- -
- 100%
- +
Эта мысль была одновременно освобождающей и пугающей. Освобождающей — потому что снимала с меня часть той раздутой, почти нарциссической ответственности, с которой молодые люди обычно относятся к собственным решениям, будто вся вселенная замерла в ожидании их выбора. Пугающей — потому что если моё присутствие или отсутствие в чужой жизни настолько не критично для мира, то в чём тогда смысл выбирать вообще хоть что-нибудь?
Следующей ночью, во сне, я решил проверить эту мысль экспериментально. Если я и Лена познакомились в поезде из-за того, что она подсела на моё место в Твери, — что случилось бы, если бы в этот раз, в этом сне, я сел не на своё тридцать четвёртое место, а специально пересел бы на другое?
Поезд, как обычно, вёз меня — только на этот раз я осознавал себя в самом начале пути, в Москве, на перроне, с полным пониманием того, что я во сне и что я могу что-то изменить.
Тамара Витальевна уже сидела на своём месте, вязание лежало у неё на коленях аккуратным клубком.
— Здравствуйте, — сказал я ей. — Слушайте, а вы не будете против, если я сяду где-то в другом купе?
Она посмотрела на меня с тем же спокойным, чуть усталым удивлением, с каким смотрела всегда.
— Это ваш выбор, молодой человек. Только я вам скажу одну вещь. — Она отложила спицы. — Сон не про то, где вы сидите. Сон про то, кто вы есть, когда садитесь. А это, знаете ли, от места в вагоне не зависит.
Я не очень понял, что она имела в виду, но всё-таки взял рюкзак и пошёл искать другое место — свободное купе в соседнем вагоне, подальше от того рокового тридцать четвёртого места, на которое, если верить рассказу Лены, она должна была подсесть в Твери.
Поезд остановился в Твери. Я сидел в другом вагоне, специально, демонстративно, будто назло собственной судьбе, и ждал, что произойдёт.
Дверь моего нового купе открылась, и вошла девушка с рюкзаком и мокрым от дождя капюшоном.
— Извините, здесь не занято? — спросила она, и, когда откинула капюшон, я увидел, что это Лена. Та же самая Лена. Только теперь она вошла не в тот вагон, где было моё изначальное место, а именно в этот, куда я специально пересел, чтобы её избежать.
Я почувствовал, как по спине проходит нечто среднее между ужасом и восторгом — тем самым чувством, которое, наверное, испытывает человек, впервые понявший, что вода мокрая не потому, что кто-то так решил, а потому что иначе просто не может быть.
— Не занято, — сказал я одеревеневшим голосом.
Она села, отряхнула капюшон, улыбнулась мне так же естественно, как в первую нашу встречу в прошлом сне.
— Чай будете? — спросила проводница, просовывая голову в купе, и я узнал в ней ту же женщину с родинкой над верхней губой.
В ту ночь я понял главное правило, которое потом стало для меня своего рода компасом во всех последующих снах: точки развилки не строго зафиксированы в одном месте. Они как будто следуют за тобой, находят новые формы, но ведут к одному и тому же узлу — по крайней мере, пока ты сам, изнутри, не поймёшь по-настоящему, чего хочешь избежать или к чему хочешь прийти. Судьба, если можно так сказать, не столько железная дорога с одной колеёй, сколько вода: перегороди её в одном месте, она найдёт другое русло, но конечное направление течения останется тем же, если ты сам изнутри не поменяешь наклон всей местности.
Мне этого было мало. Через несколько снов я решил провести эксперимент жёстче: если Лена находит меня в любом вагоне, куда бы я ни пересел, — что будет, если я вообще не поеду дальше Твери? Выйду там, не дожидаясь, пока она войдёт, и посмотрю, сможет ли судьба, при всей своей изобретательности, устроить встречу вне поезда вовсе.
Поезд, как обычно, замедлил ход у тверской платформы, и я, вопреки заведённому порядку, вышел — впервые за всё время этих снов ступил на чужой, незнакомый перрон, пока состав, скрипя, готовился тронуться дальше без меня.
