взвизгнула и испустила дух.
– Мы пропали! – прошептал молодой человек.
– Амишка! Амишка! – закричала дама. – Боже мой, что они делают с моим Амишкой? Амишка! Амишка! ici! О изверги! Варвары! Боже, мне дурно!
– Что такое? Что такое? – закричал старичок, вскочив с кресел. – Что с тобой, душа моя? Амишка здесь! Амишка, Амишка, Амишка! – кричал старичок, щёлкая пальцами, причмокивая и вызывая Амишку из-под кровати. – Амишка! ici! ici! Не может быть, чтобы Васька там съел его. Нужно высечь Ваську, мой друг; его, плута, уже целый месяц не секли. Как ты думаешь? Я посоветуюсь завтра с Прасковьей Захарьевной. Но, боже мой, друг мой, что с тобой? Ты побледнела, ох! Ох! Люди! Люди!
И старичок забегал по комнате.
– Злодеи! Изверги! – кричала дама, покатившись на кушетку.
– Кто? Кто? Кто такой? – кричал старик.
– Там есть люди, чужие!.. Там, под кроватью! О, боже мой! Амишка! Амишка! Что они с тобой сделали?
– Ах, боже мой, господи! Какие люди! Амишка… Нет, люди, люди, сюда! Кто там? Кто там? – закричал старик, схватив свечку и нагнувшись под кровать, – кто такой? Люди, люди!..
Иван Андреевич лежал ни жив ни мёртв подле бездыханного трупа Амишки. Но молодой человек ловил каждое движение старика. Вдруг старик зашёл с другой стороны, к стене, и нагнулся. В один миг молодой человек вылез из-под кровати и пустился бежать, покамест муж искал своих гостей по ту сторону брачного ложа.
– Боже! – прошептала дама, вглядевшись в молодого человека. – Кто же вы такой? А я думала…
– Тот изверг остался, – прошептал молодой человек. – Он виновник Амишкиной смерти!
– Ай! – вскрикнула дама.
Но молодой человек уже исчез из комнаты.
– Ай! Здесь кто-то есть. Здесь чей-то сапог! – закричал муж, поймав за ногу Ивана Андреевича.
– Убийца! Убийца! – кричала дама. – О, Ами! Ами!
– Вылезайте, вылезайте! – кричал старик, топая по ковру обеими ногами, – вылезайте; кто вы таковы? Говорите, кто вы таковы. Боже! Какой странный человек!
– Да это разбойники!..
– Ради бога, ради бога! – кричал Иван Андреевич, вылезая, – ради бога, ваше превосходительство, не зовите людей! Ваше превосходительство, не зовите людей! Это совершенно лишнее. Вы меня не можете вытолкать!.. Я не такой человек! Я сам по себе… Ваше превосходительство, это случилось по ошибке! Я вам сейчас объясню, ваше превосходительство, – продолжал Иван Андреевич, рыдая и всхлипывая. – Это всё жена, то есть не моя жена, а чужая жена, – я не женат, а так… Это мой друг и товарищ детства…
– Какой товарищ детства! – кричал старик, топая ногами. – Вы вор, пришли обокрасть… а не товарищ детства…
– Нет, не вор, ваше превосходительство; я действительно товарищ детства… я только нечаянно ошибся, попал с другого подъезда.
– Да, я вижу, сударь, вижу, из какого подъезда вы вылезли.
– Ваше превосходительство! Я не такой человек. Вы ошибаетесь. Я говорю, что вы в жестоком заблуждении, ваше превосходительство. Взгляните на меня, посмотрите, вы увидите по некоторым знакам и признакам, что я не могу быть вором. Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! – кричал Иван Андреевич, складывая руки и обращаясь к молодой даме. – Вы дама, поймите меня… Это я умертвил Амишку… Но я не виноват, я, ей-богу, не виноват… Это всё жена виновата. Я несчастный человек, я пью чашу!
