Реваншист
- -
- 100%
- +
Пробуждение вышло ужасным. Открыв глаза, Лиля мгновенно вспомнила, где она, а также то, что произошло ночью. Волна стыда затопила ее, и она едва удержалась, чтобы не застонать.
А ведь поначалу было так хорошо! Сергей вернулся быстро, она соскучиться не успела. В четыре руки они занялись приготовлением ужина. Сергей попросил ее нашинковать капусту и огурцы. Мелко-мелко. Лиля удивилась такому заданию, но сделала. Он похвалил.
– У тебя ножи хорошие, – сказала Лиля, – острые. Не то, что у нас с Машей.
Он хмыкнул, сходил к шкафу и принес ворох новеньких ножей.
– Выбирай! – сказал, ссыпав их на стол. – Какие глянутся.
– Откуда столько? – удивилась Лиля.
– Сам делал. У нас работа повременная, не всегда есть, чем заняться, вот и развлекаюсь.
Ножи Лиле понравились. Острые, блестящие – смотреться можно. Рукояти красивые и удобные.
– Можно, я у тебя для родителей куплю? Сколько?
– По копейке за нож, – улыбнулся он. – Дарить нельзя – дурная примета, так что копеечка.
Лиля пересмотрела ножи и отобрала пять штук. Себе с Машей – два, в деревню – три. Маленькие – чистить картошку, средние – резать колбасу, большие – хлеб. Достала из кошелька и выложила на стол пятачок. Он смахнул его в карман. Пока Лиля выбирала, Сергей помял рукой нашинкованную ею капусту, добавил огурцы, соль и подсолнечное масло. Перемешал и, зачерпнув ложкой, протянул Лиле.
– Пробуй!
Лиля пожевала и удивилась:
– Вкусно! И ведь из ничего.
– Здесь главное – мелко нарезать и помять, – сказал он. – Капуста отдаст сок и станет мягче. Огурцы придадут салату свежий оттенок.
«Надо же! – удивилась Лиля. – Не знала».
Затем они занялись колбасой. Сергей взял «Докторскую» и нарезал ее тонкими-тонкими, прямо воздушными ломтиками.
– Так вкуснее, – сказал, уловив ее взгляд. Взяв сковороду и продукты, он отправился на кухню. Вернулся со скворчащей глазуньей. Они сели за стол. Пили вино, заедали его необычным салатом и горячей яичницей. Сергей приготовил ее по-своему. Бросил на сковороду мелко нарезанную «тминную», забил яйцами и поджарил. Желтки остались сырыми. Они растекались по тарелке и перемешивались с маслом. Лиля собирала их кусочком хлеба, получалось вкусно. Затем были чай и конфеты. Они разговорились. Сергей шутил и рассказывал анекдоты. Он знал их множество. Лиля смеялась, как никогда в жизни. В ответ она рассказывала ему о родителях, братьях, деревне. Он слушал и светлел лицом. Лиля не понимала, почему. Семья у нее самая обыкновенная, деревенская. Она не минчанка с квартирой… Дальше все произошло как бы само собой. Они стали целоваться и неожиданно оказались в койке – голые…
К сокровенному она его не пустила. Уперлась – и все. Настаивать он не решился. Зато принялся гладить в разных местах. В том числе – ТАМ. Лиле стало необыкновенно хорошо. Она стонала, вскрикивала, а затем блаженство затопило ее всю. Очнувшись, она стала гладить его – он показал, как. Теперь стонал и вскрикивал он. Потом они вытирались полотенцем и вновь ласкали друг друга. Пока не уснули обессиленными.
И вот теперь, вспоминая это, Лиля сгорала от стыда. Что он о ней подумает? В первый раз пришла в гости к парню и сразу – в постель! Трогала его за всякие места, как какая-нибудь б… Чем она лучше Гальки? Все пропало! Он обольет ее презрением и выгонит. Она заслужила.
