Ангелы и пионеры

Мечты партизан

Недалеко от Москвы есть дачный поселок с огромными заборами.

К самому огромному забору каждый вечер подъезжает черная машина с темными стеклами. Из нее выходит мужчина с незапоминающимся цветом волос. И судя по голосу, неженатый.

– До завтра, Славик, – говорит он водителю своим неженатым голосом и идет за забор, с портфелем в руке.

Мы ведем за ним тайное наблюдение. И ему от нас не уйти.

Мы тоже тут живем. Я живу в соседнем поселке, круглый год на даче, потому что у меня аллергический бронхит и в Москве мне вредно.

А Снежанка, Костик, Рамиль и Вика живут в военном городке неподалеку. Мы учимся в школе при военном городке, в шестом классе.

У меня, например, никого нет. Ни старших братьев и сестер, ни младших. А у них у всех есть, старшие…

И им всем предстоит ЕГЭ.

А он знаете какой страшный?

Вот в одной школе случай был…

Одна девочка не написала ЕГЭ по литературе. Она лоханулась на Пастернаке. Я даже не знаю, что это значит, но наверняка что-то очень страшное. И ей сказали: «У тебя плохой ЕГЭ». Это же вообще звучит как: «У тебя СПИД». Тогда она пришла домой, надела свое выпускное платье, легла на кровать и отравилась таблетками. Насмерть.

А в другой школе один пацан после ЕГЭ вообще… Вот его мама спрашивает типа: «Коля, ты что будешь на ужин – макароны с котлетками или тефтельки с рисом?» А он такой: «Вариант В».

А какой «В», если только «А» и «Б», в смысле – макароны или рис? Мама ему объясняет, а он свое: «Вариант В». С ума сошел, короче. Лечился долго потом…

А еще в другой школе пацан, вообще отличник, готовился как сумасшедший, пришел на ЕГЭ, как вынет из кармана автомат Калашникова, как пойдет из него – та-та-та-тат-а…

И когда его забирала группа захвата, он кричал младшеклассникам:

– Отомстите за нас! Вы маленькие, вам ничего не будет!..

Правда, мой папа говорит, что эти истории просто фольклор, устное народное творчество.

Ага, народное творчество… В той школе до сих пор дырки от пуль по всем стенам… И кишки с люстр свисают…

Так что теперь всё. Терпение лопнуло. Берегитесь, гражданин на машине с темными стеклами. Или не берегитесь. Потому что вам уже ничего не поможет. Мы знаем, кто вы.

Вы академик, который придумал ЕГЭ. То есть вы, конечно, не один его придумали, таких, как вы, там целая банда, но вы главный. Мы точно узнали. По фамилии. И по телевизору вас видели.

Пощады не ждите.

Мы – партизанский отряд беспощадных! Родители за нас, у них тоже этот ЕГЭ давно в кишках сидит.

Папа Снежанки обещал принести гранату. Он работает начальником в воинской части, и у него этих гранат просто девать некуда.

Пока он еще не принес гранату, мы кидаем за высокий забор разные предметы. Например, бомбы-вонючки. Мы их специально заранее готовим. Мама Костика научила, она повар. Режешь капусту и чеснок, кладешь в целлофановый пакет и держишь поближе к батарее два дня.

А еще в штабе мы обсуждаем, кто будет камикадзе, когда гранату наконец принесут. Сначала решили, что Рамилькин кот. Просто привязать к нему гранату и как следует метнуть за забор.

Бадыжжжь!..

Ха. Ха. Ха.

Но кота стало жалко.

Тогда придумали, что камикадзе станет двоюродная сестра Вики. Она подходит. Противная такая, маленькая и всюду лезет. Вот пусть и лезет в сад к врагу. Сразу двумя противными меньше. Удобно.

Короче, граната. Мы ее ждем.

А пока у нас нет гранаты, мы сидим в нашем секретном штабе и мечтаем…

Вот если граната не сработает, то он хотя бы испугается, а в это время мы все вместе перелезем через забор и налетим на него, собьем с ног, начнем колошматить чем ни попадя, выковыривать глаза, откручивать нос, рвать на куски и приговаривать: «Вот тебе, вот тебе, вот тебе за отравленное детство».

