Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века

Глава 5

Разграбление Медины

Шел 682 год от Рождества Христова. Солнце только что опустилось за горный хребет, протянувшийся к западу от Тивериады. От былого величия города сегодня остались только развалины, но в те времена, о которых идет речь, он был столицей провинции Иордан (в которую входила центральная часть Палестины к западу от реки; пять районов – Дамаск, Хомс, Киннасрин, Иордан и Филастин) и временная резиденция халифа Язида I. Минареты мечетей и башни зубчатых стен, залитые серебристым светом луны, отражались в спокойных водах озера – Галилейского моря, хранившего так много священных для христиан воспоминаний. Воспользовавшись ночной прохладой, из города вышел небольшой караван и направился на юг. Девять путешественников, находившихся во главе кавалькады, явно были высокопоставленными людьми. Но ничто в их внешности не указывало на принадлежность к придворным – халиф редко подпускал к себе людей столь зрелого возраста и с такими строгими, а то и мрачными лицами.

Некоторое время все молчали. Наконец один из путешественников заговорил:

– Итак, братья, что вы думаете о нем? Следует признать, что он проявил по отношению к нам щедрость. Тебе он дал сто тысяч монет, не так ли, сын Хандалы (Абдуллаха)?

– Сумма такова, – ответил человек, к которому был обращен вопрос. – Но он пьет вино и не считает это грехом; он играет на лютне, а его спутниками в дневное время являются охотничьи собаки, а в ночное – разбойники; он живет в кровосмесительной связи со своими сестрами и дочерьми и никогда не молится. Короче говоря, он обходится без религии. Что мы будем делать, братья? Думаете, мы можем и дальше терпеть этого человека? Мы и без того проявили неоправданную снисходительность, и, если мы продолжим в том же духе, с небес посыплются камни, чтобы уничтожить нас. Что посоветуешь, сын Синана?

– Я скажу тебе, – был ответ. – После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна.

Пока он произносил свою речь, мимо проследовал человек, ехавший в противоположном направлении. Большой капюшон плаща скрывал его лицо, и путешественники не смогли бы его рассмотреть, даже если бы их внимание не было отвлечено беседой, которая с каждой минутой становилась все более оживленной. Когда путешественники удалились за пределы слышимости, человек в капюшоне остановился. Даже простая встреча с ним была, по понятиям арабов, дурным знаком, поскольку он был одноглазым, – этот предрассудок распространился по всему Востоку. Более того, его лицо, обращенное на путешественников, было искажено злобой и ненавистью, единственный глаз метал молнии. Едва слышно одноглазый проговорил: «Клянусь, если я еще когда-нибудь встречусь с тобой, там, где смогу тебя убить, я не пощажу тебя, сын Синана, хотя ты и сподвижник Мухаммеда».

Путешественники были жителями Медины. Они являлись представителями знати этого города, и все до одного были мухаджирунами или ансарами. Далее мы вкратце расскажем об обстоятельствах, которые привели их ко двору халифа.

В Медине начались беспорядки, появились первые признаки восстания. Ссоры возникли из-за пахотных земель и плантаций финиковых пальм, которые Муавия в свое время выкупил у местных жителей, но теперь они требовали их обратно, утверждая, что он заставил их продать земли за сотую часть их реальной стоимости. Правитель Осман, полагавший, что его родственник халиф легко найдет способ уладить разногласия, да еще и сумеет втереться в доверие к местной знати, благодаря своим дружелюбным манерам и щедрости, предложил направить миссию в Тивериаду, и его совету последовали. Но хотя правителем руководили самые добрые намерения, выяснилось, что правитель совершил не просто опрометчивый проступок, но непростительную ошибку. По непонятной причине он даже не подумал о том, что знать Медины обязательно расскажет согражданам о нечестивых привычках его кузена, что лишь ускорит начало восстания. Ему надо было не предлагать визит ко двору халифа, а стараться любой ценой его предотвратить.

