Тайна «Россомахи». Игрок
- -
- 100%
- +
Яковлев уже оставил в покое мое лицо. Теперь он собирал остатки мины, а мы с Марочкиным обыскивали убитого. В кармане штанов нашли документы на имя Бадера, общепринятые в сопредельном государстве и не оставлявшие сомнений в подлинности. Никакого оружия у Бадера не было, если не считать большого ножа с рукояткой из прозрачной пластмассы. Он висел на поясе, в кожаном чехле. Такой нож необходим путнику в этих местах, так же как спички, соль, котелок, ложка, запас хлеба и сала. Все это и обнаружилось в холщовом заплечном мешке Бадера.
На ногах у него были валенки, обшитые желтой кожей. Именно русские валенки, а не сапоги с загнутыми носками, распространенные за рубежом. Лишнее доказательство того, что Бадера снаряжали сюда специально.
Но для чего? Для чего?
Возможно, вся суть в зарубке, которую он оставил на косяке? Но как разгадать ее смысл?
Ответить может только тот, для кого этот знак оставлен. Очевидно, этот человек должен явиться сюда, и, значит, хутор Бадера надо держать под наблюдением.
Я приказал уничтожить все следы происшествия, кроме зарубки. Радист Кузякин передал в штаб итоги нашего похода. Затем Аношков встал часовым, а остальные расположились на отдых в большой горнице с печью-голландкой.
– И хозяин погиб, и дачка тоже, – пробасил Яковлев, растапливая печь. – Всю ведь жучок сожрал.
– Откуда вы знаете? – спросил я.
– Как же, рассказывали наши в Ладва-пороге. Хотели, значит, бадеров дом в колхоз вывезти, под клуб приспособить. Да где! Все как есть проедено жучком. В труху все размалывает. Прямо-таки – кипит жучок, вот сколько его!
Яковлев не терял связи с односельчанами, с жизнью родного колхоза.
Печка упорно не желала давать тепло, злобно дымила. Сержант терпеливо открывал двери и окна, чтобы выгнать дым, снова растапливал, Я расположился на полу, подложив под себя валявшийся кусок овчины и накрывшись шинелью. Рядом лег Марочкин.
Бледная ночь освещала стены, кое-где еще прикрытые пятнистыми обоями.
– Товарищ майор, – шепчет Марочкин. – Слыхали, ведь подписан приказ о разминировании «Россомахи». Велено нам выделить силы и артиллеристам. План на два года.
Любит Марочкин сообщать новости! О приказе мне известно. Давно пора! Наконец-то исчезнет «Россомаха», исчезнет смерть с этой земли, из нашего леса. Но не об этом думаю я сейчас. Зарубка на косяке – звено, наглядное звено, попавшее нам в руки, и надо тянуть за него, извлечь все, что можно.
Марочкин умолкает, погруженный в какие-то свои догадки, и я не сплю.
– Товарищ майор, – слышу я. – Бадера послали проторить дорогу! В качестве пробного шара! Тут еще кто-то есть.
Я и сам думал об этом. Да, это, пожалуй, весьма вероятное назначение Бадера. Допустим, за рубежом тоже нет точной схемы минных полей, она пропала во время войны. Есть, быть может, грубая схема, сделанная по памяти… А «Россомаха» удобна для нарушителей. Через нее можно скрытно подобраться к линии железной дороги, к полустанку, влезть в порожний товарный вагон, направиться в глубь страны, раствориться в каком-нибудь большом городе, замести следы… Я так отчетливо представил себе нарушителя, что приподнялся. По тропе, проложенной Бадером и нами, должен пойти кто-то еще. Быть может, уже идет сию минуту! В глубь страны или, наоборот, к границе!
Да, именно этого хотели пославшие Бадера – проторить путь. Он, возможно, не знал всех замыслов их, но все же кое-что мог выболтать, потому и убрали его.
