Над маковым полем

Ёжики в тумане

Купидон устаёт маяться в поезде. Уши сворачиваются в трубочку при одном только упоминании о пирожках – так часто их разносят, крича:

– Пирожки с картошкой!

Или:

– Пирожки с капустой!

Или:

– Пирожки горячие!

Дали хоть и брал себе эту опасную выпечку и отзывался о ней довольно лестно, Купидон не находит в себе храбрости поступить по его примеру. Его гурманский вкус тоньше этого. Его желудок нежнее. Его кишки привередливее. Купидону нравится есть то же самое, что ест Мэрилин. Она безукоризненна. Она его bestия. Её крапчатые карие глаза схожи с перьями хищного ястреба. Её иголочки-ноги обретают упругость и форму. Его крошка прекрасна. Его бэби капризна и мила. Его малышка – его малышка.

Совсем не вскоре сообщают о том, что поезд близок к назначенному пункту. Проводники просят запаковать чемоданы и приготовиться к выходу. Все возбуждены и радостны. Даже Дали перестаёт крутить йо-йо, а Андерсен забываться в книге.

– Супер-супер-супер! – визжит Монро, подбегая к окну и вглядываясь в пейзаж.

Красивые светлые здания ажурными салфетками окружают сетчатого питона, грохочущего и делающего знаменитое «чу-чух».

– Офигительная архитектура! – обнимает её Купидон.

– Великолепные арки! – соглашается его нимфетка.

– Чувствуешь, замедляемся? – из ниоткуда воплощается Лох, дыша в шею готического ангела.

– Именно, дорогуша, – любезно отзывается тот.

Андерсен убирает синий мусорный пакет, привязанный к столу, проверяет, не забыто ли что, и хрипит под котомками, выставляя их в коридор.

– Смотри не пукни, – насмехается над ним Мэрилин.

– А ты кошечка с коготками, – воркует Купидон.

Спустя несколько минут могучая машина тормозит и, в последний раз по инерции качнувшись, замирает.

– Прибыли! – аплодирует Дали, и остальные чудаки подхватывают его овации.

Проводники занимают свои позиции и начинают выпускать народ, обмениваясь любезностями и приятными пожеланиями. И вот десять восклицательных знаков ступают на владивосточную землю.

– Здесь даже дышится по-другому! – ахает бескрылый ангелок, и пятеро бродяг надолго зависают, смакуя каждый миг.

Они не спешат изведывать окрестности. Они просто наслаждаются настоящим и, динамично двигаясь, плывут навстречу впечатлениям. Мэрилин настраивает камеру, уже готовая щёлкать всё подряд. Фиксировать Приморский край. Увековечивать сушу, отгрызенную морем. Дали находит карту в телефоне и, раздвигая пальцами экран, читает названия улиц. Для ориентации. Улица «Морская». Улица «Алеутская». Улица «Тигровая». Красивые названия улиц. Совсем рядом бухта «Золотой рог». И совсем рядом гигантская клякса солёной воды. Вдали маячит аккуратные многоэтажки и новостройки. По дороге мирно ползут цилиндры легковых машин. Духоты нет. Есть только пышный, словно омлет, туман и кучные облака.

– Ну как? Кентавры отличаются? – весело спрашивает Андерсена Лох.

В ответ тот усмехается и водружает на себя рюкзак. Робко и несмело ёжики в тумане пробираются сквозь его зыбкую завесу по асфальтной крошке. Заглядывают в первый попавшийся продуктовый магазин и запасаются провизией на пару-тройку дней. Лох кладёт в корзину кильку, обжаренную в томатном соусе, Мэрилин – йогурт, Дали – «Доширак», Купидон – плавленый сыр «Хохланд». Андерсен покупает сосиски, хлеб и прочую снедь. Конечно, покупки истощают их общий кошелёк, но друзья не слишком заморачиваются по этому поводу. Недаром говорят, что главное – не количество, а качество жизни.