Не в силах сдержаться, Лиля всхлипнула. Он услышал и завозился. Лиля чувствовала спиной его горячее тело, но не повернулась. Страшилась взглянуть ему в глаза.
Он погладил ее по плечику. Она не отозвалась. Тогда он постучал пальцем ей в лопатку.
– Тук, тук! Можно войти?
Лиля в ответ вздохнула.
– Ну, вот! – сказал он. – Такие они, девушки. Вчера объяснялась в любви, сегодня смотреть не хочет.
От возмущения Лилю аж подбросило.
– Я?! Объяснялась?
Она повернулась к нему.
– Разве нет? – спросил он, и Лиля увидела, что глаза его смеются. – Значит, мне показалось. Впрочем, это неважно. Объяснимся сейчас.
Он погладил ее грудь.
– Ты!.. – Лиля отбросила его руку.
– Зачем ты обижаешь меня? – нахмурился он.
– Я? – изумилась Лиля. – Обижаю?
– Конечно! – сказал он. – Разговариваешь, будто я подлец. Скотина и соблазнитель невинной девушки. А это не так. У меня, между прочим, матримониальные намерения. Короче, – вздохнул он. – Замуж за меня пойдешь?
Лилия от неожиданности опешила.
– Ты это всерьез?
– Нет, шутки шучу! – насупился он. – Зачем ты так?
– Прости! – поторопилась Лиля. – Так неожиданно. Совсем не ухаживал – и вдруг замуж.
– А нужно ухаживать?
– Конечно! – сказала Лиля.
Он задумался.
– Твой отец долго ухаживал за матерью?
– Целый год, – сказала Лиля. – Мама не хотела за него выходить. Так он лежал в снегу под окнами и кричал, что замерзнет. Она и пожалела.
– Да! – почесал он в затылке. – Шекспир отдыхает. Ладно, исправлюсь. Начинаем ухаживать. Но предложение остается в силе. Идет?
Лиля кивнула.
– Тогда встаем и быстро приводим себя в порядок. Времени в обрез. В девять Юзефу сменит Степановна. Увидит тебя выходящей из мужского корпуса и развоняется. В десять встречаемся внизу. У нас выходной, и нужно провести его так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Успеешь?
– Да! – сказала Лиля…
На вахте ее тормознула Юзефа:
– Погоди!
Лиля встала и повернулась.
– Не обижал тебя?
– Пусть бы только попробовал! – задрала нос Лиля.
– Ну, ну! – сказала Юзефа. – Знаешь, что он сирота?
– Нет, – растерялась Лиля.
– Мать умерла, когда он служил в армии. А отца не было: у него в метрике прочерк[9]. И еще он спас человека в армии. Не говорил?
Лиля покрутила головой.
– Были учения, солдаты бросали боевые гранаты. Сергей, как командир отделения, присматривал. Один из молодых от страха уронил гранату прямо под ноги. Сергей отбросил ее сапогом, затем сбил молодого с ног и закрыл его своим телом. Граната взорвалась, и его покарябало осколками. К счастью, не сильно.
– Откуда вы знаете? – удивилась Лиля.
– Когда человека хотят наградить, пишут представление в двух экземплярах. Командир части заверяет их своей подписью и ставит печать. После вручения награды второй экземпляр отдают герою. Сергей мне его показывал.
Юзефа помолчала.
– Знаешь, девочка, я войну прошла. Но даже там не каждый закрыл бы человека собой. Сергей даже не задумался. Он хороший и правильный парень. Будь с ним поласковей.
– Буду! – пообещала Лиля.
