Витязи в шкурах
- -
- 100%
- +
– Утром воды наберем в дорогу.
Василько тем временем покончил с мясом, сложив его на лопухи. Торопливо пожевав, встал. В свете выкатившейся на звездное небо полной луны было видно, как он снял со стреноженного коня седло, бросил его на траву и лег, примостив седло под голову.
– Что это он? – спросил Улеб. – И слова не сказал.
– Простить не может, что из сечи вытащил, – вздохнул Якуб. – Очень хотелось голову за князя сложить или в полон с ним попасть. Как честь дружиннику велит. А что с той чести! – ощерился Якуб. – Два лета у половцев в полоне пробыли! Вспомнил нас тогда князь? Выкупил или поменял на поганых? Пока сами не сбежали…
– Почему не поменял? – удивился Улеб.
– Когда вернулись, князь сказал: не знал, что мы у поганых – мол, говорили ему, что срубили обоих в сече. Так и не знал! – зло сказал Якуб. – С купцами весточку два раза передавал. Князь сказал: не дошли до него те весточки. Поди, проверь: лжа то или нет.
– А родные что не выкупили?
– Нет у меня никого. Кроме него, – кивнул Якуб в сторону спящего. – Еще когда с Кобяком воевали и в походе был, напали поганые – кого из родных посекли, кого в полон увели. Пятерых деток моих, двоих братовых, жен наших… Хотел выкупить, даже гривны уже одолжил, но не нашел своих. Видно, сразу продали их – в греки или басурменинам, где искать? Так и не знаю до сих пор, где детки мои, живы ли … – голос Якуба дрогнул. – Один Василько уцелел. Он у брата старший, маленький толстый был, кудрявый. Очень княгине Ярославне понравился – своих деток у нее тогда еще не было. Взяла в палаты для забавы. А когда у нее Владимир родился, они, считай, вместе росли.
– Должны были выкупить!
– Никому они не должны… – хмуро отозвался Якуб. – Как в сечу идти, так ты им нужен, а как из полона вернулся, дали две веси для прокорма – половцами разграбленные. Самим смердам есть нечего… Пришлось купу брать – десять гривен. Думал, в походе добычу возьму – отдам. Взял…
– Не за добычей Игорь в Поле пошел.
– А то зачем? – хмыкнул Якуб. – Паволоки, аксамиты и узорочье разное, что в вежах взяли, – баловство, его только девкам на платье дарить или храму жертвовать – попу на облачение. Раб из половца плохой: работать на земле не умеет и не хочет, сбежит быстро. Ногату за него взять – и то счастье. Девку половецкую можно и подороже продать, если молодая и красная, но это тоже не добыча. А вот кони… Хороший конь всем нужен: и князю, и дружиннику, и оратаю – соху таскать. Самый худой – гривна, посправнее – две, а за лучшего, что под дружинника пойдет, все пять взять можно. Князь правильно время выбрал: к началу весны в Поле кобылы жеребятся, к лету жеребя подрастает – можно и табуном перегнать. За конями шли…
– Святослав Киевский войско собирал, – возразил Улеб. – В конце зимы на половцев ударить. Поэтому Игорь свои дружины созвал. Только не успел к сроку: по снегу хоть конными, но за седмицу никак… Воевода Святослава без нас пошел. Вот Игорь и решил: раз уж собрались, то в Поле идти. Самим.
– И добыча так больше, – хмыкнул Якуб. – В прошлое лето сами ходили, разбили малую орду – хорошо ополонились. В это лето хотели больше взять. Взяли…
– Ждали они нас, – вздохнул Улеб. – В броне и с оружием ездили.