Владивосторг

Андерсен добровольно отселился от друзей и прекрасно провёл время в уединении с книгой и Умберто. Но со вторых суток его соседкой стала молодая мамочка с двумя маленькими детьми, которые постоянно возились, звонко смеялись, бегали и доконали его вопросами. Женщина выглядела усталой, но вполне счастливой. Вела она себя спокойно, общалась вежливо, но часто жаловалась на плохое оснащение вагонов. Её злили слабые розетки и грязные биотуалеты. Андерсен внимательно кивал на её ворчанье, но сам не заморачивался по этому поводу. Поездка в стиле «всё выключено» лишь сильнее разжигала приключенческий дух и обостряла ощущение свободы. Бегства на волю. Полной отрезанности от цивилизации. К тому же днями юноша отсиживался в купе приятелей, где они травили байки и делились пазлами детских лет. Конечно, ему приходилось снисходительно относиться к едким шуточкам Мэрилин. Парень усердно повторял себе, что обидчик вытесняет свои комплексы на другого человека, и потому лишь мягко улыбался в ответ.

Когда их десятиглазая команда сошла с поезда, её окружил сырой воздух, заряженный солью и лёгкостью. Холмистые просторы расстелились перед взглядом, как только они покинули вокзал и запаслись продуктами на ближайшие дни. Время на три часа убегало вперёд, но парень не хотел его догонять. Он хотел путешествий, какие описывал Пауло Коэльо и Харуки Мураками. Хотел беззаботного полёта души. Без границ. Без правил. Без графика и цели. Пожалуй, умение так жить – высшая форма искусства.

Чем дальше леди и джентльмены идут, тем дома становятся реже, трава выше, а солнце теплее. Асфальт сменяет песчаная тропа, где-то под ногами стрекочут цикады и кузнечики. Мэрилин уже, наверное, сообразила, что выбрала не самый подходящий наряд, и когда подворачиваются её тонкие, словно петербуржский Лахта-центр, шпильки, гневно шипит на своих попутчиков:

– Связалась с этими дураками на свою голову! Недоноски без гроша в кармане!

– Скоро ты изменишь своё мнение, – обещает неунывающий Купидон.

И он прав.

Спустя несколько сотен вращений йо-йо пятёрка сыщиков набредает на безлюдный пляж с серо-жёлтым песком, на котором нагреваются каменные плиты. Над синей морской гладью высятся утёсы цвета печенья, вода у берега отливает изумрудным абсентом. Чуть дальше кипит белая кучерявая пена, и краснокожее солнце светит так ярко, что, когда закрываются глаза, веки кажутся жёлтыми, а жизнь прекрасной.

– Потрясающе! – ахает блондинка, поднимая телефон и фотографируя пейзаж.

– Это и вправду очень, очень потрясающе… – отзывается Андерсен.

Он восхищается морем, словно Бродский Оденом. Словно Верлен Артюром Рембо. Оно больше Фарада. Оно страстно целуется с горизонтом. Оно раздольно и независимо. Где-то на земле просыхают свинцовые лужи. Где-то грудится охровая глина. Умберто с вдохновением слагает хайку:

«Море мерцает

Изумрудным изюмом.

В нём мир и мюзикл».

Они стоят на краю сухого исполинского камня, и дух замирает и концентрируется где-то внизу живота клубком дрожи. Путники, широко разинув рты, зависают и не могут отвести глаз. Но вскоре идиллию нарушает сиплое предложение Дали.

– Айда прыгать вниз! – зазывая, гаркает он.

– Ещё чего! – возмущается Монро. – Там мелко, мы разобьёмся, балбес очкастый! – резонно замечает она.

– Тогда спустимся к самой кромке воды, – шепчет Лохматый, и товарищи принимаются искать спуск.

Он хоть и находится, но довольно крутой. Двигаться по заросшему откосу, да ещё и с чемоданами, оказывается труднее бега с препятствиями. Упругие ноги нащупывают устойчивые булыжники, опирались на них и осторожно ступают дальше. К счастью, никто из неопытных дикарей не сворачивает себе шею и не выворачивает лодыжку.

– Расположимся здесь, – командует Купидон, роясь в сумке.

Даже Мэрилин не причитает о неудобстве и твёрдости. Все, как по свистку, бросают одежды и гурьбой устремляются к лазурной кайме. Ласковая прохлада льнёт к босоногому юноше. Солёные языки омывают иссини-белые стопы, и те пронзает ледяной дождь мелких иголок. Лохматый ёжится рядом, Мэрилин нерешительно красуется на песке, демонстрируя своё нижнее бельё, и только Дали отважно продвигается вглубь. Глубоко вдохнув, за ним следует Купидон. Третьим осмеливается Андерсен. На берегу остаются лишь Мэрилин и Лох, и оба не могут терпеть поражение, и оба не готовы погружаться. Молчаливая борьба продолжается до тех пор, пока Купидон не обрызгивает парочку жидкими осколками, и та не визжит в унисон.