Враг рисковал серьезно, готовя западню Бадеру. Надо было выкопать где-то мину, принести сюда, установить. Громоздкое предприятие! Но, видно, игра стоила того. Бадера надо было устранить любой ценой.
Однако немного спустя это умственное сооружение, казавшееся мне таким прочным, стало шататься и трещать. Я начал перестраивать его. То, что Бадера убрали как возможного свидетеля – это ясно. Но каково назначение его?.. Если ему поручили всего-навсего проторить дорогу, то так ли уж необходимо было убивать его, да еще таким явным и шумным способом! Нет, роль Бадера, видимо, важнее.
Зарубка, весьма вероятно, означает не только – «Я прошел через „Россомаху“, путь свободен».
Что же еще? Не один разум, но и чувство вели меня к новой догадке. Ощущение близости врага, встревожившее Марочкина, передалось и мне. Я рисовал себе второго нарушителя, крадущегося по тропе, проложенной Бадером и нами, и вдруг четко сложился вывод. Не о своем приходе извещал знаком на косяке Бадер!
Есть другой! Он уже здесь, на нашей земле. Возможно, они одновременно перешли границу. Бадер знал его, мог выдать.
Теперь смерть Бадера более понятна.
Конечно, и это все – догадки. Но я был твердо уверен: с гибелью Бадера схватка только началась. Так подсказывали мне мой опыт, мое чутье.
Следовательно, отрядный поиск надо продолжать. Я встал, разбудил радиста и передал в штаб:
«Предполагаю наличие на нашей территории второго нарушителя».
После этого я лег и, сраженный усталостью, заснул. Когда я открыл глаза, в окна светило солнце. Аношкова сменил на часах Яковлев. Аношков достал из вещевого мешка толстую книгу, счистил с нее налипшие хлебные крошки и сел читать.
Счастливый возраст! Только вчера он трясся от страха, глядя на убитого взрывом Бадера, а сейчас погружен в роман, который, верно, кажется ему более занимательным, чем жизнь!
«Спать Тихон! – приказал я себе. – Еще рано».
Голова моя съезжала с холодной кожаной планшетки, служившей мне подушкой, я поправлял ее, потом задремал, но какой-то новый звук заставил меня очнуться. Я прислушался. Дом, казалось, тоже пробудился, и что-то в нем настойчиво, мерно поскрипывало.
Ходит кто-то! Рука моя сама потянулась к оружию, и в эту минуту сон окончательно покинул меня.
«Верно, часовой, – подумал я. – Но почему он в доме? Велено же находиться вне помещения и наблюдать».
Тихо, чтобы не тревожить спящих, я выглянул в сени. Снизу, осторожно ступая, поднимался Яковлев с автоматом в руке. Завидев меня, он остановился и перевел дух, но дом не перестал скрипеть. Кто-то шагал по лестнице, ведущей из сеней на чердак.
Яковлев наклонился ко мне.
– Гражданка какая-то, – шепнул он.
Мы оба двинулись вслед. Неведомая гостья уже влезла на чердак, гулко шагала по доскам, посыпанным песком, и что-то бурчала про себя.
Я тронул за рукав сержанта и застыл сам. Сверху донеслось:
…Выходи-ила на берег Катюша, На высо-окий, на берег крутой.
Молодой голос выводил песню – первые строки ее – снова и снова. Странно звучала она здесь! Потом гостья замолчала, на чердаке раздалось постукивание. Пробует крепость постройки, что ли? Или ищет что-нибудь?
Я подтолкнул Яковлева. Мы вошли на чердак. Спиной к нам стояла женщина в кожаном пальто и такой же шапке с ушами, какую носят нередко водители автомашин. Руки ее были подняты и шарили по ветхому, прохудившемуся навесу, выбивая облака пыли.
– Ой, кто там! – вскрикнула она и обернулась.
– Это мы вас хотели спросить, – сказал я. – Что вам тут нужно?