– Князь Игорь – хорошо полки водит, – задумчиво произнес Якуб. – По всей Руси поискать. Но добрый слишком. Когда узнал, что половцы бронные и при мечах, умно сделал: ночью тихо перешли верст двадцать и напали на поганых нежданно. Те и биться не стали – сразу побегли. Поганые храбрые, когда их трое против одного… Добычу мы взяли хорошую, полон… А вот дальше не надо было князей своих слушать, передых им давать. Приказать строго: уходить! С добычей и полоном – к своей земле! Уже добрели бы…
– В полоне Игорь, – вздохнул Улеб. – И Владимир. Наверное, и Святослав с Всеволодом. Много наших в полон попало.
– Князьям что! – хмуро сказал Якуб. – Будут жить в шатрах да кумыс попивать. Ждать, пока выкуп привезут. А вот дружинникам и воям колодки на шею набьют, кому – и на ноги; будут плевать на них и пальцами показывать. Поганые это любят. Первая у них забава – в человека плевать.
– Неужто князей – в шатры?
– А то! Они ханам – свои! Дед Игоря с погаными уделы отвоевывал, отец его половцев на землю русскую водил. Сам Игорь, когда Святослава надо было на киевский стол сажать, с Кончаком за Днепр ходил. Тогда Ростиславичи крепко им дали. Еле ноги унесли! Игорь в одной лодке с Кончаком уплыл. После этого и просватал за сына Кончаковну.
– Владимира?
– А ты не знал? Отец Игоря, Святослав, на половчанке был женат. Чего ж Владимиру не быть? Не обидит Кончак свата. Выкуп возьмет, и добрый – без него не отпустит, но содержать будет хорошо. Слуг даст и девок. Пей, веселись! Сам тем временем на Русь пойдет. В северской земле войска нет – всех Игорь в Поле положил. Жги, грабь без помехи, уводи в полон жен и детушек, – Якуб скрипнул зубами. – Только-только отстроились смерды…
– Святослав Киевский поможет.
– Если захочет. И успеет. Войско собрать надо. А он еще не знает.
– Чего сидим?!
– На заморенных конях далеко не уедешь. Пешком быстрее. Не тревожься! Беловолод Просович с двумя заводными конями на Чернигов пошел. Сам видел. Если будет скакать без роздыху, в три – четыре дня доспеет до Ярослава Черниговского. Тот со Святославом Киевским снесется. Нам к себе ехать надо, смердов упредить, чтоб попрятались в лесу и скот увели, а добро прикопали. В лес половец не пойдет – боится.
– Зато города пожжет.
– Не умеют поганые города брать. Посады – да, выжгут, но за забрала не влезут. Посады люди отстроят…
У костра на некоторое время все стихло.
– У тебя, княже, дети есть? – спросил Якуб, первым прервав молчание.
– Нету. И жены… Куда жениться, безудельному? Княжья дочь не пойдет, а неровню брать не хочу.
– Лет тебе сколько?
– Тридцать скоро.
– Старый уже. Не женишься.
– Гомий, город свой удельный, верну – женюсь.
– Жениться надо смолоду, – не согласился Якуб, – чтобы дети вырасти успели, не шли в сироты маленькими. Васильке сколько это говорил, даже невесту нашел – не схотел.
– Невеста не понравилась? Некрасивая?
– Немного рябоватая, но что с того? Все остальное – при ней. Сядет – лавка трещит. Дочь боярская, в приданое за ней пять вервей давали. Богатых, не то что мои…
– Значит, ослушался сыновец стрыя, – усмехнулся Улеб.
– Князю Владимиру на меня нажаловался. А тот сам еще дите горькое. Ножками затопал: «Нечего Васильке жениться поперед меня»! Тебе дело? Ты свое, княжье, справляй…
– Не любишь ты князей!
– Смотря каких! За тебя вот, как вернемся, молебен попу закажу. Выручил, когда поганые нас с Василькой обступили. Я уже снова в полон готовился…
– Боялся?
– Мне ль не бояться? Попал бы на хана, от которого утекли, – привязал бы обоих к хвостам кобылиц и погнал бы в степь. Спас ты нас!