– Хватит!

– Перестань!

– Не трусьте! Водичка опупительная! – дразнит их намокший ангел.

Не дождавшись ответа, блондин ловит обоих за запястья и тащит в пучину. Худющие ребята извиваются, вопят и хохочут, распыляя веселье, а Дали и Андерсен устраивают им водяной салют, и, в конце концов, их друзья укрываются под жидким одеялом, спасаясь от брызг. Когда они выныривают, тяжёлые от влаги волосы облепляют лица, а макияж Мэрилин рассыпает блёстки по щекам и подбородку.

– Я тебе устрою! – отплёвываясь, кричит она и бросается мстить своему кудрявому принцу.

Вскоре уже все вовлекаются в игру, не беспокоясь о мерах безопасности. Их сердца заливает щенячий восторг. Ничего, кроме моря, не существует в их личном мире, и глупые печали тонут в гаме радости. Виртуальная реальность не идёт ни в какое сравнение с природой. Наркотики перестают манить. Серая жизнь наполняется красками. Калории больше не заботят хрупкую девушку. И классические романы не могут украсть счастье. Не могут погрузить в уныние. Не могут посеять семена апатии.

Когда губы темнеют, а на подушечках пальцев пролегают морщины, друзья мчатся на берег. Суетливо вытаскивая полотенца и вытираясь по очереди, они всё ещё лопаются со смеху. Потом Купидон расправляет на земле авокадовое покрывало, и все с удовлетворением усаживаются по-турецки.

– Чудно! – констатирует Андерсен.

– Ух, я голоден, как чёрт! – облизывается Дали и лезет в рюкзак. Оттуда он вынимает купленные сосиски и хлеб. – Кому бутерброд? – задорно спрашивает парень, и остальные пацаны тянутся к угощению. Андерсен всухомятку жует импровизированный обед и наслаждается лёгким ветерком. Море с шумом выплёскивает волны на сушу, а затем втягивает их обратно. И очень приятно дышать с ним вместе. Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вдох…

Мэрилин попивает водичку и поглощает творог. Купидон пытается загорать, а Лохматый с ним разговаривать.

– Для изготовления шипучих бомбочек нужна половина чашки морской соли, – бормочет он.

– Как познавательно, – зевает Купидон.

– Так же надо добавить полтора ложки миндального масла и половину ложки кокосового. Интересно, здесь найдётся кокосовое масло? – не унимается Лох.

– Пожалуй, – кивает кудрявый юноша.

– А как ты думаешь, солёная вода поможет избавиться от угрей? – размышляет Лохматый.

– Попробуй, – равнодушно отвечает Купидон.

Закат юнцы провожают, стоя в одних трепыхающихся рубашках и пуская по волнам моря блинчики. Но как только солнце макает свой бок в Посейдоново пузо, все прекращают веселье и отдаются созерцанию. Левиафан, словно косточку, проглатывает алый гранат, и над его поверхностью остаются лишь карминовые штрихи. Постепенно краски сгущаются, а небо покрывается веснушками звёзд.

– В созвездиях я не силён, но не упущу возможности полюбоваться их узорами, – по-книжному изрекает Андерсен, и группа бродячих сорванцов укладывается на одноразовую кровать – Купидон постарался создать максимально пышную перину, но в лопатки всё равно упираются угловатые камни. В гости к Умберто сразу приходит сказка о принцессе на горошине.

– Что ж, давайте делиться парейдолическими иллюзиями, – говорит Дали, и его слова вызывают новый взрыв хохота.

– Я вижу пятна Роршаха, – склоняя голову к плечу, произносит Лох.

– А я свадебное платье, – вздыхает Мэрилин.

– А я различаю корону, —щурится Дали.

– Успокойся, нам точно не грозит коронация, – поворачивается к нему Андерсен, – для этого мы слишком обычные и простые люди.

– А я вижу будущий логотип «Арт-попы», – целует свою bestию Купидон в её аккуратные флоксовые губки.