5
Нет, я идиот. Конченый. Нашел способ привязать девчонку к себе! Казанова советского разлива, ёпть! Маразматик… Забыл, какие здесь отношения с девушками. Это в будущем половую распущенность введут в норму. Будут учить этому детей, выдавая за сексуальное просвещение. Здесь девственность хранят до свадьбы. Секс ранее – ни боже мой! Если жених сомневается в непорочности невесты, ему принесут справку. В поликлиниках их выдают на раз. Если, конечно, девственность присутствует. В противном случае – извините. Купить справку нельзя: врач не подпишется. Чревато. Жених обидится и станет писать жалобы. Придет ведомственная проверка, а за нею – ОБХСС[10]. Десятому закажешь…
В этом времени фата на невесте символизирует невинность. Жених снимает ее на свадьбе. Обычай настолько укоренившийся, что нарушать боязно. Галя в той жизни побоялась. Прицепила к прическе белый венок – дескать, понимай, как хочешь. То ли символ невинности, то ли украшение.
Разумеется, секс в СССР есть, в том числе добрачный. И Галя такая в общежитии не одна. Но, во-первых, это не слишком распространено. Во-вторых, негде. В общежитии неудобно, а квартир на сутки здесь не сдают. В гостиницу с минской пропиской не селят, к тому же потребуют свидетельство о браке. Да и нравы другие. В той жизни у меня имелись приятели-«ходоки». Они окучивали замужних женщин, разведенок и девиц определенного сорта. Девственниц не трогали. Если кто нарушал этот принцип, с ним брезговали дружить. Скотина – ломает девушкам жизнь…[11]
Повезло, что Лиля уперлась, а я вовремя сообразил. И без того утром девчонка устроила мне истерику. Едва уболтал. Могла плюнуть и уйти. Бегай потом за ней, оправдывайся. Нет, мы теперь – как пионеры…
Так что к десяти часам я стоял в холле, отглаженный и принаряженный. Прикид – самый писк, куплен по возвращении из армии. Мама, пока я служил, собрала мне денег. На мне была голубая рубашка с узором в индийский огурец, индийские же джинсы, замшевые туфли. Как там в «Калине красной»? «Интеллигенты в замшевых туфлях обычно помалкивают»? В карманах кошелек и холщовая сумочка. Без последней никак. Это в моем времени в каждом магазине дают пластиковые пакеты. Здесь этого нет. Придешь без сумки – понесешь продукты в руках.
Девочки на вахте поглядывали на меня с любопытством. Принаряженный парень кого-то ждет. Ясен пень, что девушку. Только вот кого именно?
Лиля опоздала на десять минут. Здесь так принято: девушка должна прийти позже. Десять минут – это по-божески. Могла и полчаса зарядить. Лиля тоже принарядилась. Кремовая блузка, коричневая юбка, на ногах – босоножки. Сентябрь в этом году теплый. В руках она держала сумочку. Увидев меня, улыбнулась.
Я двинулся навстречу.
– Здравствуй, милая!
И чмокнул ее в щеку.
– Сергей! – она толкнула в грудь. – Ты что? Смотрят!
– Пускай! – сказал я. – Я жених или куда?
Она покачала головой.
– Не могу привыкнуть к твоим словам. Их и в повести полно. Где только берешь?
– Здесь! – я постучал пальцем по виску. – В заднице.
Она прыснула. Я взял ее за руку и повел к двери. У порога оглянулся. Дежурные у вахты смотрели нам вслед. Глаза девочек были по блюдцу. Перемоют нам косточки! Пускай! Чистенькими будем.