– Было не тяжко. Половцы сечи не любят. Они больше стрелами…
– Как ты их сек! Налетел, как коршун, ругался… «Блядины дети… Выблядки кобыльи… Песья кровь», – с удовольствием повторил Якуб. – Даже слушать было страшно. Зло у тебя на них?
– Зло.
– Убили кого?
– Сестру. Монашку. Она в Белгороде, в обители женской жила. Прошлым летом напали половцы. Над монашками учинили поругание великое, кто сопротивлялся – посекли. Сестра сопротивлялась…
– Мы девок половецких в вежах тоже не миловали, – задумчиво сказал Якуб. – Таскали по полю… Видел?
– Так монашки!
– А половцу что монашка, что не монашка. Он в нашего бога не верует. Для него монашка – баба, и все! Он к русской веси прискачет – ударит оратая стрелой, жену его возьмет, детей. Кого себе оставит, кого в рабы продаст. Мы к их вежам придем – половца зарубим, жену и детей в полон заберем, продадим купцам. Так и живем…
Якуб замолчал, и возле давно потухшего костра на долгое время установилась тишина.
– Ты жил у них два лета, – тихо сказал Улеб. – Что за люди? Угров знаю, ляхов тоже, жмудь воевал, на ятвягов ходили… А в Поле впервой.
– Люди как люди, – пожал плечами Якуб. – Как и мы. У меня они детей увели, жену, а зла нету… Было, пока не пожил в полоне. Жизнь у поганых тоже не мед. У нас князья, у них ханы; у нас лучший, у кого земли больше, у них – скота. Разве только мы над полонными так не измываемся, и серебро они больше любят. Поэтому мне с Василькой удалось два лета вместе прожить. Продать нас – выгода маленькая, выкуп я сулил в сто раз больше. Ждали. Даже в колодки нас не забили. Только вязали на ночь, чтоб не сбегли. Днем мы скот стерегли – хлеб отрабатывали. Два лета и прошло. Потом вижу: разозлились, ругаются – точно, думаю, в Тмутаракань на рынок свезут. А тут еще с Василькой беда. Ханский сын его приметил и стал к себе в шатер звать.
– Зачем?
– Для утех плотских. У поганых таких, что с мужиками живут, хватает. Жену им надо купить, а серебра нету. У ханского сына было, но он до баб не охочий. Василько отказался к нему идти, так он силой в шатер затащил. Вижу – беда, зарежет сыновец половца, коли случай представится. Тогда обоим – лютая смерть. Поговорил с Василькой – и сбежали. Ремни на руках зубами развязали и ушли. Месяц к своим добирались.
– Пешком?
– На конях от них не ускачешь – сразу догонят. Тогда точно в колодки… В Поле всадника далеко видать, а пеший в ковыле схоронится. Пешему всадника издалека слышно, а конному – совсем нет. Поганые пешком ходить не любят, они с младенчества на конях. Легко с Василькой ушли. Взяли лук, по дороге стреляли коз, лебедей, уток… Яругу по текоту дятла всегда найти можно, а в яруге – вода, дичь, дрова для костра…
– А как половцы огонь увидели бы?
– Ночью они по Полю не ездят – стада от волков охраняют; если костер в яруге затеплить, из степи не видно…
* * *У ручья вдруг всхрапнули стреноженные кони, забили копытами. Люди у костра насторожились. Оба одновременно огляделись по сторонам. И замерли. Две пары круглых глаз горели холодным огнем всего в нескольких саженях от костра.
– Волки!
Якуб схватился за рукоять меча, но Улеб упредил.
– Сиди тихо! Это не волки.
– А то я волков не знаю! – не успокоился Якуб. – Два года от скота отгонял. Половцы их пуще нас боятся – за ночь полстада могут вырезать. У веж и дитенка подхватят, коли мать не досмотрит…
– А я говорю: не волки! – твердо сказал Улеб. – Все волки сейчас там, где сеча была. Там им пожива! Этих двоих я еще днем приметил: как ушли мы от половцев, за нами увязались. Потом отстали – притомились, видно. Но по следам сыскали… Иди сюда!
