Магия найденных вещей

Так почему же мы забываем об этом, когда встречаемся с нашими старыми школьными друзьями с их нормальной, «правильной» жизнью? Не знаю. Я помню их еще подростками: девочки – смешливые сплетницы, постоянно жующие жвачку и строящие грандиозные планы; мальчики – сильные и красивые, все как один пахнущие «Олд Спайсом», когда мы целовались в их пикапах в лесу. Тогда я их любила. И сейчас тоже люблю, хотя в глубине души радуюсь, что не осталась в родном городке и не вышла замуж за кого-то из них. Сейчас эти парни растолстели и стали донельзя самодовольными. Они превратились в наших отцов, рассуждающих о погоде и цене на фасоль. Женщины, вечно всем недовольные и поэтому раздраженные и язвительные, упирают руки в бока и закатывают глаза. «Мужчины!» – говорят они. – Они никогда нас не слушают!»

Но когда ты встречаешься с людьми, которых любила, и видишь, что каждый нашел себе спутника жизни – теперь они передают по кругу фотографии своих детишек, – ты просто не можешь не замечать взглядов, которыми обмениваются мужья и жены, того, как они договаривают друга за друга незавершенные фразы, и эту взаимную настроенность, предельную близость… Иногда это зрелище просто убивает.

Даже мой брат-близнец Хендрикс женился на своей первой любви, которую встретил в старших классах. Как будто они с Ариэль Эванс, его одноклассницей и неизменной партнершей на лабораторных работах по химии, были предназначены друг для друга самой судьбой. Теперь у них трое детей, все мальчишки, и Ариэль, несмотря на свое неземное воздушное имя, управляет хозяйством, как генеральный директор хорошо организованной корпорации: составляет списки и четкие расписания, командует своими четырьмя мужчинами, и они ходят у нее по струнке. И Хендрикса, кажется, вполне устраивает такое положение дел. Когда я однажды отозвала его в сторонку и спросила, как он сумел приспособиться к такой строго организованной жизни – не говоря уже о вечных придирках жены, – он только пожал плечами и сказал: «Ну да, Ариэль меня пилит, и что? Я ее люблю. Она неидеальна, но так идеальных людей и не бывает. Это и есть семейная жизнь, Фронси». Он говорил чуть раздраженно, как будто досадовал, что ему приходится втолковывать мне, неразумной, такую простую житейскую мудрость.

И еще… Ладно, теперь мне уже тридцать шесть, и я готова признать, что мне тоже хочется нормальной семьи, как у Хендрикса. Чтобы рядом был человек, который будет только моим. Мне нужен мужчина, с которым мы будем спать в одной постели каждую ночь. Мужчина, чья одежда висит в шкафу рядом с моей. Мужчина, который будет ловить страшных пауков и выносить их на улицу. Который сразу поймет по моему лицу, что мне хочется уйти с вечеринки. Который знает, что больше всего я люблю шоколадное мороженое с изюмом и ромом, в крайнем случае могу съесть малиновое, но никак не ванильное. Который будет делиться со мною своими секретами, а я с ним – моими, и он всегда меня выслушает до конца. Мне нужен мужчина, чей взгляд загорается при виде меня. Мужчина с милыми особенностями характера, о которых знаю только я.

И, черт возьми, я хочу, чтобы у меня был человек, которого можно было бы указать как ближайшего родственника в больничном формуляре, – тот, кто имеет право меня навещать, если я вдруг окажусь в реанимации.

И еще я безумно хочу ребенка, хотя раньше не думала, что у меня может возникнуть такое желание. Я очень-очень хочу ребенка. Неожиданно даже для себя самой. Но хочу.

Но этот парень, сидящий напротив, парень, сделавший мне предложение, – вовсе не тот человек. Он отличный. Милый, веселый и интересный. Он знает, что я люблю шоколадное мороженое с изюмом и ромом и готов выносить из дома пауков.

Но все дело в том, что он в меня не влюблен. И никогда не был.

Между нами ничего нет – и точка.

