Вязьмин. Детектив-призыватель. 2
- -
- 100%
- +
— Зачем повтор?
— Вот так выглядит обычный выход, — Бессонов постучал ногтем по двум строкам, появившимся с разницей в тридцать секунд. — Электронная система увидела мою карту, бумага получила подпись. В ту ночь карта Смольцевой вошла одна. Пары у неё до сих пор нет.
Фыр прошёл от турникета к стойке тем же маршрутом, которым только что двигался инспектор. Возле тетради остановился, втянул воздух, вернулся к считывателю и вместо второго круга свернул в боковой коридор. Там он сел, повернувшись мордой к старой пожарной двери.
«Отсюда человек может уйти, не подходя к бумаге».
Я встал так, чтобы видеть и стойку, и тёмный прямоугольник выхода. Нажимная планка открывала дверь изнутри, а наружный считыватель в этом пути не участвовал.
— Если пользователь вышел через пожарную дверь, — сказал я Бессонову, — электронного выхода тоже не будет. Останется только вход по карте и пустое место в журнале.
Инспектор поднял взгляд к чёрному куполу камеры, затем проследил направление до бокового коридора.
— Поэтому Бирюк запросит локальную память замка и двор. Замечание сделал зверь, проверять будут люди. Так следствие не превращается в кружок толкования барсучьих запахов.
— Фыр ценит признание заслуг, даже если вы его тщательно прячете.
Бессонов развернул тетрадь к лампе. Он сфотографировал нужный участок целиком, затем снял отдельно строку Смольцевой и пустое место под ней. Копию вложил в прозрачный пакет, прогладил клапан большим пальцем и поставил печать. Оригинал вернулся в металлический шкаф поста; дверца закрылась тяжело, с двойным щелчком.
— Клёнову запрос не показываем, — сказал инспектор, проверяя замок. — Он каждый день работает с электронным журналом и тетрадью, поэтому мог увидеть разрыв раньше нас. Ратникову о карте не говорите. Смольцевой тем более. Любой случайный вопрос подарит человеку время придумать удобный ответ.
— Тогда находка уходит Бирюку как ваша проверка по моей наводке.
— Именно так. Вы пока студент без лицензии, которому разрешено думать, но запрещено оставлять самовольные следы. Если кто-нибудь захочет убрать вас из дела, первым подарком противнику станет ваше имя возле незаконно открытого журнала.
Бессонов взял со стойки мой телефон. Всё время проверки аппарат лежал экраном вниз, и даже Фыр не подходил к нему ближе шага. Инспектор протянул его мне, но пальцы разжал только после того, как я убрал руки от тетради.
— Теперь у вас открывается другая дверь. Полынцева согласилась прочитать медицинский пакет после проверки разрешения. Если решит отказать, услышите это от неё лично и не станете торговаться.
Из нижнего отделения сейфа он вынул пронумерованную папку и тёмный блокнот Аркадия. Рядом лежала заверенная копия письма. На расписке стояли подписи Полины и Терехова: семья позволяла изучать записи до завтрашнего дня, а оригинал блокнота требовала вернуть лично.
Фыр тут же поднялся на задние лапы и потянулся носом к клапану. Бессонов поставил поперёк папки карандаш, и барсук с достоинством опустился обратно.
— Здесь описано тело человека, а не пирог. Нос держите снаружи.
«Пирог пахнет честнее».
— Фамильяр считает медицину подозрительной наукой.
— Пусть подозревает из коридора лаборатории. Там ему самое безопасное место.
Я проверил номера листов по расписке. Бессонов удерживал последнюю строку указательным пальцем, пока я не назвал вслух все двенадцать.
— Полынцевой показываете только медицинский пакет. Блокнот и письмо остаются в рюкзаке. Сегодня вы проверяете одну версию у одного специалиста, а не бросаете на стол все найденные тайны и не ждёте, какая сама сложится в убийцу.
— Что будет с разрывом в журнале?
Он коснулся костяшкой закрытого шкафа.
— Никуда не денется. Если медицина подтвердит, что Аркадий умер иначе, чем описывает сорванный вызов, карта без лица станет тяжелее. Если прежняя версия выдержит проверку, карта останется важной, но по другой причине. Пусть каждый факт сначала заработает свой вес.