Ход событий можно было легко предвидеть. Язид действительно предложил гостеприимство прибывшим гостям, причем оно было одновременно и сердечным, и учтивым. Он проявил большую щедрость, подарил ансару Абдуллаху, сыну Хандалы, знатного и смелого воина, павшего при Оходе, сражаясь за Мухаммеда, сто тысяч серебряных монет и еще по десять или двадцать тысяч монет выделил каждому гостю, в зависимости от ранга. Заметим, что десятый депутат, Мундир ибн Зубайр, не сопровождал своих коллег на обратном пути в Медину, получив разрешение Язида посетить Ирак. Однако Язид не был лицеприятным человеком, а его двор не являлся образцом умеренности и приличий. Распущенность халифа и его любовь к бедуинам – которые, этого нельзя не признать, временами были лишь немногим лучше бандитов – потрясли строгих пуритан – граждан Медины, заклятых врагов сынов пустыни.

После возвращения в Медину депутаты не только не постарались смягчить нечестивые привычки халифа, они сделали разоблачения, которые, вероятнее всего, преувеличили то, что они видели или слышали. Их обвинения, проникнутые благочестивым гневом, произвели настолько сильное впечатление на сердца людей, готовых верить в худшие сплетни о Язиде, что в мечети разыгралась необычная сцена. Когда мединцы собрались, один из депутатов объявил:

– Я сброшу Язида, как сбрасываю этот тюрбан! – С этими словами он швырнул на землю свой головной убор. – Язид осыпал меня дарами, я это признаю, – продолжил он. – Но он пьяница и враг Бога.

– Что касается меня, – продолжил другой депутат, – я сброшу Язида, как сбрасываю свои сандалии.

Вмешался третий депутат:

– Я сброшу его, как сбрасываю этот плащ.

Остальные последовали их примеру, и вскоре мечеть явила собой весьма необычное зрелище: повсюду были разбросаны тюрбаны, плащи и предметы обуви. Высказав, таким образом, свое намерение свергнуть Язида, мединцы, в качестве следующего шага, решили изгнать из города всех Омейядов, которые в нем находятся. Соответственно, последним было велено немедленно покинуть город, предварительно дав клятву не оказывать помощи солдатам, которые идут на город, а, наоборот, дать им отпор. Если же это окажется невозможно, не возвращаться в город с сирийскими войсками. Правитель Осман безуспешно пытался убедить повстанцев, что, изгнав его, они накличут на город опасность. Он объяснил им, что к городу идет сильная армия, которая сокрушит его. И если горожане не изгонят своего правителя, у них будет повод получить снисхождение от победителей. Осман предложил им сначала одержать победу, а уж потом изгонять его, говоря, что этот совет дает им ради их же блага, чтобы избежать кровопролития. Но только мединцы не пожелали прислушаться к гласу рассудка. Они осыпали своего правителя, так же как халифа, проклятиями, сказав, что начнут с него, а уж потом за ним последуют его родственники. Омейяды пришли в ярость. Мерван – который был сначала хаджибом халифа Османа, а потом правителем Медины – назвал людей нечестивыми, а их религию – мерзкой. Тем не менее он столкнулся с немалыми трудностями, когда искал, кому можно доверить свою жену и детей. Обстоятельства были против Омейядов. Они дали требуемую клятву и направились к выходу из города. Им вслед неслись проклятия населения и летели камни. А некто Хорейс Прыгун, названный так, поскольку был лишен прежним правителем ноги и передвигался прыжками, без устали погонял животных, на которых ехали несчастные изгнанники, покидавшие город, как опаснейшие преступники. Через некоторое время они достигли Дху-Хощоб, где им следовало ожидать дальнейших распоряжений.

Первым делом они отправили гонца с просьбой о помощи к Язиду. Об этом узнали мединцы. Пятьдесят всадников немедленно устремились в погоню за Омейядами, вынудив их бежать с места остановки. Прыгун и здесь не упустил возможности отомстить. С помощью одного из представителей Бени Хазм (семья ансаров, которая поддержала убийство халифа Османа, предоставив свой дом в распоряжение повстанцев) он погонял верблюда Мервана так сильно, что тот едва не сбросил седока. Опасаясь худшего, Мерван спешился и предложил перепуганному животному спасаться самостоятельно. Когда они добрались до деревушки Совайда, что в 60 милях к северо-западу от Медины, Мерван встретил одного из своих освобожденных рабов, который жил там и пригласил бывшего хозяина разделить с ним пищу. Мерван ответил: «Прыгун и его достойные товарищи не позволят мне остаться. Если будет угодно небесам, однажды этот человек окажется в нашей власти, и тогда, не сомневаюсь, его руку постигнет та же судьба, что ногу». Только когда Омейяды достигли Вадиль-Куры, что в 20 милях к северу от Совайды, им было позволено отдохнуть.