Платформа была почти пустой — редкие пассажиры, торговка пирожками у края, тусклый фонарь над закрытым павильоном касс. Я стоял, оглядываясь, и чувствовал странную, почти детскую гордость: вот, я перехитрил собственный сон, вышел там, где, по всем законам этой истории, не должен был выходить.
Поезд тронулся, унося с собой Лену, которую я, возможно, впервые за всё это время так и не встретил в этой конкретной ветке событий. Я подождал минут пять, наслаждаясь непривычной свободой пустого перрона, — а потом ко мне подошла та самая торговка пирожками, вытирая руки о фартук.
— Молодой человек, вы тут какими судьбами? Электричка на Москву через двадцать минут, а на Питер — только этот, ушедший, следующий завтра днём.
— Да я так, — сказал я неопределённо. — Просто вышел.
— А, ну тогда пойдёмте, провожу до зала ожидания, а то холодно тут стоять, — сказала она с той простой, невыясняемой заботливостью, которая бывает у людей, привыкших видеть на перроне странных, потерянных пассажиров.
Зал ожидания был маленький, обшарпанный, с деревянными скамьями, отполированными сотнями чужих спин. Я сел, ожидая, что сон вот-вот развеется — раз я вышел из основного сюжета, может, само повествование остановится, не зная, что со мной делать дальше.
Вместо этого дверь зала открылась, впустив порыв холодного воздуха и девушку с рюкзаком.
— Ужас что творится, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, отряхивая с капюшона капли. — Электричку на Питер отменили, говорят, кабель повредило. Теперь только завтра.
Я поднял глаза. Это была не Лена. Совершенно другое лицо, другой голос, другая манера говорить. Но что-то в самой ситуации — застрявший в дороге человек, вынужденный ждать вместе со мной до утра, — было пугающе похоже на структуру, которая раньше приводила меня к Лене.
Мы разговорились, как это бывает у случайных попутчиков, коротающих ночь в неуютном зале ожидания, — про отменённую электричку, про то, как нелепо устроена жизнь, что всё срывается именно тогда, когда торопишься, — и мне вдруг подумалось: если бы я задержался здесь ещё на несколько часов, вполне возможно, что именно эта девушка, а не Лена, стала бы следующим поворотом моей судьбы в этой ветке. Судьба, судя по всему, не была привязана к конкретному человеку — Лене как таковой, — а скорее к некоторому типу ситуации, обстоятельству, которое настойчиво воспроизводило себя снова и снова, меняя только декорации и действующих лиц, но сохраняя сам механизм.
Я проснулся раньше, чем узнал, чем закончилась бы эта ночь в зале ожидания, — будто сон сам оборвал эксперимент, не дав мне зайти слишком далеко в опровержении собственных законов, — но урок был усвоен: дело было не в конкретной Лене и не в конкретном вагоне, а в чём-то более глубоком, что тянуло меня к определённому типу событий вне зависимости от декораций.
Я не стал рассказывать об этом эксперименте Лене — ни во сне, ни тем более наяву, Оле, у которой не было ни малейшего представления о существовании Лены, о поезде, о вторых жизнях. Но с той ночи я начал вести записи. Завёл отдельную тетрадь, прятал её в ящике стола под старыми конспектами, и каждое утро после сна записывал туда всё, что помнил: детали, разговоры, места, лица людей, которых я никогда не встречал наяву, но которые в том мире знали меня так же хорошо, как знали бы, если бы мы прожили рядом настоящие три года.
Тетрадь быстро заполнялась. И вместе с записями во мне заполнялось нечто ещё — ощущение, что моя настоящая жизнь, та, дневная, с работой в кофейне, с университетом, который я так и не решил, стоит ли доучивать, с Олей, медленно, но верно становящейся частью моего дня, — эта жизнь была уже не единственной. Она была одной из. И это простое, но абсолютно переворачивающее сознание открытие меняло всё: как я смотрел на утро, как я смотрел на выбор того, что съесть на завтрак, как я смотрел на саму идею того, что вообще значит — жить одну-единственную жизнь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.