Автобус привез нас к железнодорожному вокзалу. Старому, а не тому красавцу, что возвели в моем времени. Мы перешли к площади Ленина. Я крутил головой, разглядывая здания. Площадь не сильно изменилась за сорок лет. Нет здания управления метрополитеном (метро в Минске начнут строить только через два года) и торгового комплекса под площадью. Сейчас здесь закатанное в асфальт пространство и сквер. Памятник Ленину у Дома правительства – он сохранится, несмотря на все веяния, здания университета и пединститута, Красный костел, напротив него – горисполком. Последний напоминает лежачий небоскреб. Его архитектор, как говорили, требовал костел снести – дескать, дисгармонирует с его творением. Действительно, дисгармонирует. Но я бы снес исполком…
Подошла «единичка», мы влезли в салон. Я вложил в прорезь компостера купленные в киоске Союзпечати талончики – на себя и Лилю, и, дернув рукоятку, пробил. Талончики здесь разные по цвету и цене. На троллейбус стоят 4 копейки, на автобус – 5. Мы встали на задней площадке и взялись за руки – Лиле это понравилось. Троллейбус медленно катил по проспекту. Я разглядывал здания. Почтамт, кинотеатр «Центральный», здания МВД и КГБ, ГУМ, жилые дома… В моем времени все останется на прежних местах. Проспект дважды переименуют, но перестраивать не станут – архитектурный памятник. На Октябрьской площади глаз порадовал просторный сквер. В моем времени здесь возведут Дворец Республики, копирующий Дворец съездов в Москве. Строить будут десять лет. Лучше б не начинали…
– Ты что крутишь головой? – спросила Лиля.
– Давно не был здесь, – признался я.
– Я – тоже, – вздохнула она. – Месяца два.
«А я – сорок лет».
Троллейбус катил, я разглядывал. Минск нынешний выглядел уютным и домашним. Не было потока машин, суетливости в движениях людей, рекламы на зданиях и перетяжек поперек проспекта. Тротуары асфальтовые, а не из плитки, как в моем будущем, нет ярких вывесок и витрин магазинов. Сонный, провинциальный город. Но мне он нравится.
Мы вышли у Парка Челюскинцев и двинулись по аллее. Очереди к аттракционам стояли небольшие – рано. К полудню набегут. Мы покатались на «супере», каруселях, электрических автомобильчиках, поели мороженого. Пломбир в вафельном стаканчике оказался необыкновенно вкусным. Я не удержался и съел две порции, Лиле хватило одной. Мы перешли проспект и по бульвару Толбухина дошагали до кинотеатра «Партизан». В моем времени его переименуют в «Дом кино». У касс было пусто – ближайший сеанс начинался через час. Я купил билеты, мы вышли на бульвар и присели на лавочку из деревянных брусьев с чугунными боковинами. Я скосил взгляд. Лиля сидела, подставив лицо солнцу, и улыбалась, закрыв глаза. Мечтает. Солнечные лучи пронизывали пшеничного цвета волосы, высвечивая розовую кожу головы. Моя будущая жена – блондинка, причем натуральная. Волосы здесь красят редко – нечем. В магазинах лежат хна, басма, в парикмахерской могут обесцветить волосы пергидролем. Но последнее дорого и не полезно для прически. Помню это по рассказам первой жены – она жаловалась. Та-ак. А с чего это я взял, что Лиля некрасивая? Фигурка у нее ладная, все выпуклости на месте. Ножки точеные, узкие в лодыжке. Даже странно видеть такие у деревенской девушки. Грудь, правда, небольшая, но это хорошо. Сисястых я никогда не любил. И личико симпатичное. Прыщики его слегка портят, но с началом семейной жизни они исчезнут. Лиля просто не яркая.
Есть такой тип женщин. В обычной жизни они не бросаются в глаза, но стоит обстоятельствам измениться… В нашей редакции работала бухгалтерша Таня. Мышь серая, чмо, мухами засиженное. Лицо тусклое и печальное, как погода в осенний день. Ходила в каких-то балахонах, с вороньим гнездом на голове. И вот как-то возвращаюсь из отпуска, смотрю и не узнаю. Глазки подведены, губки подкрашены, глаза горят. Платье фигурку обтягивает… Что случилось? А всего лишь нашелся мужчина, который ее полюбил…
Лиля почувствовала взгляд и открыла глаза.
– Что смотришь?
– Любуюсь.
– Не ври! – фыркнула она. – Сама знаю, что некрасивая.
И вот что ей сказать? Начнешь уверять – не поверит. Ресницами возмущенно хлопает. Они у нее длинные и пушистые.