Подходит Альфонс. Ставит перед Джадом тарелку с хумусом и хрустящими жареными баклажанами – таково представление здешнего повара о здоровом питании.

– За счет заведения, Джади, дружище, – говорит он. – Не хочу показаться навязчивым, но вид у тебя не цветущий. Немного масла и соли тебе явно не помешает. И еще раз спасибо, что ты помог мне с переездом.

– Всегда пожалуйста, ты же знаешь, – отвечает Джад.

Они стучат кулаком о кулак, и Альфонс уходит.

Я спрашиваю:

– Когда ты ему помогал с переездом?

– На прошлой неделе. Он нашел съемную квартиру дешевле прежней, и ему надо было перевезти мебель. Он нанял машину, а я помог все загрузить.

Джад отправляет в рот кусочек жареного баклажана и смотрит на меня.

– Слушай. Я знаю, о чем ты думаешь. Но дело не в Пембертоне и не в «Тэнди», – уверяет он. – Мне совершенно неважно чье-то чужое мнение. Я сам хочу на тебе жениться.

– Но дело и не во мне, – замечаю я. – И я скажу почему. Потому что мы с тобой друг друга не любим. Мы просто друзья. Все, вопрос снят.

– Так это как раз таки лучше всего. Просто дослушай меня. Если подумать, то все получается просто отлично. Во-первых: никто не хочет всю жизнь прожить одиноким. Я не хочу, ты не хочешь. Во-вторых: мы уже старые друзья. Причем лучшие друзья. В отличие от большинства наших знакомых, которые поженились, потому что были безумно влюблены, мы по-прежнему друг другу нравимся, а они – нет. В-третьих: у нас есть то, к чему стремятся почти все женатые и замужние люди, – настоящая совместимость. Мы с тобой замечательно ладим. И терпим друг друга.

– Джад, я… Ты меня извини, но, когда люди попросту терпят друг друга – это уж точно не повод рассчитывать на счастливую и долгую семейную жизнь. Мы не продержимся вместе и полутора месяцев.

– Погоди. Посмотри, что я тебе принес. Я сделал временное кольцо из проволочного зажима от пакета с хлебом. – Он достает из кармана спортивных штанов скрученный в кольцо кусок плоской проволоки в полосатой мятно-белой оплетке и вручает его мне. – Очень удобное кольцо. Можно сжать по размеру. И его легко заменить. – Он широко улыбается. – Могу дарить тебе новое раз в неделю.

– Я смотрю, ты очень тщательно подготовился к этому разговору.

– Конечно. Я долго думал и приложил много усилий.

У меня слегка кружится голова. И давно у него родилась эта мысль? Надо принять во внимание, что он даже не попытался оспорить мое утверждение, что мы друг друга не любим. И не обиделся на мой отказ. Я неспешно пью пиво, разгадывая «нормальных» людей за соседними столиками, которые разговаривают, смеются и, скорее всего, знают, на ком им стоит жениться, а на ком – нет. Этим людям наверняка не приходится никому объяснять, что любовь – важная составляющая всякой семейной жизни.

– Я просто не понимаю, как можно так запросто сбросить со счетов любовь, – рассуждаю я. – Это оскорбительно для любви. Как будто она не имеет значения.

– Любовь, безусловно, имеет значение. Но на самом деле это и есть любовь. Просто ты почему-то ее не видишь. Любовь – это все то хорошее, что у нас уже есть. – Джад разводит руками, как бы обнимая весь мир. – Наша общая история, вечера в этом маленьком ресторанчике, и то, как мы едим попкорн за просмотром «Огней ночной пятницы». Я ем попкорн с маслом. Ради тебя, Фронси! Вот что такое любовь, а не все эти луны, сонеты и прогулки под дождем. Никто не любит гулять под дождем! Никто! Никто не любит неопределенности. Никто не любит играть в эти игры.

– Я даже не знаю…

– Послушай. Я принял решение, что если сегодня у нас обоих снова будут неудачные свидания, то я сделаю тебе предложение. Потому что, Фронси, пора признаться: все наши свидания неудачны. Мы потратили целый год на поиски своих вторых половинок и никого не нашли, но посмотри на это с другой стороны: может быть, мы никого не нашли, потому что мы сами – половинки одного целого. Понимаешь, о чем я?