И тогда он попросит пощады, и взвоет, и взмолится: «Простите меня, дети. Я отменю ЕГЭ».

Тогда мы дадим ему телефон, чтобы он позвонил и отменил ЕГЭ, а потом все равно убьем. На всякий случай.

Так мы мечтаем и ждем, когда же Снежанкин папа притащит гранату и другие боеприпасы. У нас есть план, и мы его выполним.

А мой папа говорит, гранату бросать не надо. Говорит, скоро все само по себе станет очень хорошо. Скоро вообще школу отменят. Вместо школы будут обязательные курсы обходчиков газопроводов, ведь у нас в стране много газа, и надо, чтобы кто-то за ним присматривал. Чтобы другой кто-то его не украл через дырочку.

А зачем обходчикам газопровода Пастернак?

Папа у меня такой, всегда с надеждой смотрит в будующее…

Сказка

Для Димы

У одного короля подданные много путешествовали по белу свету. Это потому что мода была на кухню ихнюю и на массажи. Вот почти весь народ и ходил на отхожие промыслы в другие страны. А потом однажды они пришли к королю и говорят:

– В других странах всякие там президенты такие крутые: один на медведя ходит, другой машины дорогущие коллекционирует, у третьего семь жён и все красавицы, а ты что? Мямля…

Король стал думать.

Страна его была маленькая, один остров в теплом океане, всегда хорошая погода, цветы и птички. Медведей нет. Машины коллекционировать – места мало. Семь жён ему не нужны.

А в конституции у них было записано, что, в случае если король и народ недовольны друг другом, король может отпустить свой народ.

Утром король вышел на балкон своего дворца и сказал в микрофон:

– Идите все на фиг!

И народ ушел на катерах и моторках – туда, где президенты женятся, охотятся на медведей и гоняют на машинах, – готовить еду и делать всем массаж.

А король объявил кастинг нового народа и отсматривал кандидатов по скайпу, учитывая их традиции, народные промыслы, художества и кулинарию. Много в скайпе по этому поводу бедолаг из бывшего СССР толпилось… Про это даже несколько раз передавали по радио и по телевидению в воскресных новостях, в разделе «Курьезы» или «Невероятно, но факт».

И вот в деревне Очухлики на озере Дербалызь был один такой Митюня, с шилом кой-где. Дурак дураком, а нос по ветру держит. Узнал он тоже скайп королевский, взял девчат посимпатичнее, детишек потолковее, учительницу английского для перевода да и повел на пригорок. (Там лучше всего модем брал.)

А королю, после торжественного и вполне конституционного посылания своих подданных на фиг, было как-то не очень. Загрустил король. Смотрит, бывало, из окошка на океан, а у самого на сердце прямо крокодилы зубами клацают.

А тут Митюня с компанией – нажарили лисичек, сидят такие на пригорке, рассказывают, как у них в Очухликах рыбу ловят, как грибы собирают, какие по пятницам дискотеки, дети стихи читают, песни поют. Король им тоже – про океан, про своих рыб и про плоды морские. Подружились. И то веселее.

А еще, говорит Митюня королю, у нас умеют буянить до синих чертей.

– Это как же?

– Ну вот начинаем буянить, и буяним, и буяним, пока не увидим синих чертей, и они открывают нам тайны бытия.

– А можете показать?

– Нет. Не будем. И это в нас самое хорошее и ценное – что мы умеем буянить до синих чертей, но можем и не.

– Давайте ко мне! – решил король. – Будете мои. Полюбил я вас. Давно слышал, что русские хорошие, но что такие хорошие, даже представить себе не мог…

– Мы не просто русские, – поправил Митюня. – Мы очухлики. Уникальный малочисленный народ, еще не изученный толком мировой антропологической наукой. Мы от своей родины не откажемся. От лисичек своих никуда не уедем. Нету для нас на свете ничего краше рассвета на озере Дербалызь. А ты мужик неплохой, и вот тебе от нас бонус – есть тут по соседству деревня Удальцы, так ты с ними ухо востро держи. Во-первых, никакие это не Удальцы, это их переименовали. Настоящее название деревни – Головорезово. Но это еще полбеды. Ни удальцов, ни головорезов там нет, одни бабы, злющие и глупые. Ты с ними не связывайся, если по скайпу звонить начнут. Даже вот трубку не бери. Они тебе все королевство по камушку разнесут. Океан запоганят, в войну тебя ввяжут, разорят. Ты мужик хороший, вот мы тебя и предупреждаем. Хочешь, к нам приезжай, у нас как раз председателя сельсовета надо выбирать. Мы выборы намухлюем, комар носа не подточит.