– В древней Персии жил великий поэт. В своих стихах он воспевал красоту девушки, которую любил. Стихи были так хороши, что привлекли внимание шаха. Он повелел привести поэта и его избранницу – хотел посмотреть на ее необыкновенную красоту. Но перед правителем предстала обычная девушка. Шах рассердился. «Ты обманул меня! – сказал поэту. – Писал о неземной красоте, а ее нет!» «Ты не прав, шах! – ответил поэт. – Чтобы узреть красоту моей возлюбленной, надо посмотреть на нее моими глазами».
– Ох, Сережа! – Пшеничная головка ложится мне на плечо. – Все так неожиданно. Еще вчера у меня не было парня, а сегодня – уже жених.
– Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга… – процитировал я.
– Кто это написал? – воскликнула Лиля.
– Михаил Булгаков, роман «Мастер и Маргарита».
– Не читала…
– Книга вышла два года назад, можно поискать в библиотеке. Если не найдешь, то журнал «Москва» за 1966–1967 годы. Он должен быть.
– Прочту! – пообещала Лиля. – Это о любви?
– Вообще-то о приходе Сатаны в Москву 30-х годов.
– Ого!
– Но и о любви тоже. Пожалуй, главным образом о ней.
– Расскажи! – потребовала Лиля.
– Главные герои – писатель, написавший роман о Христе, и замужняя женщина Маргарита. Они встретились и полюбили друг друга. Все было против того, чтоб им быть вместе, но Маргарита не остановилась ни перед чем. Она даже стала ведьмой. (Сдавленное восклицание.) Они обрели друг друга, хотя для этого им пришлось умереть.
Молчит, только взор пылает.
– Считается, что прообразом Маргариты стала Елена Сергеевна Шиловская, третья жена писателя. История их любви – сама по себе роман. К моменту знакомства у обоих были семьи. Оба не дети – за тридцать. Муж Елены Сергеевны был генералом. Двое детей, сытая, обеспеченная жизнь. И тут встреча… Они влюбились друг в друга. Генерал, узнав об увлечении жены, ездил к Булгакову с пистолетом, грозил застрелить. Влюбленные расстались на 15 месяцев. Но потом встретились и поняли, что не могут друг без друга…
Ладонь Лили теребит мою руку. «Что ж ты замолчал, продолжай!»
– Они развелись и поженились. Последовавшие годы стали самыми счастливыми в их жизни. Елена Сергеевна была музой и ангелом-хранителем Булгакова. Она перепечатывала его рукописи, бегала по издательствам и театрам, пристраивая его прозу и пьесы. Получала его гонорары, вела дом, создавала писателю условия для работы. А потом Булгаков попал в опалу. Его перестали печатать, пьесы – ставить в театрах. Его травили. Но она не оставила мужа, была рядом. Он заболел и умер на ее руках. Потом была война, эвакуация, но Елена Сергеевна бережно сохранила литературное наследие мужа. Благодаря ей, роман «Мастер и Маргарита» увидел свет.
– Сережа…
В серых, огромных глазах – слезы. Надо отвлечь.
– Откуда у тебя такое редкое имя? Лилия…
Заулыбалась. Человеку приятно слышать свое имя. Об этом еще Карнеги писал.
– Папа назвал. Ксендз был против, крестить не хотел. Говорил: «Лилия – то квят[12]!» Но папа настоял…
Так она еще и католичка! Очень хорошо. Католики умеют воспитывать дочерей. Те вырастают хозяйственными и ценят семью. Повезло мне – ох, как повезло! Девочка из многодетной семьи – значит, не избалована. Деревенская – следовательно, работящая. Да еще католичка. Эта не бросит семью ради подачек итальянских стариков…
– Суровый у тебя отец!
– Ага! – смеется она. – Но ты не бойся: это только с виду. Он добрый. Тебя примет как сына.
– Ну-ну… – подношу ее ладошку к губам, одновременно бросая взгляд на часы. – Идем! Не то опоздаем.