Тем временем начались ссоры между самими мединцами. Пока у них была общая цель – выдворить из города Омейядов, оскорблять их и издеваться над ними, жители города были единодушны. Однако их мнения резко разделились, когда зашла речь о выборе халифа. Курайш не желал ансара, а ансар отказывался видеть на этом посту курашита. Но поскольку необходимость согласия представлялась очевидной, было решено отложить этот вопрос и выбрать временных правителей. А к вопросу о новом халифе можно будет вернуться после свержения Язида. Гонец, посланный Омейядами, – его звали Хабиб – проинформировал Язида о случившемся. Когда Язид услышал новости, он был больше удивлен и возмущен слабостью своих родственников, чем поступком горожан.

– Неужели Омейяды не могли собрать тысячу человек, чтобы оказать сопротивление? – спросил он.

– Разумеется, – ответил гонец. – Омейяды могли собрать и три тысячи человек.

– И с такими значительными силами они даже не попытались сопротивляться мятежникам?

– Их было слишком много. Сопротивление было бы бесполезным.

Если бы Язидом владело только негодование на людей, которые взбунтовались после того, как получили от него крупные суммы денег, он бы выслал против них армию. Но он все еще желал избежать ссоры с фанатиками. Возможно, он помнил слова пророка о том, что проклятие Бога, ангелов и людей падет на того, кто обратит меч против мединцев. В любом случае он во второй раз продемонстрировал умеренность, что было тем более удивительно, поскольку являлось нехарактерным. Желая принимать только мягкие меры, он направил ансара Нумана, сына Башира, с миссией в Медину. Все было тщетно. Это правда, что ансары не остались совершенно равнодушными к благоразумному совету своих соплеменников, утверждавших, что их слишком мало и они слишком слабы, чтобы противостоять армиям Сирии. Но все племя курайш было за войну, и его вождь Абдуллах, сын Моти, заявил Нуману:

– Убирайся прочь! Ты явился, чтобы уничтожить дружбу, которая, хвала Богу, сейчас царит среди нас.

– Сейчас ты дерзок и смел, – ответствовал Нуман, – но я хорошо знаю, что ты станешь делать, когда армия Сирии подойдет к воротам Медины. Тогда ты бежишь в Мекку, сев на самого быстрого мула, и бросишь на произвол судьбы несчастных ансаров, которых станут резать на улицах, в мечетях, на порогах их собственных домов.

В конце концов, убедившись в бесполезности своих усилий, Нуман вернулся к Язиду и доложил халифу о провале своей миссии.

– Да будет так, – ответил халиф, – пусть их растопчут копыта моей сирийской кавалерии.

Экспедиционное войско численностью десять тысяч человек, подготовленное для отправки в Хиджаз, должно было подавить другой святой город, Мекку, так же как Медину. Поскольку военачальник, которому Язид доверил командование, только что умер, на его место претендовало сразу несколько кандидатов, желавших уничтожить выскочек-аристократов. Некоторые церковные историки утверждают, что два военачальника – Обайдаллах ибн Зияд и Амр ибн Саид – отказались, по религиозным соображениям, нападать на святые города. Ранние хронисты об этом не пишут. С другой стороны, оба упомянутых выше военачальника имели личные счеты с Язидом. Халиф еще не решил, какого из претендентов выбрал, когда к ним присоединился человек с богатым военным опытом. Это был не кто иной, как одноглазый всадник, которого мы встречали на дороге у Тивериады.