Из-под толстого кожаного козырька глянуло на меня обветренное, открытое лицо с мелкими чертами, сперва испуганное, потом приветливое, – лицо красивой женщины лет тридцати пяти. Громоздкая кожаная спецодежда к ней совсем не шла.
– Слава богу! Пограничники! – произнесла она.
Я не успел вымолвить слова, как она шагнула ко мне и протянула руку:
– Бахарева.
– Майор Аниканов, – назвался я.
– Вас, наверно, мое пение привлекло, – засмеялась она. – Пою, что взбредет на ум. А знаете, товарищ майор, вы мне как раз нужны.
– Очень приятно, – ответил я. – Вы приезжая, если не ошибаюсь. Позвольте ваши документы. Мы с вами в пограничной полосе все-таки.
Документы – паспорт, пропуск, командировочное удостоверение института лесного хозяйства на имя Бахаревой Екатерины Васильевны – оказались в порядке. Я вернул их ей, козырнул и спросил:
– Что же вы тут делаете, однако?
– Видите, я как раз зашла… осмотреть еще раз хутор, он нам нужен. Не могли бы вы нам помочь?
– В чем?
– В устройстве базы. Для рыболовов и охотников. Пограничники должны заинтересоваться! Вы сами случайно не рыбак?
– Как же, рыбак! – ответил я, взвешивая каждое слово. – Мы ради этого тут и остановились на ночь. Думаем попытать счастья. Но для базы дом вряд ли годится. Жучком съеден. Так ведь, товарищ Яковлев? – обратился я к сержанту, который стоял рядом, с любопытством разглядывая Бахареву.
– Так точно, – отозвался он степенно. – Жучок там, в стенах, прямо-таки…
– Кипит, – подсказал я.
– Точно, товарищ майор. Кипит.
Но Бахарева не отступилась.
– Хоть на время приспособим. А там соберем средства и выстроим хату. При вашем участии. А? Нет, вы должны заинтересоваться нашей затеей.
Хорошо, надо посоветоваться с сослуживцами и дать ей ответ. Иметь базу на озере неплохо. А заодно – вот и повод поближе познакомиться и с Бахаревой и с другими черногорскими рыболовами, посетителями хутора.
Разговаривая, мы спустились по лестнице и стояли теперь на крыльце. Рука Бахаревой рассеянно скользнула по косяку, ноготь чуть задел зарубку…
Невольно я впился взглядом в лицо Бахаревой, но на нем не дрогнул ни один мускул.
– Так вы и ловить прибыли? – спросил я. – Или только дом осмотреть?
– И ловить тоже.
Она выбросила вперед руку.
– Вон там на мысу, видите, я прошлый раз таких лещей поймала! Здесь, у самого дома, не советую пытаться, тут ничего нет. Сюда мы за наживкой ходим, за червями. Лямка мне все объяснил. Мой консультант. Он, собственно, Лямин, – усмехнулась она. – Мы тут целой компанией…
«Тем лучше. Увижу, что за компания», – подумал я.
Женский голос, раздавшийся за кустами, позвал Бахареву, потом появилась худощавая, узколицая женщина в сапогах и синем пальто с подбитыми плечами, с ведерком и удочкой. У нас на севере жены часто сопровождают мужей на рыбалку, и это зрелище не удивило меня.
– Знакомьтесь, – сказала Бахарева. – Это Лена Шапошникова, супруга Лямки. А вот и он сам.
Подошел мужчина в куртке. Прядь волос спущена на лоб, красивое лицо, медленные, ленивые движения. Я не раз видел его в Черногорске. Лямин – администратор Дома культуры.
За ним шли еще двое: преподаватель географии Чернышев, молодой человек с усиками и бачками, в морской фуражке, местный франт, и толстый мастер лесозавода Коробов.
Все они остановились у крыльца. И каждый мог отлично видеть след лопаты Бадера на косяке…
Глава четвертая
В тот же день к вечеру я вернулся в Кереть. Полковник Черкашин ждал меня. Я вошел к нему с ощущением неудачи, не покидавшей меня последние сутки.