Давали «Афоню». Зал был полон. Не приди мы заранее, билетов не купили бы. Свет погас, фильм начался. Зал то и дело разражался хохотом, Лиля тоже смеялась. Мне было грустно. Разумом человека из другого времени я видел то, чего не замечали здесь: сдвиг ценностей. Формально в СССР сегодня герой – человек труда. Производитель материальных благ и ее защитник. Рабочий, инженер, ученый, офицер… Но на деле – тот, кто распределяет товары и услуги. Начальник, торгаш или тот же сантехник. Данелия, как художник, показал правду, пусть в форме комедии. Не удивительно, что скоро массы захотят перемен. И они их получат. Только вот не обрадуются…
– Понравилось? – спросила Лиля, когда мы вышли из кинотеатра.
– Хороший фильм! – кивнул я. – Жизненный.
Здесь это высшая оценка. Лиля притихла. Мы шли, она задумчиво поглядывала на меня. «Примеряет к нам историю Кати и Афони, – догадался я. – У тех свидание тоже кончилось постелью».
– Откуда ты знаешь балет?
Я мысленно вздохнул. Ожидалось.
– После школы я приехал в Минск. Здесь жил мой сосед по улице – учился в театрально-художественном институте. Старше меня на четыре года, большой любитель балета. Одному на спектакли ему ходить было скучно, брал меня с собой…
Так и было. Только сосед учился в военном училище. А сейчас совру.
– У него завелись знакомства в труппе. Несколько раз мы попадали на посиделки за кулисами. Пили вино, болтали… Вернее, болтали актеры, а я слушал. Писателю нужно уметь слушать. И запоминать.
– Значит, с балериной у тебя ничего не было?
– Они мной не интересовались. Работяга…
– Дуры!
– Точно.
Я посмотрел в сторону. Мы шли мимо кафе.
– Зайдем? Есть хочется.
– Там дорого! – помотала головой Лиля. – Дома поедим. И так сколько денег потратили!
Хозяйственная. Мои деньги бережет…
На вокзале мы съели по беляшу. Толстая тетка доставала их из обитого жестью ящика. Сколько видел таких продавщиц – и ни одной худой. Наверное, работа влияет… Беляши оказались теплыми и жирными. Мы вытерли пальцы о бумагу, в которую их вложили, и пошли к остановке. Не доезжая до общежития, вышли к гастроному. В этот раз ассортимент был скуден. Ни «Докторской», ни «Тминной», одна «Любительская». Но последнюю я не люблю – она с салом. Чем же мое чудо пшеничное накормить? В молочном отделе продавали сметану на разлив. Расфасованной здесь нет. Приноси баночку, и тебе нальют… Присмотревшись, я увидел рядом с весами прозрачные полиэтиленовые пакеты. Продавщица фасовала в них сыр.
– Можно налить сметаны в пакет? – я указал пальцем.
– Порвется, – ответила продавщица и добавила. – Наверное.
– Возьмите два и вставьте один в другой.
Она пожала плечами и сделала.
– Двести граммов.
Взгляд продавщицы выразил удивление. Ну, да. Тара обойдется в десятую часть стоимости продукта. Здесь это – расточительство.
– И «Российского» триста граммов…
Я выбил чеки, уложил сыр и сметану в сумочку. Добавил пачку пельменей и бутылку марочного «Каберне». Лиля следовала за мной, но в процесс не вмешивалась. Похоже, оценивала жениха.
В общежитии я поручил Лиле строгать салат, а сам отправился на кухню. В своем времени я читал воспоминания об СССР. Авторы дружно хвалили советские продукты. Дескать, натуральные компоненты, вкус – неземной. Так-то оно так, но пельмени здесь – бр-р-р… При варке тесто расходится, начинка вываливается. Есть это неприятно. Так что будем жарить. Но с умом.