Уютное кафе

Наверное, жить вдвоём с Купидоном в бунгало у моря, рисовать эскизы и продавать свои идеи – лучше всего на свете. Да просто жить с Купидоном! Неважно где. Я готова быть с ним хоть в шалаше, хоть на голой земле под звёздами, хоть в заплёванном общежитии. С ним я вижу прелести во всём. Даже грязная туалетная бумага пахнет ромашками. Даже сахар не превращается в грозную Сахару. Как же приятно ощущать себя любимой и слабой девушкой! Как же сладко помогать и поддерживать моего пупсика! Скоро он будет изготавливать коктейли, а я буду дегустировать каждый напиток. С орехами. С мёдом. С манго. С танжерином. А он будет оценивать мои рисунки. Искать спонсоров и тех, кто сможет раскрутить проект. Когда мы встанем на ноги – непременно поженимся. В кои-то веки будущее обещает успешную и беспечную жизнь.

Первую ночь в неизведанном городе мы проводим на побережье под рокот волн. Мой мальчик согревает меня и шепчет на ушко ласковые слова. Твёрдые комки глины врезаются в кости, но эта ерунда не отвлекает меня от ангельского лика суженого. Всё идеально. Только мне приходится отказаться от косметики и каблуков. И согласиться на рискованное питание. И терпеть троих чудиков. И мучиться с гигиеной.

Но, застигнутая рассветом, понимаю, что оно того стоит. Перламутровый воздух просвечивают лучи солнца. Озарённое небо кажется лёгким и ярким. Свежее дыхание бриза наполняют душу покоем. Вокруг тихо, словно в омуте, и только редкие крики чаек разрезают безмолвие.

Дивно потянувшись, смотрю по сторонам. Дали ещё храпит. Купидон тоже гуляет по закоулкам сна. Лох тонкой чёрточкой маячит вдалеке. Андерсен скребёт в тетради. Я предпочитаю ещё погрубиться (ибо нежиться на жёсткой земле попросту нельзя) и неспешно пофантазировать о нас. Полюбоваться будущим баром. Полистать будущие журналы с моими брендами. Примерить будущие платья. Но вскоре надо мной вырастает щуплая тень Лохматого. К его мокрым стопам прилипает песок, а с длинных волос стекает аква. Наш спортивный мальчик запыхается и улыбается, как Джефф Убийца.

– Пробежался по пляжу, а потом быстро искупнулся, – сообщает он. Я с кряхтением отрываюсь от покрывала и поднимаюсь на ноги. Затёкшее тело болит и требует разминки. Хрустит каждый сустав.

– Проклятье, – комментирую я и открываю свой фиолетовый чемоданчик.

Достаю щётку и пытаюсь разодрать спутанную причёску – в отличие от Лохматого, я дорожу своей шевелюрой. Затем чищу зубы. Полощу рот «Святым источником» из бутылки, не смущаясь недоумевающих зрителей. Мицеллярной водой и ватным спонжем стираю размазанные тени и тушь. Накладываю свежий мейкап.

Когда наши совы просыпаются, мы разбиваем завтрак. Конечно, не кофе в постель и не глазунья, как в английских фильмах, но тоже довольно романтичный перекус. Парни ещё носятся к морю, прыгают в его глаз, плещутся и резвятся, как малые дети, а потом, дрожащие, обсыхают и мочат наш лежак. Я же мирно рисую расклешённые спереди брюки. Продумываю футболку в стиле манги.

– Ммм, – прекращает жевать Дали, – подпиши сверху «Микс из комиксов», – просит он, – чтобы не забыть.

Послушно добавляю слоган и возвращаю лист в альбом с лебедем. Берусь за новаторский замысел, но очень скоро мне наскучивает это занятие.

– Купидон, – зову я, – а кто хотел познакомиться с городом? Кто хотел отведать азиатскую кухню и всё такое? – с намёком спрашиваю. – Не пора ли нам уже выдвигаться на исследования Владивостока? – поднимаю бровь.

– Абсолютно права, май бэби, – обтряхивается Купидон.

Как же легко манипулировать моим голубком!

– Ты у меня лучший! – складываю губки бантиком и чмокаю его в щёку.

На щеке остаётся бледно-розовый след, напоминающий две дольки мандарина.