У меня горят щеки. Я говорю чуть тише:

– Джад, послушай меня. Я хочу влюбиться. По-настоящему. И ты тоже хочешь. Ты не забыл? Не забыл, как ты убивался после разрыва с Карлой Кристенсен? Ты страдал целый год! Не обижайся, но тогда ты был безумно влюблен.

– Ты тоже не обижайся – но что большая любовь сделала с нашей жизнью? Я помню, как ты была влюблена до безумия… твои собственные слова… в этого своего мужа, и что…

Я хлопаю в ладоши у него перед носом, умоляя его замолчать. Я пробыла замужем за Стивом Хановером восемь месяцев, две недели, три дня и то ли десять, то ли одиннадцать часов. И да, я была влюблена до безумия. Но все закончилось очень плохо. Возможно, он был слишком красив для меня – 9,8 по десятибалльной шкале. В то время как я – при выигрышном освещении, с обновленной стрижкой и новым цветом волос – могу дотянуть до 8,2 и продержаться на этой отметке минут пятнадцать, а потом снова съезжаю на свои крепкие 7 баллов. Возможно, каждому стоит держаться своей категории, и всем будет проще.

В общем, однажды я неожиданно вернулась домой с работы раньше обычного (чего, кстати, не следует делать вообще никогда) и застала мужа в постели с какой-то девицей, лежавшей под ним. Ее ноги были раздвинуты на моей простыне, и, прежде чем закатить истерику, я успела подумать, что секс действительно выглядит и звучит довольно нелепо, если смотреть на него со стороны. Если это не ты занимаешься сексом.

Я ударила Стива по голой заднице. И врезала сумкой по розовым наманикюренным пальчикам на ноге его пассии. Я вопила как резаная и рвала на себе волосы. А после поставила ультиматум: либо она убирается из моей квартиры в течение двух минут, либо я вызываю полицию.

Она ушла через девять минут. И Стив ушел вместе с ней. Уже с порога проговорил что-то про адвоката и пожелал мне удачи. Ему даже не было стыдно, что я застала его в постели с какой-то посторонней девицей. Он сказал, что, наверное, это и к лучшему, что я наконец знаю правду.

К лучшему? Интересно, кого он хотел обмануть, употребив слово «к лучшему»?

И все же… когда Стив Хановер делал мне предложение, он встал на одно колено перед причалом лодочной станции в Центральном парке. В его глазах блестели слезы радости. Это было похоже на сказку. Вокруг собралась небольшая толпа, посторонние люди искренне радовались за нас. И он вручил мне настоящее помолвочное кольцо с бриллиантом. Мы подняли его повыше, чтобы все вокруг видели.

А когда он ушел… Мне неприятно об этом говорить, потому что мне хочется быть независимой, сильной, бесстрашной женщиной, которая все еще борется, и бунтует, и рвет и мечет, но вот печальная правда: когда Стив ушел, он как будто что-то убил во мне. Я больше не чувствую, что где-то есть человек, действительно способный меня понять. Человек, который излечит мое израненное сердце.

Наверное, я просто больше не верю в спасительную силу любви.

Так что мне есть с чем сравнивать. Контраст, конечно, разительный. Второй раз в жизни мне делают предложение руки и сердца: в крошечном ресторанчике рядом с домом, под яркими лампами теплого света, в котором мое лицо смотрится явно не выигрышно, особенно во втором часу ночи. И джентльмен, делающий предложение, продолжает рассказывать, что никто из наших знакомых, женившихся по любви, не счастлив в браке. Он называет их по именам, пересчитывает на пальцах. У этого роман на стороне, эта хочет отдельные спальни и раздельный отпуск. Эти двое не разговаривают друг с другом. И кстати, разве я не замечала, что последние несколько лет все женатые пары в «Тэнди» только и делают, что ссорятся и орут друг на друга?