Улеб взял с лопушинного листа уже остывший ломоть мяса и бросил ближнему зверю. Хорошо видимый в лунном свете, тот некоторое время колебался, но потом подскочил и жадно схватил угощение. Мгновенно проглотил. Улеб бросил ему еще. Затем, размахнувшись, швырнул мясо зверю, стоявшему дальше.
– Ты что! Печеным мясом зверье кормить?! – заворчал Улеб. – Там от козы половина осталась – пусть рвут…
– Нельзя им сырое мясо, – ответил Улеб, не переставая бросать ломти, – если бы можно, без нас нашли бы. Иди сюда! – протянул он мясо зверю, ждавшему угощения. – Иди, не бойся!
Зверь, настороженно вытянув морду, несколько мгновений стоял, словно размышляя: доверять позвавшему его человеку или нет. Затем, настороженно ступая, подошел. Улеб протянул ему мясо на ладони. Зверь аккуратно взял его зубами.
– Ух ты! – выдохнул Якуб.
– Отощал, бока подвело, – сказал Улеб, разглядывая животное. – Давно человеческой еды не видел. И рана на голове. Поджила уже. Похоже – от стрелы. Досталось. Хочешь обернуться? – вдруг спросил Улеб зверя.
Тот, неловко подогнув передние лапы, склонил голову. Сдавленный стон раздался на той стороне потухшего костра.
– Пойдешь с нами! – решительно сказал Улеб и, набрав полные руки печеного мяса, бросил его зверям. – Ешьте!
– Самим оставь! – не выдержал Якуб. – Позавтракать.
– Оставил, – успокоил Улеб.
– Жизнь прожил, а хорта не видел, – тихо сказал Якуб, наблюдая, как звери жадно подбирают с травы еду. – Слышал только. А тут сразу двое. И как ты, княже, разглядел?
– Когда мы при монастыре жили, пустынник один в пещере обретался неподалеку. Братия его не любила – считала, что с нечистым знается. Он и вправду ведун. Меня учил. К нему отведу, – кивнул Улеб в сторону зверей.
– А почему жил при монастыре?
– Отец в Гомии княжил, умер, когда я отроком был. Стрый приехал, говорит: пустите с братом проститься. Долго просил. Они с отцом при жизни постоянно собачились, не раз ходили с дружинами друг на друга. Говорили бояре матери: не открывай ворота! Поверила она стрыю, открыла…
– Выгнал?
– Выгнал. Все имение забрал и еще смеялся вслед. Монастырь нас пригрел – отец при жизни много ему жертвовал. Мнихи учили меня, даже летописи вел. Как шестнадцать сровнялось, поехал в Киев – Гомий тогда в Киевской земле был – просить великого князя вернуть отчину.
– Не вернул?
– Сказал: молод я еще княжить. Сказал: послужи мне! Я и служил. В гриднях, потом в дружине. Даже вирником был.
– Хорошая служба! – причмокнул Якуб. – Приехал за вирой в вервь – ссадная тебе, уехал – стременная. На неделю барана вервь дает или две ногаты серебряных вместо мяса, каждый день – по две курицы. Хлеба и пшена – сколько съешь, да еще ведро пива каждый день. Денег тебе – пятнадцать кун за неделю! Сиди, собирай виру.
– Поди, собери! – возразил Улеб. – Смерды плачут за воротами, бабы их, дети. Не их вина, что мертвого купца на земле верви нашли. Где им сорок гривен взять? Откуда?
– Плетьми постегать – найдут! Плакать они умеют. А у каждого прикопано в кубышке… Смотреть надо, чтобы лихие люди по твоей земле не шастали! А, может, сами того купца прирезали, пограбили, да не вышло – вскрылось дело. Нельзя им верить!
– Не смог я вирником, – вздохнул Улеб. – Князь озлися и скажи: поди от меня!.. Я и пошел. У многих служил. А как услыхал, что Гомий опять в северской земле, пришел к Игорю.