– Всё, май френдс, – натягивает шорты блондинчик, – собираемся. Не будем же мы целую вечность здесь пропадать! Совершим небольшую вылазку. Что-то вроде экскурсии. Вечером вернёмся обратно, если не посчастливится найти халявное жильё, – распевает он.

– Угу, – лениво встаёт Дали.

Андерсен присоединяется к нему. Лох один всё ещё трёт лоб морской водой и задерживает нашу команду.

– Эй! Сколько можно! – кликаю я. – От прыщей тебя всё равно ничто не избавит! Это твоё клеймо, – громко говорю, а про себя добавляю: «И Купидону ты никогда не станешь симпатичен». Лох угрюмым пёсиком натягивает майку с принтом «Rock», шагает в шорты и сворачивает подстилку. – Довольно оперативно, – ехидно хвалю его и, надев вьетнамки, забираюсь на холм.

Купидон подхватывает мой чемодан, Лохматый натягивает на плечи растрёпанный рюкзак, а Дали – дорожную сумку. Миниатюрным караваном мы бредём куда глаза глядят, параллельно делая селфи и озвучивая свои ожидания. Дорогу я совершенно не запоминаю, ибо не женское это дело. Говорят, что у людей есть несколько типов мышления. Одно из них – пространственное. Так вот, не смейте требовать этого мышления у девушек! Максимум, что они смогут возобновить в памяти – это вывеску с рекламой колготок. И то только потому, что на плакате изображена более сексуальная стерва. Однако у меня есть веское преимущество. Назад я всё равно смогу вернуться, так как в телефоне у меня отщёлкан пошаговый отчёт. Последняя себяшка снята на фоне миленького кафе с грифельной меловой доской, на которой умещаются названия блюд и цены на них. Внутри заведения скромно, но уютно, словно в песне Ёлки «Прованс».

– Устроимся здесь, – говорит Андерсен, помечая стул рюкзаком.

На столиках расположены мятные ромбы скатертей, на краю лежит папка с меню.

– Ну что ж, – слюнявит палец Лохматый, – полакомимся восточной кухней. Что нам предлагают? Пян-се, – читает Лох.

– Онигири, – читает Лох.

– Лагман, – читает Лох.

От его монотонного голоса тянет блевать или, в лучшем случае, спать.

– Рамён, – читает Лох.

– Темаки-суши, – читает Лох.

– Макидзуси, – читает Лох.

Это пакостное создание коверкает слова и поднимает ком раздражения в груди.

– Хосомаки, – читает Лох.

– Горячие роллы, – читает Лох.

– Ух, а здесь есть Wi-Fi! – восхищаюсь я, бестактно прерывая ведущего.

– Короче, – недовольно прекращает Лохматый, – я выбираю онигири. Мне не терпится узнать, что это такое.

– Отлично! Я заказываю лагман, – говорит Андерсен.

– Ставлю на рамён, – откладывает меню Дали.

– Ребят, мы столько не съедим, – смеётся Купидон, – поэтому я ничего не буду заказывать. Вы уж поделитесь со своим паинькой, – улыбается он.

Спустя пару минут к нам подходит рыжеволосый официант. Мысленно я ликую, что нас будет обслуживать слащавый молокосос, а не какая-нибудь красотка с грудью-батутом. К его пиджаку приколота золотая табличка с фамилией. Этакий бейдж. «Хелпов» написано на нём. Галантный слуга без навязывания записывает наш заказ и удаляется.

– Приятный молодой человек, – вслух произносит Андерсен.

– Два сапога пара, – фыркаю я, смотря в окно.

– Ваш рамён, – оповещает тот самый Хелпов.

– Преблагодарю, – кисло отвечаю.

Вместо привычных ложек или вилок подают палочки, и я с любопытством пытаюсь освоить причудливый прибор.

– Вот так, – показывает Купидон.

– Тьфу ты! Все пальцы сломаешь! – кривлюсь я, и все начинают ржать. – Чего смешного? – обороняюсь, но созревающий скандал прерывает официант с подносом.

На одной тарелке размещаются рисовые треугольники, завёрнутые в водоросли нори, а в другой – соломенная лапша с мясом.

– У-у, нажрёмся! – потирает ладони Дали. Ещё бы салфетку на шею повесил.

– Соблюдай правила этикета, – кошусь я в его сторону.

– Кто бы говорил, – безобидно отвечает Дали.