– Действовали вы правильно, – было первое, что он сказал. – На хуторе есть кто-нибудь?
– Яковлев и Аношков.
– Хорошо. Пусть посидят пока. Ну, ваши выводы? Что дальше?
Он был верен своему правилу: узнать сперва мнение подчиненного.
– Согласен с вами, – сказал Черкашин, выслушав меня. – Очень хитрая вылазка врага. Ведь что получается? Враги предвидели, что мы, узнав о переходе Бадером границы, не схватим сразу его, а пойдем следом, доведем до хутора. Если только взрыв не случайность, – а это мало вероятно, – то они, значит, предусмотрели наше поведение и выполнили свой план. Да, согласен с вами, – второй нарушитель есть. Это логично. Следа его мы не нашли, но предполагать при данных обстоятельствах можем. Однако поиск я приказал снять. Дали отбой. С какой стати открывать врагу наши предположения, показывать, что мы почуяли второго!.. Пусть думает, что мы успокоились.
Возразить было нечего.
– А я даже сомневаться стал, не напрасно ли мы оставили зарубку на косяке, – сказал я.
Если говорить точнее, – всю дорогу в Кереть меня мучили сомнения. Хутор Бадера посещают многие. Городские рыболовы ночуют в деревушке Ладва-порог, а днем отдыхают, укрываются от дождя на хуторе. Попробуй распознать среди многих того, кому Бадер подал знак!
– Сложное дело, не спорю, – улыбнулся полковник. – А что вы с ней сделаете, с зарубкой? Как спрячете? Обтешете косяк или новый поставите? А? Всем напоказ? То-то и оно! Нет, они тоже не глупцы. В Ладва-пороге колхозники слышали взрыв?
– Нет как будто.
Полковник встал, откинул занавеску, приложил к карте циркуль.
– Четыре километра. Могли услышать. И вы ничего не рассказывали в деревне?
– Нет.
– Напрасно. Все равно взрыв, появление пограничников на хуторе – это трудно спрятать. Вас же застали там люди, Тихон Иванович! Незачем держать в секрете то, что Бадер, бывший хозяин хутора, явился из-за рубежа за своим золотом и подорвался.
– Не совсем понимаю вас, – сказал я.
– Наши догадки мы оставим при себе, разумеется. Пусть считается, что Бадер подорвался случайно.
– Ясно, товарищ полковник!
– Ведь это похоже на случайность, правда? Расчет организаторов вылазки как раз и построен на этом: Бадер погиб как бы от случайной мины. Ну, мы, допустим, ничего не подозреваем. И зарубку не заметили. Понимаете мою мысль? Не будем пугать врага, успокоим его пока, чтобы потом взять врасплох.
И он предложил приглядеться к рыболовам, нет ли среди них людей, проявляющих к хутору повышенный интерес. Врагу удобнее всего включиться именно в такую группу, так как в ней он менее приметен.
– Добро! – закончил Черкашин. – Кому же мы задачу поручим?
Не вдруг дошел до меня смысл вопроса. Ах, вот оно что? Опять смущает мой сорокасемилетний возраст! Помоложе кого-нибудь хочет подобрать!
– Товарищ полковник, – сказал я. – Разрешите мне закончить дело.
Он помолчал.
– Хорошо. Поручим вам.
Был поздний час. За окном расстилалось озеро, – спокойное, холодное, в охвате лесистых берегов. К нему тянулась улица бревенчатого районного городка и по ней, мимо райкома с флагом на башенке, мимо свежесрубленной конторы леспромхоза, шагали люди, ничего не подозревающие о наших заботах и тревогах.
– Значит, беретесь, – говорил полковник. – Смотрите, дело вашей чести, Тихон Иванович. Ну, я рад. Рад, что вы и доведете до конца. Берите Марочкина и… С Яковлевым, к сожалению, придется расстаться.