Фыр тем временем нашёл под стойкой скрепку. Подцепил её когтем, взял зубами и положил Бессонову на носок начищенного ботинка.
«Теперь он тоже нашёл имущество законно».
Инспектор наклонился, поднял скрепку и положил возле карандашей.
— Барсуку записываем второй плюс. Вам — двенадцать листов под ответственность и одна чужая жизнь в кожаной обложке. Не перепутайте, что из этого тяжелее.
Медицинский пакет я убрал в отдельное отделение рюкзака, блокнот и письмо — в другое. Сейф захлопнулся раньше, чем взгляд снова потянулся к пустой строке журнала. Бессонов проводил нас до турникета, дождался зелёного сигнала и остался у стойки, уже вызывая по рации человека для проверки пожарного выхода.
Лечебное крыло находилось через два перехода. На пятидесятом шаге желудок напомнил, что завтрак всё ещё существует только в планах; на сотом вода из лужи добралась через шов правого ботинка к носку. Папка Бессонова ударяла по спине в одном ритме с шагами, и каждый удар возвращал мне число листов.
Фыр догнал возле стеклянной галереи и ткнулся носом в рюкзак.
«Внутри бумага про мёртвого. Пирога нет».
— Сначала живой человек объяснит, что бумага говорит. Потом найдём еду.
Барсук обошёл лужу, в которую я уже успел наступить.
«Ты всегда ставишь еду после смерти».
— Мёртвые плохо переносят очередь. У них сразу портится настроение.
У стойки лечебного крыла дежурила Нина Сомова. Она увидела рюкзак с пломбой, вышла из-за стола и закрыла проход собой. Одна ладонь раскрылась передо мной, другая осталась на створке низкой тумбы.
— Разрешение и номер пакета.
Я положил телефон ей в руку, назвал номер. Пока Сомова сверяла подпись Бирюка со служебным списком, Фыр решил, что человеческая проверка его не касается, и обогнул стойку по стене.
Сестра закрыла створку тумбы прямо перед его носом. Фыр остановился в одном пальце от дерева и поднял на неё взгляд.
— Зверь остаётся здесь, — сказала Сомова. — Лаборатория не место для шерсти, когтей и личного мнения.
«Она перегородила дорогу мебелью. Уважаю».
— Он согласен охранять стойку, если вы сообщите время открытия столовой.
— Столовая закрылась.
Фыр развернулся и сел к ней спиной, всем телом показывая, что дипломатические отношения приостановлены.
— Тогда он останется ради права осуждать нас обоих.
Сомова вернула телефон, ещё раз проверила пломбу на рюкзаке и нажала внутреннюю связь.
— Полынцева, к вам Вязьмин с пакетом Инспекции и оскорблённым барсуком. Да, разрешение есть. Пломба совпадает. — Она выслушала ответ и показала на третью дверь. — Проходите один. Если понадобится фотографировать любой лист, телефон останется у меня, а снимок сделает Полынцева на служебный аппарат.
— При моём остатке денег телефон сам готов остаться на государственном содержании.
Уголок её рта дрогнул, но Сомова освободила проход лишь после того, как Фыр лёг у ножки стойки и положил морду на лапы. Из лаборатории донёсся короткий гул, затем щёлкнула крышка центрифуги.
— Заходи, раз пришёл, — отозвалась Даша из-за приоткрытой двери. — И руками любопытство не выражай.
Я вошёл, дождался, пока дверь мягко закроется за спиной, и остановился перед красной полосой на полу.
Длинный металлический стол был занят самой обыкновенной работой. В штативе стояли пробирки с кровью, ожидая следующего запуска центрифуги; на мониторе тянулась таблица биохимии, рядом лежали распечатанные кривые кардиограмм, механический таймер и коробка тонких перчаток. Приборы не выглядели магическими. Они измеряли сахар, белок, газовый состав крови, частоту сокращений — земные последствия всего, что человеческий дар успевал сделать с телом.
Даша стояла ко мне спиной и сверяла номера на пробирках с бумажным журналом. Каждую пару произносила себе под нос. На одной строке остановилась, проверила цифру на стекле, зачеркнула ошибку одной линией, вписала правильную и поставила рядом подпись. Только после этого стянула перчатки.