– Помог?
– Обещал. Игорь сам беду пережил. Когда отец его умер, двоюродный брат выгнал Игоря из Чернигова. С матерью и братьями. Сказал мне Игорь: вот вернемся из похода…
– Ворочаемся… – вздохнул Якуб.
Оба замолчали, и в наступившей тишине было слышно, как жадно лакают воду в ручье наевшиеся звери.
– Завтра встаем с рассветом, – сказал Якуб. – Сымай, княже, седло с коня и ложись. Я покараулю. Потом Василько.
– Они покараулят! – кивнул Улеб в сторону шедших от ручья зверей. – Лучше тебя. Конного за версту услышат, а то и далее.
– Зря, что ли, мясом кормили?.. – проворчал Якуб, шагая к лошади за седлом…
Глава третья
1Из вечернего обхода Мумит вернулся уже в сумерках. Маленькая иголочка, знакомо покалывавшая левый висок, даже заставила его взбираться на склон. Это было небезопасно – на склоне его могли заметить, но только сверху можно было целиком рассмотреть поросшее деревьями и кустарником плато, уловить движение врага, пробирающегося сквозь заросли.
Движения не было. Но иголочка не унималась, и, подчиняясь ей, Мумит прочесал дальний край леса. Он доверял своему чувству опасности – никогда не подводило. Однажды они шли вечером по притихшему селу – ночевать, и Мумиту вдруг расхотелось шагать по пустынной улице. Свернул в переулок. Назавтра испуганный хозяин рассказал: на той улице в одном из домов спецназ устроил засаду, в нее угодили двое связников из отряда Абдуллы. В другой раз он вдруг изменил первоначальный план наведаться к схрону ночью, отправился днем. И уже на подходе заметил тоненькую проволочку, натянутую поперек тропы – схрон обнаружили и заминировали. Иголочка трижды помогла ему избежать рейдов спецназа и однажды – воздушной зачистки. Тогда он с группой остался в лесу, передумав спускаться в долину, хотя все было спокойно. Они отдыхали на опушке, как вдруг из-за соседнего склона выскочили два «крокодила» – боевых вертолета Ми-24, и на бреющем полете прошлись над их маршрутом. Не задержись они в лесу – хватило бы одного залпа…
Все было, как и вчера, и Мумит устало пошел к пещере. Иголочка в левом виске не унималась. «Мы здесь слишком долго, – понял он, – целых семь дней. Надо уходить. Завтра же. С рассветом».
Решение было принято, и Мумит успокоился. И уже улыбкой встретил двух волков, сидевших у входа в расщелину. При виде его они встали, будто бы ждали.
– Хотели в пещеру заходить, – сердито сказал стоявший на посту Ахмад. – Я прогнал.
– Пусть идут, – разрешил Мумит, – они ручные, не кусаются.
Звери, словно поняв, затрусили за Мумитом. В пещере их появление встретили смехом.
– Командир волков на службу взял! – оскалился Юсеф. – Какие воины, а? Оружия только нет. Может, дать?
– Куда они его повесят? Между ног? – заулыбался Алу.
– Свой ремень с кобурой отдашь! – смеялся Азад. – Тебе все равно не на чем его застегивать – одни кости…
Мумит смеялся вместе со всеми. Он был рад этому приступу веселья. Неделя в пещере в постоянной настороженности выматывает больше, чем беганье по горам. Пусть…
Волки, ничуть не обращая внимания на веселящихся людей, затрусили вдоль стены и улеглись в дальнем углу. Уложили головы на лапы.
– Сначала один пришел – на разведку, – не унимался Юсеф. – Затем женщину свою привел.
– Какая женщина? – возразил остроглазый Азад. – Оба мужики!
– Значит, у него женщина такая, – улыбнулся Алу. – Давно по горам ходят. Совсем как мы…
Захохотали все.