– С нашим следопытом?
– Да. Он и так сколько сверх срока прослужил! Есть ходатайство от предприятия. Он же мастер по сплаву, хороший мастер. Люди нужны и лесу. Вот еще «Россомаху» разминируем… Новые угодья передадим хозяйству.
В окно бьет музыка. У самого озера, в парке, вернее, в гуще лесных сосен, сохраненных строителями городка и обнесенных нарядной голубой оградой, зажигаются красные, синие, зеленые фонарики над танцплощадкой, веселится молодежь. Там, за стенами штаба отряда, никто не догадывается, что идет схватка с лютыми врагами нашей мирной жизни.
Глава пятая
Гостиница в Черногорске, где остановилась Бахарева, стоит на огромной, темно-серой, почти черной скале, отшлифованной миллионы лет назад ледником. Многие дома города, почти сплошь деревянного, раскинуты на таких могучих скалах и потому кажутся удивительно легкими и хрупкими. «Спичечный город» – так окрестил Черногорск южанин Марочкин. Однако этот непрочный на вид город – большой и славный труженик. Он шлет в дальние концы страны и за границу грузы смолистых, лимонно-желтых досок, добывает в бурных морских водах рыбу…
Бахарева была у себя. Она писала что-то, на столе лежали раскрытый портфель и планы лесных участков. В большой, пустоватый, грубо оштукатуренный номер она не внесла ничего женского: ни духов, ни безделушек. Только одинокий флакон с одеколоном красовался рядом с чернильницей.
«Неужели Бахарева в самом деле такая спартанка! – подумал я. – Или хочет казаться такой?..»
– А! Вы легки на помине, – воскликнула она. – Я думала о вас. Скоро ли придет майор и доложит…
И она посмотрела на меня с шутливым вызовом. Я сразу же сообщил новости. Начальство отнеслось к начинанию рыболовов положительно. Но поддерживать обреченное здание нет смысла, нужно сооружать новое. Чем мы можем содействовать? Материалами. Быть может, и рабочей силой, но это труднее – ведь предстоит разминирование «Россомахи».
– По пятам за саперами и я пойду, – заявила она. – Слышите! Попробуйте мне отказать!
Она прибавила, что командирована сюда в связи с освоением новых лесных массивов.
Наконец-то «Россомаха» будет обезврежена! Лес там, лес какой гибнет! Да, перестаивает, портится на корню. А она жалеет лес. Лес – ее стихия. Она родилась тут, на севере, отец ее служил у лесопромышленника. В детстве ее увезли отсюда. Вернулась она молодой специалисткой. Работала в лесу, партизанила тут в этих же краях.
Все это она выложила просто, с откровенной прямотой, а о партизанском своем прошлом упомянула тоже просто, стороною и как бы невзначай.
Значит, она партизанка! Вот откуда эта спартанская суровость!
– Лицезрели Лямку с женой? Да, и она рыбачка. Того и гляди, себя зацепит крючком за ухо!
– Говорят, они бежали вместе из Ютоксы? – спросил я.
– Да. Она говорит, если бы не Лямин, не быть бы ей живой. Он организовал побег и вообще вел себя очень храбро.
Передо мной возникли обгорелые бараки – черные, длинные, как огромные гробы, – опаленные сосны. Кто здесь не слыхал о Ютоксе, страшном лагере для советских пленных! Остатки его и сейчас виднеются в лесу, в нескольких километрах к западу от «Россомахи». Говорят, наши войска застали там костры из трупов. Гитлеровцы делали настил из досок, клали тела убитых, потом еще доски и еще тела, обливали горючей смесью и поджигали. Перед бегством своим стремились уничтожить всех. Спаслись из Ютоксы немногие.