Белый халат поверх форменной блузки был велик ей в плечах и собирался на спине складкой — одежду выдавали по простому принципу: белая, застёгивается, значит подходит. Рукава Даша подвернула до локтей. На левой скуле темнело пятнышко синего маркера, оставшееся там, где она машинально потёрла лицо. Русые волосы держались в небрежном узле, у виска выбилась прядь. Закушенная нижняя губа означала, что комнату она слышит, но отвечать начнёт только после завершённой строки.
Я дождался, пока Даша поставит время и защёлкнет крышку штатива.
— Теперь можно поздороваться?
Она обернулась так резко, будто не сама велела мне войти.
— Вязьмин. — Последняя перчатка слетела с пальцев и щёлкнула резинкой о запястье. — Ты представляешь, сколько раз за сегодня меня спрашивали про твоё дело? Пять. Пять человек, включая моего научного руководителя. Он почти прямым текстом велел держаться от тебя подальше до конца следствия.
— А ты впустила.
— Любопытство оказалось сильнее послушания. Профессиональный порок целителей: суём нос туда, где по всем правилам надо молчать и заполнять форму.
Даша бросила перчатки в контейнер, сложила руки на груди и осмотрела меня с той же дотошностью, с какой только что сверяла пробирки. Взгляд задержался на впалых щеках, мокром ботинке, рюкзаке и вернулся к лицу.
— Ты весь день не ел и спал часа три. Это диагноз, Лев, а не комплимент.
— Диагноз точный. Разговор у меня начинается с одного признания и одной просьбы.
— Начни с признания. Просьбы от тебя опаснее.
Голос у неё был низким, слегка хриплым после длинного дня. К концу фразы слова чуть растягивались — привычка города, где половина жителей работала на фармацевтических заводах и говорила медленно, чтобы собеседник не перепутал название лекарства.
Я снял рюкзак, но не открыл.
— У меня копия протокола вскрытия Аркадия Гурьева-Долгина с закрытыми личными данными и разрешённые приложения. Бирюк выдал их для устной консультации. В основной версии сердце остановилось из-за сорванного вызова. Я думаю, тело с этой версией спорит. Мне нужен человек, который прочтёт данные профессионально и скажет, где именно.
Сначала я разблокировал сообщение Бирюка и положил телефон на чистый край стола, не пересекая красную полосу. Даша прочитала разрешение дважды. На второй строке её лицо стало жёстче.
— Здесь сказано: «устная консультация в пределах предоставленных материалов». Это не доступ к нашей медицинской карте, не разрешение поднимать оригинальные снимки и не повод обсуждать пациента в коридоре. Внутреннюю систему при тебе я даже не разблокирую.
— И правильно.
— Если этих листов мало, ответ будет «данных недостаточно». Ты не получишь «скорее всего», «по ощущению» или фамилию, которая удобно встанет в твою версию.
— Честное «недостаточно» сэкономит мне ложный шаг.
Даша хмыкнула и протянула руку.
— Все любят недостаточность, пока она не мешает любимой разгадке. Показывай.
Глава 3
Двенадцать медицинских листов должны были либо убить красивую версию, либо дать ей тело. Я снял пломбу с разрешённого отделения и достал пакет: протокол, чёрно-белые снимки глазного дна, два среза компьютерной томографии, таблицу лабораторных показателей и копию кардиограммы с закрытыми персональными полями. На каждой странице стоял номер запроса, поперёк шла синяя полоса: материал нельзя использовать как самостоятельное экспертное заключение.
Даша приняла пакет, но клапан оставила закрытым.
— Фотографии на твоём телефоне сохранились?
— Бирюк заставил удалить при нём. Здесь двенадцать учтённых листов, вернуть должен каждый.
Она кивнула на второе отделение рюкзака.
— А в другом чехле что?
— Блокнот Аркадия и копия осмотренного письма. К мотиву они относятся, к физике смерти пока нет. Мы не смешиваем почерк с тканями.
— Уже лучше, чем я ожидала.
Даша не открыла пакет и не отвела взгляд.
— Даже с разрешением ты просишь меня выйти за обычную роль практикантки. Термины я объяснить могу. Официальный вывод даёт эксперт, назначенный постановлением. Между этими вещами лежат чужая медицинская тайна, моя ротация и фамилия человека, который умер десять дней назад.
— Понимаю. Поэтому прошу отделить данные от чужой трактовки и принёс копию, а не предложил залезть в систему. Если консультация создаёт риск для тебя, отказывай. Я унесу пакет.