– Зачем они пришли, командир? – тихо спросил Юсеф, когда смех утих. – Может, буря завтра? Прячутся?
– Жилье занимают, – спокойно отозвался Мумит. – Освобождается – на рассвете уходим.
Моджахеды замолчали и переглянулись. Затем, не сговариваясь, встали и разошлись по местам. Завтра предстоит долго и далеко идти. Надо хорошо отдохнуть. Мумит улыбнулся про себя: понимают с полуслова…
* * *Владелец столичного ресторана «Кавказский стол» с любопытством разглядывал посетителя – за него попросили уважаемые люди. Гостю на вид было лет тридцать – тридцать пять, среднего роста, худощавый. На выдубленном солнцем смуглом лице ярко выделялись глаза: серо-стальные, как клинок дедовского кинжала. Незнакомец спокойно позволил себя рассмотреть, и в его ответном взгляде владелец уловил насмешку. Обиделся.
– Что нужно? – спросил грубо, нарушая обычай.
– Хочу работать официантом.
Незнакомец говорил тихо и почти без акцента, но слова произносил твердо, как приказ.
– У меня полно официантов!
– Но я буду работать бесплатно.
Владелец «Кавказского стола» смотрел с любопытством. Гость по-своему понял его взгляд.
– Чаевые тоже буду отдавать вам. До копейки. Каждый день.
Владелец указал на кресло напротив. Гость сел.
– Как зовут?
– Валид, но можно Валерой, – гость достал из кармана документы и положил на стол. – Паспорт в порядке, регистрация есть.
– Меня тоже все зовут Захаром, – буркнул владелец, листая документ. – А на самом деле я Заза.
Валера вежливо улыбнулся.
– Зачем тебе бесплатно работать? – спросил Заза, возвращая паспорт. – Только не ври.
– Хочу открыть ресторан в Баку. Решил изучить дело. Друзья сказали, что ваш «Кавказский стол» – лучший в Москве. Хорошие повара у меня есть, а с официантами – беда. Буду сам учить.
– Хорошо, что не соврал, – удовлетворенно кивнул Заза. – Договорились. Только помни: каждый день…
Через месяц он вызвал метрдотеля.
– Дело освоил мгновенно, – доложил тот. – Даже удивительно: других месяцами учить надо. А этот… Ни разу не перепутал рыбный нож с десертным.
– Джигит ножи не путает, – хмыкнул Заза.
– Есть еще вилки, ложечки… Работает без лишних слов и очень любит порядок. Когда на кухне потек кран, починил его сам, хотя никто не просил. Починил печь для выпечки. Он инженер по образованию, я узнал.
– Значит, все хорошо?
Метрдотель замялся.
– Говори! – приказал Заза.
– Люди его боятся.
– Угрожает?
– Нет. Но глаз у него нехороший. Тяжелый. Не всем клиентам нравится… Думаю, лучше использовать на выездных банкетах. Наши их не любят. Сами знаете: чаевых может не быть никаких, а вот в морду получить – запросто. Там заказчик у себя дома. А этот сам просится…
– Пусть работает на выездных, – согласился Заза. – И передай ему: не надо больше заходить ко мне каждый день…
* * *По возвращении из-за границы Мумит самолеты больше не сбивал – русские сделали выводы из потери двух штурмовиков. Но их транспортные вертолеты ползали вокруг гор, словно сытые коровы, и группа Мумита за год сожгла четыре машины, под завязку набитые русскими солдатами. Группа уничтожила также три дорожных конвоя, причем один шел в сопровождении бронетранспортеров. Их и взорвали мощными фугасами, а затем запертую между двумя горящими бронированными машинами колонну расстреляли из гранатометов и автоматов. Раненых не добивали – русские огрызались отчаянно, а у Мумита было всего четверо моджахедов. Пришлось уйти. Но шуму все равно было много, и люди Мумита много смеялись, когда вечером по телевизору услышали, что на колонну напала спустившаяся с гор многочисленная банда.