Король обещал подумать. Так с тех пор и переписываются. Даже посылки шлют. Очухлики королю сушеных грибов связочку, а он им – бусы коралловые. А когда из деревни Удальцы к нему в контакты попросились – отклонил, и всё тут.

Ангелы и пионеры

– Лидия Евгеньевна точно знает, что Бога нет, – сказала Катя и стала качаться на качелях, задумчиво притормаживая пяткой.

После школы мы всегда заходили на эту детскую площадку, если надо было что-то обсудить.

– Почему? – спросил Дамир.

– Потому что она не боится. Знает, что ей ничего не будет за Корочкина. Ни от директора, ни в загробной жизни. А нам отец Владислав на Законе Божьем говорил, что если за плохие поступки на земле не наказали, то на небе уж точно по полной выдадут.

– Если бы Лидия пацаном была, я бы с ней быстро разобрался, – сказал Дамир.

Дамир немножко нерусский и вместо Закона Божьего ходит на кун-фу.

– Может, она уже один раз умирала и точно знает все про загробную жизнь? – Катя медленно, оставляя от ботинка борозду в песке, качалась на качелях.

Мы молча вспомнили, какая Лидия Евгеньевна большая и розовая. Ни на призрак, ни на привидение, ни на человека, который когда-то болел и ненадолго умер, она не была похожа.

– Надо подговорить отца Владислава, – предложила Катя. – Пусть он идет к директору. Отец Владислав добрый и умный, директор его послушается.

Отец Владислав ведет уроки Закона Божьего. В нашей школе учатся его дети – Авплексидонт, Евплаксиозавр, Феофилакт и близняшки Христофор с Ксенофонтом.

– Отцу Владиславу некогда, – сказал я. – Он всегда спешит. «Ну, чадушки, давайте скоренько…»

– Конечно, спешит, добрые и умные всем нужны…

Опять помолчали.

Лидия Евгеньевна по русскому всегда чморила Митьку Корочкина. Когда ругают не тебя, а кого-нибудь другого, это, в общем-то, даже приятно – сидишь себе, типа ты в домике. Но когда Лидия Евгеньевна начинала ругать Митьку, это было ужасно противно и лично мне где-то между горлом и животом становилось так плохо, как будто тащишь что-то очень тяжелое, только еще хуже.

Все обычно сидели и молчали, только Катя, Дамир и я переглядывались, и новенькая Женя Восьмерчук, отвернувшись к окну, быстро-быстро перебирала железные кнопки на своей джинсовой рубашке.

Митька всегда позже всех сдавал деньги – на шторы, на цветы или на уборщиц.

– Корочкин, ты один деньги не сдал. Стыдно, Корочкин. Тебе школа бесплатные завтраки дает, ты бесплатник и никогда деньги на нужды класса сдать не можешь. Может, тебе в другую школу перейти? В сто четвертую?

В сто четвертой школе учились тормознутые, в одинаковых куртках и с открытыми ртами.

Когда она так говорила, даже со спины (Митька сидел впереди) было видно, что он хотел бы умереть прямо сейчас. Митька вставал за партой и обещал, что принесет деньги в понедельник, когда маме дадут зарплату.

У Митьки была только мама, а кроссовки для физры были такие старые, что у нас дома их бы уже сто раз в помойку выкинули.

Сегодня Лидия Евгеньевна опять спросила про деньги, и Митька опять встал за партой и, опустив голову, стал говорить, что маме задерживают зарплату, а спина у него была такая ужасная, что мы втроем переглянулись – надо что-то делать.

– Надо родителям сказать, – решила Катя и встала с качелей.