— Красиво разрешаешь отказаться. Что сделаешь потом?
— Верну всё Бирюку и потребую официальную повторную экспертизу. Потеряю сутки или двое, возможно, усадьбу раньше. Но твоё согласие в этот срок не включу.
Она смотрела, проверяя, не спрятал ли я давление в упоминании дома. Я оставил рот закрытым. Цена принадлежала мне; заставить Дашу заплатить ею вместо меня было бы самым быстрым способом потерять право просить ещё раз.
— Тогда встречная обязанность будет точной, — решила она. — Ты не цитируешь меня как эксперта и не называешь объяснение готовым диагнозом. Найдёшь противоречие — несёшь Бирюку как основание для официальной проверки. Завтра после занятий помогаешь поднять обезличенные карточки осложнений после ментального воздействия за последние три года. Руками. Их сорок семь, а руководитель считает, что практиканты питаются электричеством.
— Сорок семь карточек за один разговор?
Даша взялась за пакет и отступила к шкафу.
— Можешь уходить. Сомова ещё не успела заскучать по твоему барсуку.
— Принимаю сорок семь.
— Тогда можешь остаться.
Она развернула протокол на свободной части стола, усилила рабочую лампу и пододвинула коробку тонких прозрачных файлов.
— Каждый лист после чтения возвращаем в свой чехол. Номера в конце сверяем вместе. Ты ничего не перекладываешь без моей руки.
Даша начала с титульного листа. Документы двигались слева направо только после того, как она проверяла подпись, время и номер. Я знал такую работу: быстро истину находят в плохих сериалах. В лаборатории сначала выясняют, кто смотрел тело, когда взяли материал, совпадают ли номера и имел ли автор право видеть то, о чём написал.
— Фамилию эксперта запомнил?
— Руденко. Илья Семёнович, штатный эксперт Инспекции.
Она подняла глаза поверх листа.
— Только что говорил, что специально не запоминал.
— Ты убедительно объяснила, почему стоило вспомнить.
— Удобная у тебя память.
— Рабочая. Удобная сохраняла бы только приятное.
Даша сверила время первичного осмотра со временем вскрытия и записала на отдельном листке два числа. Лист оставался её черновой арифметикой, к материалам дела отношения не имел.
— Тело обнаружили утром, вскрытие начали через семь часов. Температура помещения есть, посмертные изменения описаны. Для начала терпимо. Дай снимок пальцев.
Я назвал номер нужной страницы. Даша сама вынула её, поставила настольную лупу и рассмотрела подушечки большого, указательного и среднего пальцев правой руки. Потом развернула снимок к лампе.
— Эксперт написал: «термический ожог второй степени, вероятно возникший при неконтролируемом выбросе во время экстренного вызова». На каком признаке кожи держится слово «вероятно»?
— Тело лежало возле Печати Допуска, пальцы были обожжены.
— Это место и обстоятельство. Я спрашиваю про реакцию тканей.
Я перечитал абзац под фотографией.
— Тогда ответа здесь не вижу.
— Потому что его почти нет. — Даша провела ногтем вдоль строки, не задевая изображение. — У живого человека сосуды отвечают на ожог: появляется отёк, красная кайма, пузырь с белком в жидкости, воспаление в глубине ткани. После смерти поверхность темнеет и сворачивается, но организм уже не защищается. Здесь края ровные, ткань сухая, пузырей эксперт не описал. Гистологию брали, однако результат в вывод не перенесли. Смотри приложение: «лейкоцитарная инфильтрация по краю повреждения не выявлена».
— Переведи для человека, который прогуливал биологию ради слежки за бухгалтером.
— Тело не успело ответить на ожог. Повреждение возникло прямо перед смертью, когда реакция ещё не развилась, либо уже после. Разницу дают микроскопия и время. Эксперт микроскопию имел, а причину написал так, будто почерневшие пальцы сами рассказали ему про вызов.
Холод под рёбрами появился раньше мысли. Чужая небрежность дала трещину, через которую в дело вошла новая возможность.
— Значит, пальцы обожгли после смерти.
Даша подняла указательный палец между мной и снимком.