Он всегда тщательно планировал операцию, не жалея времени и денег на разведку. Старательно инструктировал моджахедов, не ленясь дотошно отрепетировать с ними на месте, что и как нужно делать. Поэтому за два года не потерял ни одного человека. Всегда щедро платил, даже за ночлег. По этой причине желающих служить под его началом были сотни, но в группу он не брал никого – ходил только с теми, с кем вернулся из-за границы. Зато в каждом селе у него были глаза и уши, а также руки, готовые на время взять автомат или гранатомет. При нужде он мог за день набрать отряд в сотню моджахедов, но нужды такой не случалось. «Шабашников», как называли его моджахеды временных бойцов, Мумит привлекал ровно столько, сколько требовалось.
Операции он проводил только против русских – своих, перешедших на службу к федералам, не трогал. Хасан требовал этого, но Мумит стоял на своем. В маленькой горной стране, с ее вековыми традициями кровной мести и прихотливо переплетенными родственными узами, напасть на земляков означало сделать себя волком, окруженным флажками – рано или поздно выбредешь под выстрел. Многие из тех, которые стали убивать «предателей», и выбрели – горцы, получив от русских военную форму и оружие, первым делом занялись поиском кровников. Охотники знали свою страну и народ, обидчиков находили быстро и стреляли метко.
Мумита не искали. О нем даже почти не знали. По стране бродили смутные слухи о каком-то неуловимом герое-мстителе, который всегда побеждает кафиров, но русские относились к этим слухам как к легендам. Толстые русские генералы не могли поверить, что какой-то горец с горсткой бойцов может наносить столь чувствительные удары регулярной армии, поэтому считали слухи пропагандой врага. Мумиту это было на руку. Его даже не искали за сбитые самолеты: брат, когда к нему пришли, старательно повторил легенду о гибели Карима. Мумита долго не было в стране, никто его не видел, поэтому русские поверили. Как-то Мумит по своему старому паспорту проехал через всю республику, его документы проверили, наверное, раз десять. И никто не заинтересовался.
– Почему ты не используешь смертниц? – спросил его Хасан, когда Мумит в очередной раз приехал за деньгами. – Все так делают.
– У меня хватает мужчин, – хмуро ответил Мумит.
– Смертницы убивают много русских, – продолжил Хасан. – Об этих взрывах говорят на всех телеканалах. А твои операции русские замалчивают. Военная цензура.
– Смертницы взрывают мирных людей, – не согласился Мумит. – А мою жену и детей разбомбили военные. Я буду убивать их, даже если об этом будут молчать все телеканалы. Ты можешь не давать мне денег, если тебе не нравится.
Хасан нахмурился, но денег дал. И когда Мумит приехал снова, дал еще.
Мумит не стал ему рассказывать о Зайнаб. Впервые он увидел ее через полгода после возвращения на родину. Зайнаб было двадцать, но она уже год вдовствовала – мужа убили русские. Зайнаб сама предложила ему помощь, и Мумит после недолгого раздумья согласился. Она стала связником, в ее доме группа время от времени отдыхала, спускаясь с гор. Во время одной такой ночевки Зайнаб сама пришла к нему и после этого уже оставалась постоянно. Зайнаб оказалась необычайно страстной, ее горячие ласки так изводили Мумита, что наутро он чувствовал себя вконец разбитым, негодным ни к чему. Это пугало его, но спустя день-другой, в горах, он уже с тоской вспоминал ее нежную кожу, маленькую, упругую грудь, сухой жар ласковых губ. Так продолжалось около года.
– Ты не устал прятаться от русских? – спросила его однажды Зайнаб, когда они, обессиленные, лежали рядом.
– Нет! – удивился он. – Почему спрашиваешь?
– Сколько ты убил русских? – не отставала Зайнаб. – Сто? Двести? Триста? Ты отомстил за своих сто раз! Никто никогда не упрекнет тебя, если перестанешь. Зачем тебе еще смерти?