– Надо, чтобы они деньги дали, за Митьку сдать, – согласился я.

– Он не возьмет. А от нас за него Лидия Евгеньевна тоже брать не захочет. Или мучить его еще хуже будет, – догадалась Катя.

– «Родителям, родителям»… – передразнил Дамир. – Работу найти надо – и нам, и Митьке. По одиннадцать лет всем, здоровые лоси…

– Не лоси, а лоси…

– Старикам в магаз или в аптеку сгонять можем? Можем! – стал придумывать Дамир. – С мелкими посидеть, если родичам оставить не с кем, а им в клуб там охота или с друзьями затусить. Можем с мелкими побыть? Можем! Если, например, кто с утряка в выходной поспать хочет, а у него, скажем, псина есть, псину на прогулку вывести можем? Можем!

– Это пока мы сколько надо насобираем, медленно очень получится.

– Ничего. Зато у нас будет свой фонд дружбы и помощи. А про Митьку надо еще придумать что-нибудь. Надо с родичами посоветоваться.

И мы пошли советоваться с родителями.

– Ай, стыд… – сказали папа, мама, тетя, двоюродный брат и бабушка Дамира. – Куда катимся?

– Они что, эти шторы жуют, что ли? – спросила Катина мама, хозяйка колбасного цеха. – Только что вроде собирали.

– Это не на шторы, а на уборщиц, – сказала Катя.

– Счас подарим ей моющий пылесос, – решил Катин папа, водитель «газели» с фирменным знаком маминого колбасного цеха. – А если дальше докапываться до пацана будет, мы ее саму пропылесосим по самое не могу.

И Катины папа с мамой засмеялись.

А мой папа спросил:

– Ну и цена вопроса? Давайте сдадим за него деньги, и дело с концом.

Сделать кому-нибудь что-нибудь полезное за деньги в этот вечер ни у кого из нас не вышло.

Русский назавтра был вторым уроком. Нарядная и розовая, похожая на ветчину, с красным накрашенным ртом, Лидия Евгеньевна ходила вдоль доски и диктовала красивые предложения про любовь к родине.

– Корочкин, – сказала Лидия Евгеньевна, и у меня опять стало тяжело и противно между горлом и животом. – Ты деньги наконец принес?

Было очень тихо. Катя посмотрела на меня, и мы вместе посмотрели на Дамира.

В это время я услышал, как новенькая Женя Восьмерчук очень тихо сказала куда-то себе в воротник рубашки:

– Сто двадцать процентов.

– Корочкин, – сказала Лидия Евгеньевна, – если мать не в состоянии сдать эти несчастные деньги, пусть приходит и сама моет полы. Понял, Корочкин? Что молчишь? Я кому говорю-то?

Стало еще тише. Мы переглядывались и не могли договориться взглядами, кому начинать заступаться за Митьку.

И тут я увидел, что Женя Восьмерчук опять нажала на железную кнопку своей джинсовой рубашки и чуть слышно сказала себе в воротник:

– Есть!

Потом она встала и сказала тихо, но четко:

– Лидия Евгеньевна, вам придется принести свои извинения ученику за систематически проявляемую в его адрес бестактность.

Все посмотрели на Женю.

Началась такая тишина, про которую мой дедушка говорит: слышно, как борода растет.

– Что? Что? – Лидия Евгеньевна поморщилась и огляделась, словно не могла понять, откуда звук.

– Извинитесь перед Корочкиным и в дальнейшем никогда не относитесь к ученикам по признакам их материальной обеспеченности, – негромким, каким-то бледно-железным голосом повторила Женя. – Такое поведение недостойно российского учителя, особенно учителя словесности.

У всех просто глаза разбежались, никто не знал, на кого смотреть – на Женю или на Лидию Евгеньевну.

А Женя прямо стояла за своей партой, маленькая, стриженая, похожая на мальчишку.

– Восьмерчук? Женя? – Лидия Евгеньевна поглядела на нее, как будто Женя была говорящим насекомым. – Да ты что? Это что такое?