— Стой. Ты получил две возможности и выбрал удобную. Я сказала: повреждение не показывает нормальной прижизненной реакции. Для фразы «после смерти» нужны оригинальные стёкла, глубина коагуляции и мнение судебного гистолога. Пока у тебя основание подозревать посмертное нанесение. Глагол «доказал» хранится в другом шкафу.
— Принял границу. Сам сорванный вызов мог оставить такой рисунок?
— Забудь учебные плакаты с красивыми кругами. Во время срыва человек хватает по-разному, отдёргивает руку, теряет сознание. Рисунок бывает любым. Важнее другое: протокол не описывает повреждения глубже кожи, на ладони ожогов нет, следов судорожного сжатия предмета тоже. Три подушечки словно прижали к одной горячей плоскости. Чтобы получить такую картину в момент вызова, Аркадий должен был умирать очень дисциплинированно.
— Он дисциплиной не отличался.
— У тебя сейчас характеристика человека, у меня кожа. Слои держи отдельно.
Она вернула фотографию в прозрачный файл и придвинула кардиограмму. Полосу сняла бригада после обнаружения тела: почти ровная линия с редкими помехами подтверждала только, что реанимацию начали поздно.
— «Остановка сердца» — итог, а не причина смерти, — сказала Даша. — Сердце останавливается у каждого умершего. Здесь должны назвать механизм: инфаркт, смертельную аритмию, травму, отравление, тяжёлый обменный сбой. Коронарные сосуды свободны, тромба нет, старого рубца на сердечной мышце нет. Калий нормальный с поправкой на время забора, обычная токсикология чистая. Резкое нарушение ритма возможно, но документ не отвечает, что его запустило.
— Сорванный вызов мог?
— Мог. Как сильный страх, приступ, удушение, удар по голове, врождённая электрическая нестабильность сердца. Некоторые лекарства не попадают в стандартную панель. Список длинный. Медицина не печатает имя убийцы. Иногда она только убирает одну красивую легенду и оставляет тебе несколько некрасивых.
Рука потянулась к рюкзаку, где лежал блокнот Аркадия, и остановилась на ремне. Я сам попросил Дашу о точности. Торопить специалиста, пока он ещё не закончил, значило бы требовать удобства вместо неё.
Даша положила рядом снимок глазного дна и таблицу вскрытия. Под лампой проступили два бледных круга сетчатки с мелкими тёмными точками.
— Вот что меня беспокоит сильнее. Точечные кровоизлияния на сетчатке обоих глаз и мелкие субарахноидальные кровоизлияния. Крупного разрыва сосуда на томографии нет, травмы черепа нет, шея цела, длительное удушение эксперт не описывает.
— В заключении их связали с сердечной недостаточностью.
— Связали словами. Где физический мост? Резкий подъём давления мог повредить мелкие сосуды. Сильный судорожный приступ мог. Короткое кислородное голодание тоже. Тело могло пережить предельную перегрузку вегетативной нервной системы: выброс гормонов стресса, скачок давления, срыв ритма. Это обычные процессы. Дар способен их вызвать, но прибор увидит кровь, давление и повреждённый сосуд. Сам дар на снимке не лежит.
Она постучала ногтем по двум строкам лабораторной таблицы.
— Лактат повышен. Ферменты мышечного стресса тоже. Перед остановкой сердца тело работало на пределе. Но цифры не говорят, кто довёл его до предела. Бег, удушье, приступ и сопротивление чужому ментальному нажиму могут дать похожую часть картины.
— Значит, ментальное воздействие подходит.
— Среди нескольких причин, — Даша придвинула толстый справочник и раскрыла раздел об осложнениях человеческих Путей. — На ротации я видела троих после незаконного ментального принуждения. У женщины лопнули капилляры в глазах и сутки держалось давление. У мужчины началась аритмия. Третий перенёс судороги. Ни на одном снимке прибор не написал «менталист». Историю воздействия установили показаниями, обстоятельствами и признанием нападавшего. Медики лишь подтвердили, что повреждения с этой историей согласуются.
— С историей сорванного вызова Аркадия они согласуются хуже?
Даша вернулась к снимку пальцев, снова проверила приложение с гистологией, затем сопоставила две строки лабораторной таблицы. Вопрос заставил её пройти весь путь заново, а не ответить из памяти.