Джад наклоняется через стол и прожигает меня пламенным взглядом.

– Если посмотришь вокруг, мы – единственные, кто еще ладит друг с другом. И знаешь почему? Потому что безумная любовь – это и есть временное помешательство. Давай дождемся выходных, пойдем к Саре и Расселу знакомиться с их младенцем. Ты увидишь, что эти двое так влюблены, что практически готовы друг друга убить.

Кольцо из проволочного зажима лежит на столе, его бумажная оплетка размокает от конденсата, стекающего с бутылки пива. Через час оно превратится в скрученный кусок проволоки.

Джад на миг умолкает. Я разглядываю его лицо, его густые темные волосы, спадающие на лоб. Я уже очень давно не присматривалась к нему так внимательно. Он как будто слегка постарел. Мы оба стареем. Боже, как долго мы дружим. Он знает историю моей семьи: мою маму – ведьму и хиппи из Вудстока, мою мачеху – преподавателя алгебры, которая всегда обо всем беспокоится, и моего вечно сердитого, угрюмого папу. Он единственный, кто может заставить моего отца по-настоящему улыбнуться. Сколько я себя помню, Джад все время был рядом. Ночевал у нас дома бессчетное количество раз. Мы с ним и Хендриксом были как три мушкетера.

Я знаю его родителей – милых, стеснительных и немного растерянных эмигрантов из Венгрии. Они поженились довольно поздно, и им обоим было уже под пятьдесят, когда у них появился Джад, их единственный ребенок. Они даже не знали, что детям надо устраивать праздник на день рождения! И ни разу не сходили на футбольный матч, в котором участвовал сын. Хотя, может быть, их и не приглашали.

– Ответь мне, пожалуйста, – прошу я. – Ты делаешь мне предложение, потому что сдаешься? Потому что боишься, что не встретишь такую женщину, в которую действительно мог бы влюбиться?

– Что? Нет, Фронси. Нет. Никто другой мне не нужен. Если быть с кем-то вместе, то только с тобой. Меня уже тошнит от свиданий. Я хочу завести семью. И детей. Хочу жить нормальной, размеренной жизнью, как все взрослые люди. Вот и все. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Я говорю:

– Меня тоже тошнит от свиданий. Сорок три разных мужчины, и ни один не похож на того человека, которого я могла бы полюбить. Но! Есть пожарный, который хотел со мной встретиться…

Джад улыбается и кладет руки на стол.

– Ладно, встречайся со своим пожарным. Свидание под номером сорок четыре. Может быть, это и есть твой прекрасный сказочный принц, но я почему-то уверен, что нет. И в любом случае, даже если и да, тебе потребуется несколько десятилетий, чтобы рассказать ему о себе все то, что я уже знаю и принимаю. Я принимаю тебя, Фронси. Просто дай себе время это осознать.

У меня все еще кружится голова. Как в тот раз в парке аттракционов, когда меня вырвало после американских горок. Кажется, Джад при этом присутствовал.

– И еще, – добавляю я. – Как бы так сказать поделикатнее? Тебе нравятся женщины… привлекательные. Бюстгальтер пушап. Ноги от ушей. И это нормально. Для тебя – очень даже. Но мне все это по барабану. Я не буду себя заставлять выйти за рамки, скажем так, определенного уровня ухода за телом. Например, никогда не решусь сделать себе восковую эпиляцию зоны бикини. Так что, если ты ждешь от меня чего-то подобного…

Он машет руками у себя перед носом.

– Перестань. Не надо о зоне бикини. Нет! Не надо! О боже!

– Почему? Это разумный вопрос. Я видела, с кем ты встречаешься.

– Меня не волнуют такие вещи. Честное слово. Поверь. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. И больше мне ничего не нужно. К тому же мне кажется, что мы будем прекрасными родителями. У нас появятся дети, мы будем гулять с ними в парке, вместе кататься на велосипедах. Мы станем лучшими на свете родителями, я уверен.