Трудно было найти лучшего представителя давно ушедших дней и старых языческих принципов, чем ветеран Муслим, сын Окбы из племени Музайна. (Окба был основателем Кайруана в 677 году.) На него не упала даже тень веры Мухаммеда. Все, что мусульмане считали для себя священным, не было таковым в его глазах. Муавия знал о его чувствах и уважал их. Он рекомендовал его сыну как самого подходящего человека для подчинения мединцев, в случае если они взбунтуются. Между тем, хотя Муслим не верил в божественную миссию пророка, он непоколебимо верил в предрассудки язычества – пророческие видения и таинственные слова, исходившие от растения гаркад – крупного колючего кустарника, который в язычестве в некоторых частях Аравии считался пророческим. (Кладбище, выбранное Мухаммедом возле Медины, называется Баки-аль-Гаркад.) Характерные черты Муслима стали очевидны, когда он, представ перед Язидом, сказал:

– Любой другой человек, которого ты пошлешь против Медины, потерпит неудачу. Только я могу завоевать город. Во сне я видел колючий куст, от которого исходил голос, сказавший: «От руки Муслима». Тогда я подошел ближе к месту, от которого шел голос, и услышал следующие слова: «Ты отомстишь за Османа людям Медины, его убийцам».

Убедившись, что Ибн-Окба – человек, который ему нужен, Язид назначил его командиром экспедиционных сил и отдал следующий приказ:

– Прежде чем атаковать город, дай мединцам три дня на капитуляцию. Если они откажутся подчиниться и ты одержишь верх, отдай город на три дня на разграбление. Все деньги, продовольствие и оружие, которое найдут в нем солдаты, достанутся им. После этого пусть жители Медины поклянутся стать моими рабами, а всех, кто откажется это сделать, обезглавь.

Армия, в которую входил Ибн-Идах, вождь Ашаритов, о беседе которого с сыном Зубайра уже рассказывалось, благополучно прибыла к Вадиль-Куре, где поселились Омейяды, изгнанные из Медины. Муслим приказал привести их к нему, одного за другим, чтобы узнать, каким способом лучше всего овладеть городом. Сын халифа Османа отказался нарушить клятву, которую мединцы вынудили его дать. Разозленный Муслим сказал, что непременно обезглавил бы его, не будь он сыном Османа. Он пощадил жизнь сына халифа, но обещал не пощадить ни одного курашита, который откажет ему в помощи и совете. Подошла очередь Мервана. Он тоже испытывал угрызения совести. Но, с другой стороны, он небезосновательно опасался за свою жизнь – ведь при общении с Муслимом нельзя было совершать необдуманных поступков, да и ненависть бывшего хаджиба к мединцам была слишком сильна, чтобы упустить возможность отомстить. К счастью, Мерван сообразил, что с небесами можно пойти на компромисс и, не нарушая клятву формально, нарушить ее по сути. И он велел своему сыну, Абд аль-Малику, который не давал клятвы, идти к Муслиму первым и разъяснил, что необходимо ему сказать. Он надеялся, что, услышав всю необходимую информацию от сына, Муслим не станет расспрашивать отца. Соответственно, Абд аль-Малик, представ перед полководцем, посоветовал ему вести свои войска к ближайшим пальмовым рощам, разбить там лагерь на ночь, а на следующее утро идти к Харре, расположенной к востоку от Медины, так чтобы мединцам, которые непременно выйдут навстречу врагу, солнце било в глаза. Абд аль-Малик также намекнул Муслиму, что его отец сумел связаться с некоторыми мединцами, которые, если начнется сражение, скорее всего, предадут своих сограждан. Муслим с ухмылкой отметил, что отец Абд аль-Малика – весьма ценный человек, и, не требуя, чтобы Мерван предстал перед ним лично, последовал совету его сына. Он разбил лагерь к востоку от Медины на дороге в Куфу и сообщил горожанам, что дает им три дня на размышления. Три дня прошли, и мединцы отказались сдаться. Как и предвидел Мерван, жители города не стали ожидать нападения, укрываясь за стенами, хотя и укрепили их, насколько это было возможно. Они вышли навстречу 26 августа 685 года четырьмя колоннами, в которые входили три разных класса жителей города.