Бахарева прибавила, что заключенные, бежавшие из лагеря, нередко попадали в партизанский отряд, где она была замполитом. Их подкармливали и провожали дальше, через линию фронта к своим. Но Шапошникова и Лямин миновали партизан, сами нашли путь. Так что Бахарева только теперь, увидевшись со своей приятельницей довоенных лет, узнала о ее злоключениях и о спасении из плена.
– Я и понятия не имела, что Ленка здесь. Приезжаю в Черногорск, захожу в магазин, смотрю – Ленка! Бывают же встречи!
Я почти не задавал вопросов Бахаревой. Она углубилась в воспоминания, беседа наша пошла легко. Подробно рассказала она о Шапошниковой и Лямине.
Лена была на войне санитаркой, участвовала в разведке боем, кончившейся неудачно, блуждала по тылам противника и угодила в Ютоксу. Это было в августе 1942 года. Направляли в Ютоксу самых здоровых пленных, достаточно сильных, чтобы долбить лопатами каменистый грунт, укреплять «Россомаху». После работы валились почти без чувств на нары, но нередко вскакивали среди ночи и били крыс, что вменялось заключенным в обязанность, так как крысы грабили кладовые, грызли обувь. Штурмбанфюрер Цорн, помощник начальника лагеря, ввел даже премию: за каждый десяток убитых хищников – добавочную порцию овсяной похлебки.
– Да, мы в отряде были в курсе жизни Ютоксы, – сказала Бахарева. – Мы думали даже освободить пленных, но у гитлеровцев была очень сильная охрана…
Лямин появился в Ютоксе тоже в 1942 году. По словам Шапошниковой, его взяли в плен где-то на Украине. Лагерь расширялся, «Россомаха» требовала все больше рабочих рук.
– Да, проклятое место – «Россомаха», – сказала Екатерина Васильевна помолчав. – Очищайте, очищайте ее поскорее. Прощупайте все как следует, все что там есть.
Я спросил, что же там может быть, кроме траншей, дзотов и мин?
– Точно не знаю… Если не спешите, расскажу вам один эпизод. Нам, партизанам, его не раз рассказывали очевидцы.
Однажды из Ютоксы, в пролом, сделанный в ограде, бежали десять заключенных. Побег удался лишь наполовину – пятерых поймали.
Наутро их выстроили на площадке перед бараками. Цорн расхаживал взад и вперед и держал речь. Беглецы-де не оценили Ютоксы, лучшего из лагерей, не оценили справедливейших начальников, пожелали уйти к большевикам, где бы их наверняка расстреляли как изменников, сдавшихся в плен. Цорн вообще часто похвалялся своей справедливостью и приводил в пример прежде всего премии за крыс. Он говорил по-русски без малейшего акцента, так как вырос в России. После каждой фразы штурмбанфюрер подходил к кому-нибудь из беглецов и наотмашь бил хлыстом по лицу. К концу речи лица их были залиты кровью.
Закончил Цорн тем, что с провинившимися будет поступлено по приказу фюрера. Никто не видел казни. Все пятеро исчезли. Их увели в хвойную чащу, начинавшуюся сразу же за лагерем, и что с ними стало – неизвестно.
Люди не раз исчезали таким образом. Это случалось с теми, кто был неугоден обер-палачам. Против фамилии такого человека Цорн ставил за каждый проступок минус. Наберется дюжина минусов – глядишь, и нет человека. Ни в списках, ни на работе, нигде. Никто никогда не находил его трупа в лесу. Никаких следов!
По слухам, штрафников уводили в подземелье, под «Россомаху»…
В числе пятерых, бежавших тогда и погубленных фашистами, была одна русская девушка. Цорн в своей речи отозвался о ней как о провинившейся особо. При этих словах девушка вдруг выпрямилась и крикнула что-то. Ей тут же зажали рот и увели.
– А как она выглядела, эта девушка? – перебил я Бахареву.
– Обыкновенная девушка, как мне говорили. Худенькая. Впрочем, там все были худенькие. Называл ее Цорн по номеру… Высокая. Светлые волосы. Больше, по-моему, никаких примет мы не получили, хотя интересовались ею. Что с вами?