– Я не Женя Восьмерчук, я последняя разработка нашей военной промышленности, экспериментальный экземпляр. Скоро нас будет много, в каждом классе мы будем следить за поведением учителей. Ведь учитель в школе – это первый представитель государства, с которым встречается молодой гражданин нашей страны, и от поведения учителя, от его моральных качеств зависит очень многое в дальнейших отношениях молодого гражданина и государства, – очень четко и даже как-то занудно сказала Женя своим бледно-железным голосом.

– Так… Начитались, – усмехнулась Лидия Евгеньевна. – Насмотрелись, наслушались… Я сейчас же звоню твоим родителям…

– Научно-производственное объединение «Буран» мои родители, конструкторское бюро номер восемь, – поправила Женя. – А ваша вредность и опасность для детей составила уже сто двадцать процентов. Извинитесь перед Корочкиным, и тогда, может быть, вам удастся остаться работать в школе уборщицей.

– Так, рот закрыла! – гаркнула Лидия Евгеньевна. – И к директору!

Женя Восьмерчук нажала на железную кнопку на рубашке и опять сказала туда тихо:

– Есть!

Потом она моргнула левым глазом и выпустила из него луч. Луч уперся в розовую и толстую Лидию Евгеньевну, и Лидия Евгеньевна стала плоская, как диск, и прозрачная. Женя моргнула правым глазом, и плоская Лидия Евгеньевна стала сжиматься и испаряться, пока от нее не осталось одно маленькое серое облачко.

Женя села на свое место, как будто очень устала.

От облачка остались какие-то горелые лепестки вроде пепла.

Те, кто успел достать мобики, чтобы фоткать, разочарованно вздохнули, так быстро все случилось.

В класс вошли двое военных и дядька в белом халате.

Дядька собрал лепестки в пластиковую коробочку, а военные взяли Женю за руки.

– Живите дружно, ребята, – сказала Женя нам на прощание. – Помогайте друг другу.

А сфоткаться вместе с Женей нам не разрешили, ведь она – военная тайна.

На следующий день нам прислали Никиту Егоровича по русскому. Он придумал, что вместо денег на уборщиц надо просто разбиться на несколько бригад и дежурить по очереди, самим убирать кабинет и мыть пол. Мы рассказали ему про фонд взаимопомощи, и он устроил целое родительское собрание про это. Теперь все в нашем классе выполняют разные поручения, а деньги собирают на карточку, чтобы было, если надо кого-то выручить.

Недавно директор пришел к нам в класс и показывал фотографии Лидии Евгеньевны – она где-то далеко, в джунглях, пасет макак. Вот как ловко Женя Восьмерчук ее телепортировала.

Мы часто разговариваем про Женю и никак не можем понять, кто она? Правда, что ли, военный робот в виде маленькой бледной девочки, похожей на мальчика?

Дамиру бабушка сказала, что Женя, наверное, настоящий пионер. Они смелые и всегда заступаются за слабых. Дамир прикололся к этому слову – «пи-о-нер» и хочет тоже так называться.

А Катя говорит, что Женя – ангел. Теперь такие специальные ангелы, новые.

Вот бы спросить у отца Владислава… Но ему всегда некогда…

Платон

– Он же противный! – сказал Платон.

Полина в коридоре шнуровала кроссовки. Рядом стоял рюкзак. Она отправлялась на съемную квартиру жить вместе со своим бойфрендом Питом, начинать самостоятельную, новую жизнь.

– Ужасно противный, – повторил Платон.

– Сам ты противный, – засмеялась Поля и два раза почесала Платону макушку. – Пит – молодец. У него есть мечта – поехать в Японию. И ради своей мечты он работает на трех работах. А еще он простил своего отца.

– Как это? За что?

– Не знаю. Там у него с отцом что-то… То ли бухарь, то ли бросил их, когда Пит мелкий был… Короче, Пит пригласил своего отца в кафе и сказал, что его прощает, и они пожали друг другу руки. А простить, между прочим, это реально круто! Это – сила духа.

И Поля перед зеркалом стала мазаться блеском для губ.

Мама вышла в коридор, веселая, с добрыми глазами. Она посмотрела на Полю, ладную, в короткой кожаной курточке и белых кроссовках, и ей стало еще веселее.