Мухаджируны были под командованием Макиля, сына Синана, сподвижника пророка, который во главе своего племени – ашья – помогал в захвате Мекки. Вероятно, его очень уважали в Медине, поскольку мухаджируны доверили ему командование, хотя он был из другого племени. Те представители племени курайш, которых не было среди мухаджирунов, но которые в разные времена, после захвата Мекки, жили в Медине, разделились на два отряда: одним командовал Абдуллах, сын Моти, а другим – сподвижник пророка. Четвертой, самой крупной колонной – ансаров – командовал Абдуллах, сын Хандалы. Храня полное молчание, мединцы двинулись к Харре, где собрались нечестивые язычники, которых они собирались атаковать. Командующий сирийской армией был болен, однако он приказал отнести себя на позицию, расположенную немного впереди рядов, и, доверив знамя греческому пажу, крикнул своим воинам: «Арабы Сирии! Покажите, как вы можете защитить своего полководца! Начинайте!»

И битва началась. Сирийцы атаковали врага с такой мощью, что три отряда мединцев – мухаджирунов и курайш – не устояли, и только четвертый – ансаров – отбросил сирийцев, вынудив их собраться вокруг своего командира. Обе стороны сражались с необычайным упорством. В какой-то момент неустрашимый Фадль, командовавший двадцатью всадниками под знаменем Абдуллаха, сына Ханадлы, сказал своему вождю: «Поручи моему командованию всю кавалерию, и я постараюсь пробиться к Муслиму. Если мне это удастся, один из нас умрет». Абдуллах согласился, и Фадль атаковал с такой силой, что сирийцы снова отступили. «Еще один такой натиск, дорогие друзья, – и, клянусь Аллахом, для меня или сирийского полководца этот день станет последним. Помните, победа дается храбрым». Кавалерия снова устремилась в атаку, прорвала оборону сирийцев и пробилась туда, где находился Ибн-Окба. Его защищали пять сотен пеших солдат с копьями, однако Фадлю удалось пробиться прямо к знамени Муслима. Он нанес державшему его пажу сильнейший удар, раздробивший и шлем, и череп юноши, и воскликнул: «Я убил тирана!» Но только Муслим, несмотря на тяжелую болезнь, подхватил знамя, объявил врагу об ошибке и вдохновил павших духом сирийцев своими словами и примером. Израненный Фадль пал у ног врага.

В тот момент, когда мединцы увидели отряды Ибн-Идаха, готовящиеся их атаковать снова, из города донеслись крики. Их предали. Мерван не обманул Муслима. Соблазненные заманчивыми обещаниями, бени харита, самое многочисленное семейство ансаров, впустили сирийцев в город. Медина оказалась во власти врага. Все было потеряно. Мединцы попали между молотом и наковальней. Большинство солдат поспешили обратно в город, чтобы спасти женщин и детей. Некоторые, и среди них Абдуллах, сын Моти, бежали в направлении Мекки. Но Абдуллах, сын Хандалы, видимо решив, что не должен пережить этот день, крикнул: «Победа досталась врагу! Через час все будет кончено. Благочестивые мусульмане, люди города, давшего убежище пророку, когда-нибудь мы все умрем. Но лучшая смерть – смерть мученика. Так давайте же погибнем сегодня. Сегодня Бог дает нам возможность умереть за святое дело».