– Ничего, – проговорил я, проводя ладонью по лбу. – Продолжайте, пожалуйста.
«Спокойно, Тихон, спокойно, – сказал я себе. – Мало ли на свете высоких, светловолосых девушек!»
Но странное дело, Бахарева стала вдруг ближе мне. Вообще я не склонен раскрывать душу мало знакомому человеку, а тут, неожиданно для самого себя, сказал:
– Видите ли, здесь воевала моя дочь, Татьяна Аниканова… Она не вернулась из разведки…
– Простите, что я…
– Нет, ничего. Продолжайте, пожалуйста.
– Мы все потеряли близких. Правда, у меня семьи нет, так жизнь сложилась… Но я понимаю вас.
Она участливо коснулась моей руки.
– Что же крикнула она? Та девушка? – спросил я. – Так и неизвестно?
– Мы старались выяснить. Будто бы девушка крикнула: «Доживете до воли, так передайте, что на „Россомахе“»… Ей не дали кончить.
Что же на «Россомахе»? Пленница, видимо, что-то обнаружила, знала что-то важное. Она несла известие нашим и не хотела умереть, не выполнив своего долга. И крикнула, обращаясь к тем, кто, может быть, выживет и вырвется на свободу.
– Партизаны, наверно, обсуждали это событие, строили предположения? – поинтересовался я.
– Да, мнений было много, – сказала Бахарева. – Большинство сходилось на том, что она знала систему оборонительных сооружений «Россомахи». Или какую-нибудь особенность их.
Много позже партизаны помогли бежать из лагеря пленному летчику. В отряде он рассказал, что разговорился однажды со стражником – немцем. Онезорге – кажется, так звали стражника – сказал, что передал девушке перед ее побегом один предмет. Если летчик уловил правильно – кисет. Этот кисет у нее не нашли, когда схватили ее, значит, она успела передать его кому-то из товарищей. И теперь, мол, кисет, надо надеяться, за линией фронта.
– А что еще он сказал летчику?
– Пусть-де русские не думают, что все немцы фашисты. Это летчик хорошо понял.
– Кисет? Может, в нем что-нибудь было спрятано? Послушайте, – вдруг воскликнул я, – случайно к Лямину он не попал? Ведь Лямин был награжден за доставку нашему командованию ценных сведений. Не вместе ли с этой группой он бежал?
– Не знаю. Не спрашивала. Да и летчик, может быть, напутал просто…
– Онезорге, – произнес я. – Любопытная фамилия. Онезорге по-нашему – Беззаботный.
Я вдруг испытал своеобразное чувство. Мне показалось, что я где-то встречался с Онезорге или слышал такую фамилию.
Но память ничего не подсказала мне.
«В кисете могла быть схема, скатанная в комок и спрятанная в табаке, – подумал я. – Схема „Россомахи“. Девушка, хоть и передала кисет товарищу, опасалась, вдруг и он не дойдет. И крикнула всем…»
– Вы поговорите с Ляминым, – предложила Бахарева. – Я ведь рассказываю со слов других, а он, может, в курсе сам… Поговорите непременно.
Я уже решил сделать это. И не откладывая. Но сперва мне хотелось узнать о нем и его жене побольше.
– Итак, Лямин и Шапошникова поженились, – сказал я. – Слыхал я об этом. И как же они живут? Счастливы?
– Более или менее, – усмехнулась Бахарева. – Ленка ревнует его дико. И в рыбачество ударилась на этой почве, вы видели. Он, конечно, не без греха, заглядывается на молоденьких, как все вы, мужчины… В Доме культуры ансамбль песни и пляски, кружки кройки и шитья, – представляете, как Ленка переживает. Ужас! Но он от нее не уйдет.
Бахарева болтала, добродушно посмеиваясь, и я не удерживал ее. Вдруг выплывет что-либо, чего мы еще не знаем.