– До чего же ты хорошенькая, а, дочуня? – Она обняла Полю. – Время-то как пролетело… Заходите с Петенькой к нам почаще. Да, и позвони сегодня, расскажи, что там за квартира, какие соседи…

Поля послала Платону воздушный поцелуй и ушла. Мама вздохнула, улыбнулась и заметила Платона.

– Что нос повесил? – и она звонко чмокнула его в щеку. – Выросла сестра, ничего не попишешь. И ты скоро вырастешь. Не грусти, помогай давай.

И стала вытаскивать из кладовки пылесос.

А Платон пошел на кухню, сел у окна и стал придумывать себе мечту.

Мечты у Платона были, но не такие, чтобы работать на трех работах. Например, чтобы лето длилось долго, пока не надоест, а зима, только, чур, со скрипучим снегом и солнцем, без слякоти, наступала бы недели на две. Или чтобы все собаки стали пуленепробиваемые… Или чтобы не было бедных и богатых, или хотя бы чтобы богатые меньше воображали… Такие мечты… Тут хоть на десять работ устройся, что толку? Да и куда возьмут, когда тебе одиннадцать только через полгода?

Мама включила пылесос – убирает в Полькиной комнате и радуется, что переедет туда вместе со своим тренажером и хулахупом и ей не надо жить в одной комнате с папой.

Надо кого-нибудь простить, чтобы круто, чтобы сила духа… Папу, что ли, простить? А за что?

Вот бы папа был какой-нибудь плохой или просто чудной, как у Лёхи Ерёменко? Папа у него художник с вот такой бородищей – то веселый и нормальный, берет пацанов в музей и классно рассказывает про картины, то вдруг – раз – и начинает бухать по-черному, так что Лёха говорит: «Папан опять в трэш вошел».

Или вот бы папа куда-нибудь от них девался, как у Лейлы… Он приезжает к школе на машине и долго ждет, пока она выйдет, чтобы ей что-нибудь подарить, а Лейла тонким голосом говорит: «Мне не нужно от вас ничего».

Вот если бы папа был какой-то такой, то Платон мог бы его простить…

Платон пригласил бы его в «Корзиночку»… Да в какую «Корзиночку», это кондитерская для девчонок, пригласил бы его в бар «Пиранья» и сказал бы…

Пылесос умолк, и Платон услышал, что пришел папа, переобувается в коридоре, моет руки…

Но Платонов папа никогда не пил или никуда не уходил. Он все время работал, на майские придумывал походы и путешествия по красивым местам, дома что-нибудь чинил, мог из старой вещи сделать новую, а когда мама отправляла его в магазин купить что-то одно, например масло или морковку, накупал так много еды, что лопались пакеты…

Полгода назад папа потерял работу, и мама стала говорить ему «вы, сэр».

«Конечно, вы, сэр, не прочь бы поужинать».

Счастливая Полька… Девятнадцать уже… Паспорт… Куда хочу, туда иду… Замуж, в поход, на съемную квартиру… А Платон сиди тут и слушай, как мама говорит папе «сэр»…

Папа вошел на кухню с пачкой гречки в руках, и Платону показалось, что он уменьшился, потому что сутулится или просто похудел, папа стал какой-то старый, давнишний, как музыка из фильма «Бумер»…

Папа увидел Платона и постарался подмигнуть ему повеселее, но не очень получилось.

Прощать его было совершенно не за что.

Тогда Платон подошел к папе и обнял его.

Куркума

Мама стоит у печки. На раскаленной докрасна круглой железке булькает большая закопченная кастрюля. В одной руке у мамы поварешка, в другой – планшет. Она варит какой-то особенный холодный суп по рецепту и ругается, что интернет медленный. Удивляется, как дядька может жить с таким интернетом.

– Ты здесь совсем одичаешь. Посмотри на себя! У тебя даже зеркала нет.

– Кузя, я для того сюда и перебрался… подальше от интернета и прочих ваших прибамбасов.

Дядька называет маму Кузя или Кузнечик – от слова «кузина», двоюродная сестра. А мама называет дядьку просто – брат.

Это какой-то особенный суп – едят его холодным, но сперва долго варят.