— Хуже. Для заявленной версии здесь мало живой реакции на ожог и телесной картины самого срыва. Зато есть сосудистая и нервная перегрузка, которую автор заключения назвал, но не объяснил. Я бы потребовала повторную судебную экспертизу. Отдельно спросила бы о времени ожогов и возможном воздействии на центральную нервную систему.
— За этим я и пришёл.
— Тебе всегда нужно больше, чем обещает первая фраза.
— Профессиональная деформация.
— У профессионала хотя бы лицензия есть.
Удар лёг точно. Я принял его кивком.
— Поэтому вопрос подпишет Бирюк. Я принесу ему основание.
Защитная жёсткость в её лице ослабла. Ладонь всё равно осталась поперёк документов, отделяя их от моего рюкзака.
— Записывай тремя строками. Первая: характер повреждений пальцев плохо согласуется с прижизненным ожогом при сорванном вызове; вопрос о посмертном происхождении требует отдельной гистологической оценки. Вторая: остановка сердца названа итогом, причина не установлена. Третья: микрокровоизлияния вместе с признаками острой вегетативной перегрузки совместимы с интенсивным воздействием на сознание, но сами его не доказывают и не отличают от нескольких других острых состояний.
Я записал каждую строку на отдельном листе, затем прочитал Даше вслух. В третьей фразе поймал себя на слове «указывают».
— «Совместимы» оставь, — она сразу коснулась карандашом ошибочного глагола. — «Указывают» зачеркни. Указывает палец. Данные ограничивают круг объяснений.
Я перечеркнул слово одной линией, сохранив его видимым.
— Тогда ищем человека, который способен перегрузить нервную систему и потом изобразить сорванный вызов.
— Ты ищешь. Я показала, почему прежнее объяснение нуждается в повторной проверке. Не назначай мою осторожность соучастником своей версии.
— И всё-таки менталистика?
Даша выдохнула, посмотрела на закрытую дверь и заговорила тише. За стеной Фыр влажно вылизывал лапу, Сомова перелистывала журнал; в лаборатории остались гул вентиляции и её низкий голос.
— Интенсивное ментальное принуждение — рабочая гипотеза. Сильная, если у тебя есть отдельные основания считать, что Аркадия заставляли замолчать. Но сила воздействия не записывается в крови именем человека. Попытка внушения, сорвавшаяся из-за паники и сопротивления, может дать ту же телесную цену, что намеренная атака.
— Мне нужна формулировка, за которую завтра не будет стыдно перед Бирюком.
— Тогда говори без украшений. Смерть Аркадия совместима с острым воздействием на центральную нервную систему незадолго до остановки сердца. Ментальное принуждение человеческим даром объясняет находки лучше простой версии сорванного вызова. Повреждения пальцев могли нанести отдельно ради инсценировки, однако время обязан установить повторный эксперт. На этом точка.
Я записал дословно. Осторожная фраза весила больше готового обвинения: каждое слово отмечало предел, через который Даша не позволила перепрыгнуть.
— Спасибо.
Она собрала листы в стопку, проверила номера сначала сверху вниз, потом в обратном порядке и прижала тяжёлой подставкой для штатива.
— Благодарить будешь после следующего отказа. Сейчас ты попросишь список людей с подходящим даром.
— Попрошу.
— И не получишь. Медицинская специализация не даёт мне права раскрывать чужие аттестации. К тому же список станет ложью в момент составления: один скрывает дополнительную подготовку, другой способен на сильный разовый выброс, третий официально числится менталистом, но за десять лет не заставил бы кота слезть со стула.
— Фыр подтверждает, что кот — трудная цель.
Даша прислушалась к влажному чавканью за дверью.
— Фыр сейчас вылизывает лапу и не уполномочен оценивать котов. Его мнение подождёт.
Я слышал то же и не стал спорить. Вместо списка фамилий требовался наблюдаемый навык.
— Тогда сузим круг не по именам, а по возможностям. Какое умение могло оставить такую картину?
— Нужен человек, способный управляемо давить на сознание и вызвать тяжёлую реакцию тела, — сказала Даша, удерживая ладонь на раскрытом протоколе. — На учебных дуэлях прямое принуждение запрещено, поэтому старшие иногда маскируют давление внутри проявления: сбивают внимание, подсовывают ложный шаг, заставляют противника дрогнуть в нужную секунду. Это определяет навык, Матвей. Намерение по такой картине не читается.