Я лишь качаю головой, давая понять, мол, безнадёжный случай. Между делом замечаю, что, кроме нас, в зале никого нет. Музыка не заполняет тишину, и пустота слегка напрягает.

Хелпов

Андерсен сидит в чистом опрятном кафе с мятными скатертями, потягивает ячменный чай и пристально следит за официантом. Чудаковатый он какой-то. Чем-то смахивает на инопланетянина. Брючной костюм делает его высоким, а лоснящиеся волосы, залитые лаком, блестят, как сердолик. Его внешность не характерна для здешних мест. Что-то магнитом толкает парня подойти к нему и познакомиться поближе. Но что? И почему? Видимо, подсознательно нечто цепляет внимание юноши, да Умберто не желает сталкиваться с неприятными фактами. Но Андерсен определённо знает, что не упустит шанс увидеть спрятанное. Расшифровать все коды Умберто. Признаться себе в потайных мыслях.

– Я отойду в туалет ненадолго, – рассеянно бросает он.

– Мог бы не уведомлять, – смеряет его презрительным взглядом Мэрилин, но Андерсен уже далеко.

– Предобрый день, – здоровается он, но Хелпов не удосуживается ответить на любезность. «Второй Джером Сэлинджер», – думает Андерсен. – Я хотел бы побеседовать с вами, – вежливо произносит он. – Вы производите впечатление загадочного типа. Гостя из будущего, что ли, – топорно продолжает парень. – Я надеялся, что вы поможете мне, – теряя надежду, всхлипывает он.

– Так тебе нужна помощь? – наконец, откликается Хелпов, словно только что включённый робот.

– Ну, вообще-то я просто хотел обсудить мучающие меня вопросы, – неуверенно мнётся Андерсен.

– Тогда присядем в укромном уголке, – приглашает его официант. Две фигуры тихо проходят в малую комнату с приглушённым освещением, отчего все предметы кажутся светло-коричневыми. – Я слушаю тебя, – пододвигается сердолик.

Хоть он и улыбается, лицо его сохраняет серьёзность.

– Фух, – собирается с духом Андерсен, – видите ли, я…

– Можно на «ты», – отмахивается собеседник.

Он кажется довольно общительным и открытым чуваком.

– Видишь ли, – исправляется гость, – я не знаю, зачем делюсь такой мелочью с незнакомцем, но интуиция подсказывает, что лучше излить свою душу. Выговориться. Разделить тяжкую ношу. В общем, – теряется он, – я был неприметным депрессивным книгоголиком, пока не понял, что мировая классика пропагандирует и превозносит уныние. Хандру. Мировую скорбь. Скуку. Тогда я решил вместе со своими друзьями изменить литературу, но из этой глупой затеи ничего не вышло. Однако я не опустил руки, а продолжил настаивать на восстании. Я назло стереотипам боролся с ленью и грустью. Помогал друзьям. Все считают наркоманов и анорексичек, виртуалов и жертв насилия безнадёжными и пропащими людьми, но я упрямо доказывал обратное. Я чувствовал себя ужасно беспомощным. Каждый день меня преследовали сомнения, что война закончится поражением. Но по утрам я заставлял себя улыбаться и подбадривать товарищей. Верить в них. Наполнять их жизнь смыслом. И вот уже полгода мы дружим, путешествуем, занимаемся хобби и выручаем друг друга. То есть, я хочу сказать, что зависимость лечится. И что счастье возможно. Но по ночам мне снится сон, в котором я лечу над огромным маковым полем. И там, в этом поле, лежат десятки, сотни, тысячи спящих детей. А я лечу над ними всеми и ничем не могу помочь. Никак не могу разбудить. Я понимаю, что нельзя достигнуть массового счастья. Нельзя спасти сразу всех. Это наивные утопические грёзы. Главное – вытащить близкого из пропасти. Но удручающее положение на нашей планете не позволяет мне спать спокойно. Каждый раз, сталкиваясь на улице с подростком-курильщиком, моё сердце ухает в яму. Я всего лишь хочу спасать детей, но остаюсь бессильным. Остаюсь никем. Потому что псевдоискусство поражает всемирную пандемию апатии. И она заразна, – горячо шепчет Андерсен, словно уставший напуганный ребёнок. Его горло дрожит. Он так долго хранил всё в себе, что откровениям трудно прорваться наружу. Этакий психологический запор.