Сирийские стрелы летели со всех сторон, и Абдуллах снова закричал: «Те, кто хотят попасть отсюда прямо в рай, следуйте за мной!» Воины бросились за ним. Они сражались с отчаянием обреченных, решивших дорого продать свою жизнь. Абдуллах повел своих сыновей в самую гущу сражения и видел, как все они погибли. Муслим обещал золото каждому, кто принесет ему голову врага. А Абдуллах сам рубил головы с плеч направо и налево, и твердая вера в то, что его жертв в другом мире ждет куда более ужасная судьба, наполняла его душу радостью. По древней арабской привычке, сражаясь, он громко читал стихи. Они вдохновляли фанатиков веры и умножали их ненависть. «Ты умрешь, – кричал он каждой жертве, – ты умрешь, но грехи твои тебя переживут! Аллах в своей Книге сказал, что неверным уготован ад!» Наконец, и он был побежден. Сводный брат Абдуллаха пал, смертельно раненный, рядом с ним. «Я умираю от мечей этих людей, – сказал он, – и больше уверен, что попаду в рай, чем если бы пал от рук язычников дейлемитов». Таковы были его последние слова. Бойня была воистину ужасной. Среди убитых было семь сотен человек, знавших Коран наизусть, – их теперь называют хафизами, и восемь сотен человек, считавшихся святыми, как сподвижники пророка Мухаммеда. (Сподвижники – асхабы, ученики и последователи сподвижников – табиины.) Никто из почтенных старцев, которые сражались при Бадре, где пророк одержал первую победу над мекканами, не пережил этого рокового дня. Торжествующие победители вошли в город, получив разрешение грабить его в течение трех дней. Для этого им не были нужны лошади, и кавалерия поскакала к мечети, чтобы поставить их там. В этот момент в мечети был только один горожанин, Саид, сын Мусайяба, самый ученый теолог своего времени. Он увидел, что сирийцы ворвались в мечеть и привязали лошадей между минбаром Мухаммеда и его могилой – на священном месте, которое пророк называл «райским садом». При виде столь ужасного святотатства Саид впал в ступор. Сирийцы заметили его, но они так спешили приступить к грабежам, что не причинили ему зла. Больше никого не пощадили. Детей уводили в рабство или убивали. Женщин насиловали. Позже на свет появились дети, на которых навсегда легло клеймо «детей Харры».

Среди пленных оказался Макиль, сын Синана. Его терзала жажда, и он горько оплакивал свое положение. Муслим послал за ним и принял его с таким благосклонным видом, какой только мог принять.

– Ты испытываешь жажду, сын Синана, не правда ли? – спросил Муслим.

– Да.

– Дайте ему выпить того вина, которым нас снабдил халиф, – велел Муслим одному из солдат.

Приказ был исполнен, и Макиль выпил.

– Ты больше не испытываешь жажду? – спросил Муслим.

– Нет.

– Вот и хорошо! – воскликнул Муслим, неожиданно изменившись в лице. – Потому что ты пил в последний раз. Приготовься к смерти.

Старик упал на колени и попросил о милосердии.

– Кто ты такой, чтобы просить о милосердии? Разве не тебя я встретил на дороге возле Тивериады? Ты выехал в Медину вместе с другими депутатами. Разве не ты осыпал Язида оскорблениями? Разве не ты произнес слова: «После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна»? Знай же, что в тот момент я поклялся, что, если снова встречу тебя и ты окажешься в моей власти, я тебя убью. И я сдержу клятву. Пусть этого человека казнят.

Приказ был сразу выполнен.

Когда грабежи завершились, те мединцы, которые еще остались в городе – а большинство жителей, которым представилась возможность бежать, уже бежали – были собраны, чтобы принести клятву Язиду. Но только это была не обычная клятва о подчинении халифу, Корану и законам Мухаммеда. Мединцы должны были поклясться, что станут рабами Язида, которых он может отпустить на волю или продать, если захочет. Им пришлось признать его абсолютную власть над всем, чем они владеют, – их женами, детьми, даже жизнью. Того, кто не желал давать такую страшную клятву, ожидала смерть. Два курашита смело заявили, что дадут клятву только в ее обычной форме. Муслим приказал их обезглавить. Мерван, сам курашит, осмелился возразить против такого наказания, но Муслим, ударив его по животу палкой, грубо сказал: «Если ты повторишь то, что сказали эти несчастные, твоя голова тоже упадет с плеч». Тем не менее Мерван стал просить за другого курашита, не давшего клятву, который был его дальним родственником, но сирийский военачальник отказал ему. Ситуация изменилась, когда отказался дать клятву некий курашит, чья мать принадлежала к племени кинда. Один из сирийцев, принадлежавший к племени сакун (ветвь племени кинда), крикнул: «Сын нашей сестры не может дать такую клятву», и Муслим его простил.