Да. Из Джада получится прекрасный отец. Он любит детей. Он будет читать им на ночь и сажать к себе на плечи. Я видела, как он играет с мальчишками Хендрикса. Видела, как он смешит посторонних детишек на детских площадках, даже здесь, в Нью-Йорке.

– Ну… – произношу я осторожно. – Если ты так настроен на женитьбу… А как же секс?

Джад смотрит на меня, выпучив глаза.

– Я же сказал, что у нас будут дети. Значит, будет и секс.

– Вот в том-то и дело. В смысле, мы с тобой никогда этим не занимались. Ты не боишься, что между нами нет… э-э-э… искры?

– Нет, не боюсь, – отвечает он. – Секс – это самое легкое. Конечно, он у нас будет. Просто не будет движущей силой. Наша дружба – вот главная искра.

– Ты только не обижайся, но мне как раз нравится страсть как движущая сила. Теперь, когда я об этом задумалась… именно такая сила и привлекает меня больше всего.

– Ну… – говорит он. – Если надо, я могу ее изобразить. Но только давай обойдемся без сексуального напряжения и прочих страданий, если ты не против. Этого я не хочу.

Мне вспоминаются все мои неудачные свидания. Долгие годы неудачных свиданий. Мучительные часы, когда ждешь, что мужчина тебе позвонит, переживаешь, что была невнимательной или же недостаточно привлекательной и не сумела поддержать остроумную беседу. Фальшивый смех, который я изображала столько раз, что и не сосчитать. Лесть и искусство легкого флирта, которым я мастерски овладела. Все те разы, когда я переспала с мужчиной, потому что мне показалось, что между нами возникло искреннее влечение… а потом мучилась несколько дней в ожидании его звонка. После чего, разумеется, начинались душевные терзания, горестные размышления и серьезные разговоры с подругами, когда этот козел так и не позвонил.

Все это было так тяжело, так унизительно. Может быть, потому, что сейчас уже глубокая ночь и я ужасно устала, но во мне пробудилась жгучая злость на мистера Кибербезопасность, разведенного, без детей. За его бесцеремонное отношение ко мне. За ухмылку на его лице, когда он рассказывал, как сложно мужчинам общаться с женщинами в наше время.

На самом деле, я вдруг поняла, что злюсь на всех этих мужчин. Сорок три неудачных свидания, ради которых я наряжалась. Злюсь, что ради них я делала маникюр и педикюр, покупала помаду, возилась с прической, надевала красивое белье и на что-то надеялась. Злюсь из-за записей, которые делаю позже. Из-за статьи, которую думаю написать.

Злюсь за все те разы, когда я включала «У любви нет гордости» Бонни Рэйтт и подпевала ей во весь голос.

Единственное, что мне нравится в этих свиданиях, – рассказывать о них Джаду и наблюдать, как он смеется. А потом слушать его истории о красивых пустышках, с которыми он встречается.

Он мне улыбается и говорит:

– Знаешь, я не хотел бы жить в мире, в котором дружеская любовь не имеет никакого значения.

Меня пробирает легкая дрожь.

Это лучшее, что он сказал за сегодняшний вечер.

– Хорошо. Но у меня есть вопросы, – не унимаюсь я. – Если мы поженимся, ты будешь звонить моему начальнику, когда я заболею и не смогу прийти на работу? Всегда чувствую себя симулянткой, когда звоню сама.

– Конечно, я буду звонить. Мне нетрудно.

– И иногда будешь делать мне массаж ног?

– Договорились…

– Без жалоб и возражений, ага? И что насчет Мистера Свонки? Ему нравится спать у меня на кровати.

– Фронси, я уж точно не стану выпихивать из постели собаку.

– И… и… мы будем вместе готовить еду, ходить за продуктами, приглашать в гости друзей? И спать под одним одеялом, в одной постели? И ты будешь меня обнимать, пока я не усну?

Он улыбается. У него очень красивая улыбка.

– Да, все, что ты перечислила. И мы будем вместе заботиться о наших детях. И ездить в отпуск всей семьей. Все как положено. Совместная жизнь. Дети. Все хорошее, что есть в семье.

– А что с моей книгой?