Я плеснул масла на чугунную сковороду, раскалил и высыпал в нее пельмени. Они зашипели и вскоре зарумянились. Я перевернул их лопаткой, залил сметаной и уменьшил огонь. Пусть доходят. Забежав в комнату, помог Лиле нарезать сыр и сервировать стол. Расставил тарелки, бокалы для вина. У нас с Колей они есть. К нам ведь девушки в гости ходят.
Я вернулся на кухню. От сковороды шел неземной дух. Готово. Я сглотнул и взялся за ручку. В комнате плюхнул сковороду на подставку, лопаткой разложил угощение по тарелкам. Открыл вино и разлил по бокалам.
– За наше случайное знакомство!
Лиля рассмеялась, мы чокнулись. Молодец девочка, чувство юмора у нее есть. Мы выпили и набросились на еду. Некоторое время в комнате было тихо – оба жевали. Время от времени я подливал в бокалы. Терпкое «Каберне» хорошо оттеняло вкус жаренных в сметане пельменей. Мы и не заметили, как прикончили их все.
– Вкусно! – сказала Лиля, кладя вилку. – Почему у тебя так? Вроде обычные пельмени, а не оторваться.
– Талантливый человек талантлив во всем, – сказал я. – У тебя будет замечательный муж. Цени!
– Хвастун! – сказала она.
– Себя не похвалишь – от других не дождешься, – заметил я.
– Когда мы поженимся?
Правильный вопрос, своевременный.
– Думаю, не сейчас, – сказал я. – Твои родители не поймут. Сочтут нас легкомысленными. Не успели познакомиться – и сразу в ЗАГС.
Она кивнула. Молодец!
– После свадьбы нам придется искать квартиру. Женатых из общежития выселяют. Понадобятся деньги. А мы получаем мало…
Лицо ее погрустнело.
– Так что придется подождать. Месяцев шесть.
– Через полгода у нас будут деньги?
Лицо ее выражало скепсис.
– Вот! – я взял с койки папку с рукописью. – Это стоит полторы тысячи рублей.
– Сколько?!!
– Здесь шесть авторских листов. Примерно. За каждый – 250 рублей. Могут заплатить и по 300.
– Сережа…
– Этого хватит, чтобы оплатить съемную квартиру за пару лет. Дальше – посмотрим. Кстати… – Я развязал тесемки, достал титульную страницу с названием. Фамилии автора пока не значилось. Я взял ручку и вписал над названием «Сергей Девойно». Протянул Лиле. Лицо ее выразило изумление.
– Почему?
– При регистрации брака возьму твою фамилию. Она древняя и красивая. Так что пусть привыкают.
От неожиданности она не нашлась, что сказать. Не удивительно. Здесь не принято переходить на фамилию жен, даже если сам Педик. Не удивляйтесь, в своем времени я знал человека с такой фамилией. Женатого, между прочим. И он всем объяснял, что Педик – это не то, что думают. У фамилии другие корни. Так-то оно так, но… Самец – тоже не муж самки. В белорусском языке моя фамилия означает «самостоятельный», «самодостаточный». Но объяснять это каждому?
– Сережа!..
Лист падает на пол, а на моих коленях оказывается упругое девичье тело. Целуемся – раз, другой… Рука сама ложится к ней на колено и ползет вверх.
– Я разрешу тебе все, – шепчет она. – Кроме…
– Понял! – отвечаю таким же шепотом. – Фата и все такое.
Горячие губы залепляют мне рот…
Через пару часов я уверился, что не разбираюсь в девственницах. В католических – тем более. Мне действительно разрешили ВСЕ. Ну, кроме… Набравшись наглости, я предложил Лиле попробовать кое-что из арсенала двадцать первого века. Лиля подозрительно сощурилась: откуда знаю? «Видел в порнографическом журнале», – признался я. Она кивнула. Парни – они такие, тянутся, к чему не нужно. Однако любопытство пересилило. Словом, мы попробовали. Неопытность партнеров не сказалась на результате. На нас накатило любовное безумие. Когда последняя судорога сотрясла наши тела, Лиля переместилась мне на грудь и заглянула в глаза.