– Да, помилуйте, какое же мне дело, что вы выпили чашу; может быть, вы и не одну чашу выпили, – судя по вашему положению, оно и видно; но как же вы зашли сюда, милостивый государь? – кричал старик, весь дрожа от волнения, но действительно удостоверившись, по некоторым знакам и признакам, что Иван Андреевич не может быть вором. – Я вас спрашиваю: как вы зашли сюда? Вы, как разбойник…
– Не разбойник, ваше превосходительство. Я только с другого подъезда; право, не разбойник! Это всё оттого, что я ревнив. Я вам всё расскажу, ваше превосходительство, откровенно расскажу, как отцу родному, потому что вы в таких летах, что я могу принять вас за отца.
– Как в таких летах?
– Ваше превосходительство! Я, может быть, вас оскорбил? Действительно, такая молодая дама… и ваши лета… приятно видеть, ваше превосходительство, действительно, приятно видеть такое супружество… в цвете лет… Но не зовите людей… ради бога, не зовите людей… люди только будут смеяться… я их знаю… То есть я не хочу этим сказать, что я знаком с одними лакеями, – у меня тоже есть лакеи, ваше превосходительство, и всё смеются… ослы! Ваше сиятельство… Я, кажется, не ошибаюсь, я говорю с князем…
– Нет, не с князем, я, милостивый государь, сам по себе… Пожалуйста, меня не задабривайте вашим сиятельством. Как вы попали сюда, милостивый государь? Как вы попали?
– Ваше сиятельство, то есть ваше превосходительство… извините, я думал, что вы ваше сиятельство. Я осмотрелся… я обдумался – это случается. Вы так похожи на князя Короткоухова, которого я имел честь видеть у моего знакомого, господина Пузырёва… Видите, я тоже знаком с князьями, тоже видел князя у моего знакомого: вы не можете меня принимать за того, за кого меня принимаете. Я не вор. Ваше превосходительство, не зовите людей; ну, позовёте людей, что ж из этого выйдет?
– Но как вы сюда попали? – закричала дама. – Кто вы таковы?
– Да, кто вы таковы? – подхватил муж. – А я-то, душенька, думаю, что это Васька у нас под кроватью сидит и чихает. А это он. Ах ты, потаскун, потаскун!.. Кто вы такой? Говорите же!
И старичок снова затопал по ковру ногами.
– Я не могу говорить, ваше превосходительство. Я ожидаю, покамест вы кончите… Внимаю вашим остроумным шуткам. Что же касается до меня, то это смешная история, ваше превосходительство. Я вам всё расскажу. Это может всё и без того объясниться, то есть я хочу сказать: не зовите людей, ваше превосходительство! Поступите со мной благородным образом… Это ничего, что я посидел под кроватью… я не потерял этим своей важности. Это история самая комическая, ваше превосходительство! – вскричал Иван Андреевич, с умоляющим видом обращаясь к супруге. – Особенно вы, ваше превосходительство, будете смеяться! Вы видите на сцене ревнивого мужа. Вы видите, я унижаюсь, я сам добровольно унижаюсь. Конечно, я умертвил Амишку, но… Боже мой, я не знаю, что говорю!
– Но как же, как вы зашли сюда?
– Пользуясь темнотою ночи, ваше превосходительство, пользуясь этою темнотою… Виноват! Простите меня, ваше превосходительство! Униженно прошу извинения! Я только оскорблённый муж, больше ничего! Не подумайте, ваше превосходительство, чтоб я был любовник: я не любовник! Ваша супруга очень добродетельна, если осмелюсь так выразиться. Она чиста и невинна!
– Что? Что? Что вы осмеливаетесь говорить? – закричал старик, снова затопав ногами. – С ума вы сошли, что ли? Как вы смеете говорить про жену мою?
– Этот злодей, убийца, который умертвил Амишку! – кричала супруга, заливаясь слезами. – И он ещё смеет!