– А что с твоей книгой?

– Ты не будешь сердиться, если я сяду работать над книгой, когда на меня найдет вдохновение? Даже посреди ночи? Даже если ты хочешь заняться чем-то другим?

Он рассматривает меня.

– Да пиши сколько хочешь. И когда хочешь.

– И никто никому не изменит?

– Никто никому.

– Никогда-никогда?

– Да что с тобой, Фронси? Я же сказал, что не буду тебе изменять.

– И еще кое-что. Как ты думаешь, мы полюбим друг друга?

Он проводит рукой по волосам.

– Фронси, ты, кажется, не понимаешь. Мы уже любим друг друга. Нам не надо влюбляться. Мы уже вышли на уровень настоящей и крепкой любви. Это и есть настоящая любовь: делать партнеру массаж ног и вместе ходить за продуктами. По-моему, это лучшее в любви.

Допиваю пиво и смотрю на Джада. Он вопросительно приподнимает бровь. Я киваю, и он надевает проволочное кольцо мне на палец.

– Погоди, – говорю я. – Это еще не официальная помолвка. Мне надо поговорить с Сарой и Тальей. Обсудить, посоветоваться…

Джад смеется.

– Да, я понимаю. Ни шагу без Сары и Тальи.

Сара и Талья – мои лучшие подруги; первые, с кем я подружилась в Нью-Йорке. Сразу после университета у нас был сплошной «Секс в большом городе». Я была Кэрри Брэдшоу[4], потому что носила такую же прическу и мечтала стать настоящим писателем. Мы активно знакомились с мужчинами, ходили на свидания, пили много вина и вовсю веселились. Мы все удачно устроились на работу, мы были просто роскошными и восхитительно молодыми, с большими коллекциями лучших средств для ухода за волосами и без мешков под глазами – и каждая встретила парня, за которого вышла замуж: Сара – за Рассела, Талья – за Денниса, я – за Стива. Только их браки держатся до сих пор, и теперь у них дети. На прошлой неделе у Сары и Рассела родилась дочка. Они назвали ее Уиллоби, в честь улицы в Бруклине, где когда-то жил Рассел.

Мы с Джадом возвращаемся домой, входим в подъезд. Я смотрю на него, стоящего рядом со мной в ярко освещенном вестибюле: на его большие сильные руки, яркие, сияющие глаза, щетину, грозящую превратиться в усы, хотя он брился, наверное, часов шестнадцать назад. Маленькие морщинки вокруг его глаз стали заметнее, и не только когда он смеется. Я вижу точно такие же морщинки, когда смотрю в зеркало; если мне не удается поспать как минимум восемь часов, мое лицо выглядит так, словно вот-вот развалится на части. Меня поражает, как сильно мы постарели – или, вернее, повзрослели – буквально за одну ночь.

Мы в тишине поднимаемся по лестнице на мой этаж – Джад не признаёт лифтов, он считает, что надо ходить по ступеням, чтобы к восьмидесяти годам не утратить тонус мышц, – и неловко стоим на площадке.

И что теперь? Он полезет ко мне целоваться? О боже. К такому я не готова.

Джад обнимает меня по-дружески, как обнимал уже миллион раз. Только теперь он смотрит мне прямо в глаза и прижимается своими губами к моим. Прижимается со всей силы.

Все-таки мы не созданы друг для друга. Его нос задевает мой – ударяется слишком сильно, отчего у меня сразу слезятся глаза. Поцелуй получается слишком влажным и почему-то не сближает, а наоборот – отталкивает. Из-за слезящихся глаз и слюны, переполнившей рот, в голову лезут мысли исключительно об утопающих. И наверное, так говорить некрасиво, но меня щекочет его щетина. Мы пытаемся приноровиться друг другу, но у нас ничего не выходит. Джад отстраняется и смеется, пожимая плечами.

– Это не конец света. Мы еще поработаем над этим, – улыбается он и поднимаем руку, мол, дай пять. – Кстати, ты не вернешь мне на время кольцо? А то без него хлеб зачерствеет.